17

— Я рада, что вы оба не из тех, кто посвящает друзей в свои любовные истории. — закончила Оливия.

— Чтобы не выбирать, если что? — поняла я.

— Чтобы не вмешаться. Чтобы не сболтнуть лишнего: друзья и возлюбленные доверяют друг другу разные вещи. И чтобы не выбирать, да. Когда я поняла, что Родерик — тот парень, который задарил тебя артефактами, я разозлилась на него, потому что все это виделось очень неприглядно, прости.

— Ничего, я понимаю. — На самом деле я чувствовала себя ужасно неловко, говоря о Родерике. Как будто действительно вмешивала в наши отношения третьего, пусть не участника, но зрителя. Зря я проболталась о нем. Надо почаще напоминать себе принцип вдовствующей императрицы. Никогда не жалуйся. Никогда не оправдывайся. И не болтай лишнего.

— А потом я увидела, что с ним творилось, когда он узнал о твоем аресте. Не знаю, что будет потом, но сейчас ты ему очень дорога. И это все, о чем я могу тебе сказать.

— Спасибо, — выдохнула я. Он в самом деле волновался за меня! — Это уже очень много. И спасибо, что не обижаешься на мое молчание.

— Не за что, — улыбнулась она. — Но мы говорили о Корделии. Скандал уже…

Оливия ойкнула, осекшись на полуслове. Я проследила за ее взглядом, и сама подпрыгнула, увидев за окном лицо — это на третьем-то этаже! Впору поверить в призраков — на мой взгляд, на стене совершенно не за что было зацепиться, а дерево, что мне показывала Дейзи, росло ярдах в десяти от нашего окна.

В следующий миг я узнала Зака. Рванулась к окну, выскочив за купол тишины — и услышала негромкий, но равномерный стук в дверь. Распахнула створки, подхватив парня за шиворот. Оливия убрала тишину.

— Так я и думал, что вы секретничаете и ничего не слышите, — пробурчал он. — Открывайте, пока наши там не спалились.

Соседка распахнула дверь. За ней оказались Дейзи и Селия, а за их плечами маячили еще две высоченные и совершенно мне незнакомые девицы. Я ошарашенно уставилась на них. Мигнула магия. Догадавшись, я заглянула под иллюзию и согнулась от хохота.

— Нори, все в порядке? — забеспокоилась Оливия, обернулась к двери и тоже рассмеялась — иллюзия слетела, явив Зена и Алека.

— Хорош ржать! — прошипел Зак, торопливо затаскивая парней в нашу комнату, закрыл дверь. — Вот теперь можете снова тишину накладывать.

— У меня лучше есть. — Алек вытащил из кармана голубоватый дымчатый кристалл. — В начале года Род уступил как староста старосте. Всю комнату накроет, можно хоть танцы устраивать, никто не прибежит.

— А где он сам? — поинтересовалась я.

Родерик

Он оставил Нори на попечение Оливии, вышел за ворота. В это время рядом с университетским кварталом извозчика было не поймать: все они давно уже выучили, что сегодня выходной. До обеда был смысл караулить тех, кто направлялся в город, но сейчас, когда ворота скоро закроются, все, кто хотел уехать из университетского квартала, уже уехали. Где-то через час можно будет поймать тех, кто привез студентов, не имевших жилья в городе и спешащих в общежитие. Но пока проще пройти пешком пару кварталов туда, где вечерами кипела жизнь, и экипажи то и дело подвозили людей к кофейням — не просто же так аптекарскую улицу давно переименовали в кофейную.

Пока он шел по улице, возникла еще одна мысль. Родерик глянул на часы и прибавил шагу. Через четверть часа он дернул колокольчик у двери с надписью «Агентство Эджертона». Секретарь, пряча досаду — до закрытия оставались считанные минуты — провел его в кабинет, где навстречу поднялся хорошо одетый молодой человек и воскликнул:

— Род? Какими судьбами!

— Привет, Дар. Хочу разузнать кое-что, — сказал Родерик, опускаясь в кресло и принимая у секретаря чашку с чаем.

С Даррелом Эджертоном они заканчивали боевой в один год. Родерик вернулся учиться, теперь уже на целителя, а Дар решил применить на практике кое-какие специфические знания и процветал, разыскивая компромат на неверных жен — или мужей, смотря кто закажет. А также в рамках закона отыскивая пропавших и занимаясь прочими щекотливыми делами.

— Самому лень бегать? — хохотнул Дар.

— Зачем ноги сбивать, когда можно заплатить? — в тон ему ответил Родерик. — Тем более, что ты в таких делах всегда был лучше.

Сыщик стал серьезным.

— Род, я ведь раскопал, кто ты на самом деле. Почему ты пришел ко мне и готов платить, когда наверняка есть те, кто подхватится по щелчку пальцев и принесет тебе все что надо на блюдечке с золотой каемочкой?

Родерик улыбнулся.

— Потому что это личное дело и оно не касается тех, кому еще принесут эти сведения.

Даррен всегда был умным парнем, и секретарь его тоже наверняка умеет молчать, не то что у декана международников. Но кое о чем не стоит говорить вслух.

— Рассказывай.

— Мне нужно узнать, не покупала ли одна барышня крысиный яд в течение последних десяти дней. Скорее всего, в лавке где-то недалеко от университета, но, возможно, и в городе.

— Описывай.

— Я нарисую.

Как и всех детей знати, Родерика учили рисовать, музицировать и слагать стихи. В кои-то веки хоть одно из умений пригодилось.

Дар протянул ему лист плотной бумаги и карандаш.

— Барышня, не девушка? — уточнил Дар.

— Барышня. — Кивнул Родерик, не отрываясь от рисунка.

— Тогда она могла послать кого-нибудь.

— Вряд ли. Ей не нужны были свидетели. И если найдешь лавку, запиши все, что скажет лавочник, и пусть подпишет.

— Ты и сам прекрасно знаешь, что он скажет — барышня покупала мышьяк исключительно в косметических целях. Потому что на настоящие зелья, с магией, у нее не хватило денег.

Среди состоятельных горожан и даже, как ни странно, знати, бытовало мнение, что умывание раствором мышьяка делает кожу белее. И сколько целители ни твердили, что отбеливать-то отбеливает, только результат может быть в прямом смысле убийственным, предрассудки сохранялись.

— Наверняка именно так она и скажет, — кивнул Родерик.

Он вернул портрет, не слишком тщательно выполненный, но Корделия узнавалась легко, добавил:

— Волосы рыжие, глаза серые с зеленоватым отливом. Веснушки выводит, но они заметны. Барышня эта — одна из лучших студенток целительского, и уж собрать мазь для белизны кожи она может и без мышьяка.

— Понял, — кивнул Даррел. — Что-то еще я должен знать?

Родерик коротко изложил ему суть дела.

— Понял, — повторил Дар. — Если она сама покупала яд, то найду. Но если все же посылала кого-то… — Он развел руками.

— Когда мне зайти?

— Завтра до вечера я пришлю тебе отчет. Все так же, мужское общежитие университета?

— Да, пусть передадут старосте целителей.

— Высоко взлетел, — расхохотался Даррел. — Счет будет в письме.

Выйдя из агентства, Родерик велел извозчику ехать к дворцовой площади.

На месте расплатился, вышел из экипажа. Обошел сад и нырнул в калитку, тщательно скрытую от несведущих людей иллюзией и охранными заклинаниями.

«Твой отец говорит: поднимайся на крышу. Полетаем».

Полетаем! От волнения сердце забилось чаще.

«Передай, что я сначала повидаю маму и тут же поднимусь».

«Ирма говорит, она тоже на крыше».

Родерик сбился с шага. Во время оборота одежда разлеталась в клочья — слишком разными были тела человека и дракона. Предстать перед матерью в том виде, в котором он появился на свет…

«Ирма говорит, что она просто будет рада встретить тебя. Полетаете без нее,» — хихикнул Сайфер.

«До чего ж ты ехидный!» — не удержался Родерик, отвечая не на слова, но на интонацию.

«Весь в тебя».

Он прибавил шагу, потом пустился трусцой. «Бегущий император в спокойные времена вызывает смех, во время прорыва — панику,» — говаривала бабушка, стараясь привить ему манеры. Но Родерик не был императором и теперь никогда им не будет. Напряжение, скопившееся за день, и нетерпение требовали выхода, поэтому он пронесся через сад, не обращая внимания на удивленные взгляды гвардейцев, взлетел по лестнице, перескакивая через две ступени. Подхватил мать в объятья.

— Я очень рада, что чудо все же произошло, Дик, — сказала она, отстраняясь. — И буду рада, если, вернувшись, ты расскажешь мне, как это случилось. Заодно расскажешь, и зачем я ездила в тюрьму.

— Лерой был так расстроен, что, я думал, опять придется отказывать ему в отставке, — усмехнулся отец, тоже обнимая Родерика. — А Кассия принесла прошение об отмене допросов с пристрастием и собирает сторонников, чтобы вытащить этот вопрос на заседание совета. Наделали вы с Сайфером шума, и мне тоже интересно, что происходит.

— Расскажу, — пообещал Родерик, нетерпеливо поглядывая в темнеющее небо.

— Что ж, тогда оставляю вас с вашими мужскими разговорами, — рассмеялась мать.

Родерик взялся за пуговицы куртки. Кажется, он никогда в жизни не раздевался так быстро — даже если торопился нырнуть в постель, где уже ждала обнаженная прелестница. Сайфер радостно взвыл. Мир мигнул и вернулся — совсем другим. Небо засияло переливами звезд, которые, казалось, затмили своим светом огни фонарей внизу, проявили из теней очертания домов.

Он задрал голову к небу, торжествующий рык рвался из глотки.

«Эрвин говорит — уймись, не пугай людей,» — с сожалением сообщил Сайфер.

«Тогда полетели. Туда, где некому пугаться».

Развернулись крылья, поднимая его в воздух. Рядом качнулась, раскинув руки, человеческая фигурка, упала с крыши, но не затерялась в кронах дворцового сада, а затуманилась, чтобы спустя миг стать огромным золотым драконом. Родерик на миг позавидовал отцу — сам он не рискнул бы вот так броситься с крыши, уверенный, что его подхватят драконьи крылья.

«Ну и зря. Один раз я тебя подвел, больше такого не будет».

Родерик прогнал воспоминание о падении — нескольких секундах смертельного страха, показавшихся вечностью.

«Тебе тоже тогда досталось. Я тебя ни в чем не виню».

«Я себя виню».

Он не стал отвечать — Сайфер и без того знал, что и Родерик винил себя. Восемь лет назад шестнадцатилетний наследник во время прорыва изначальных тварей призвал дракона. Призвал, наплевав на опасность — он бы погиб, если бы не хватило сил завершить ритуал или если бы в его душе не нашлось той искры, что порождала дракона. И вместе с новорожденным драконом ринулся в бой, который едва не закончился плачевно для них обоих: тяжелораненый дракон исчез прямо из воздуха. Исчез, чтобы замкнуться в себе на целых восемь лет, и вернулся лишь теперь[1].

Как бы ни сложилось у них с Нори, он всегда будет ей благодарен за одно это.

«Ей не благодарность от тебя нужна. И только попробуй…»

«Это я уже слышал».

Он — или Сайфер, сейчас Родерик не понимал, кто из них на самом деле управляет телом —устремился вверх. Выше и выше, к самим звездам, туда, где обжигает холод и нечем дышать — но сейчас ему не нужно было дышать. Туда, откуда уже не разглядеть огни городов, зато прекрасно виден свет солнца, укатившегося за горизонт, и одновременно — непроглядная тьма с другого края земли, где уже царит ночь.

Сложив крылья, он упал. Воздух засвистел, расступаясь перед ним, страх сжал грудь, но Родерик знал: если он сейчас уступит этому страху, никогда не осмелится взлететь снова. И он падал и падал, пока однотонная прежде земля не рассыпалась на квадратики вспаханных полей и пышные щетки лесов. Пока опять не засияли фонари столицы, огоньки придорожных имений и дальше — светлое пятно другого города. Снова развернулись крылья, заставив его описать крутую дугу.

«Еще!» — выдохнул Родерик.

Сайфер торжествующе расхохотался и опять понесся к звездам, чтобы потом ринуться вниз. ______________

[1]. Подробнее об истории Родерика и его дракона — в рассказе «Запасной вариант»