35

Лианор

Она вздрогнула.

— Откуда…

— Знаю, — кивнула я. — Знаю и, что он был старше тебя. Намного старше, но все равно интересный. Соседские парни ему и в подметки не годились. Такой представительный господин обратил внимание на дочку хозяина кофейни. Представительный и обходительный — так красиво ухаживал…

Ее лицо окаменело, а я продолжала:

— Он ведь не сказал, что женат. Что его жена ждет первенца, беременность протекает не слишком хорошо, и целитель запретил супружескую жизнь.

Господа воспринимают прислугу чем-то вроде мебели. А у слуг есть уши. И языки. Особенно когда у них накопились счеты к бывшим хозяевам. Тот человек, которого Родерик попросил разузнать, нашел тех слуг.

— А у мужчин есть потребности. — Я усмехнулась при этих словах, вспомнив Оливию с ее «прихоть, в которой они не привыкли себе отказывать». — Чистая девочка, которая смотрит восторженным взглядом и ловит каждое слово — куда приятней профессиональной содержанки. К тому же сам процесс… охоты. Соблазнения. Отдельное удовольствие.

Это объяснила мне Оливия — откуда она, моя ровесница, знала подобные вещи? Наверное, Кассия была с ней откровенней, чем обычно бывают матери подрастающих дочерей. Я едва не разревелась тогда, поняв, что моя мама была для барона даже не мимолетным увлечением. Всего лишь игрушкой.

Хотелось плакать и сейчас. Может, зря я напоминаю ей об этом. Но я хотела, чтобы мама поняла — я знаю все и не отвернусь от нее, как остальные. Я сама могла бы оказаться на ее месте, будь Рик таким же, как старший Вернон. Мне повезло, ей — нет, вот и вся разница.

— А потом у него родился сын. Наследник и надежда. Опора в старости. — Пожалуй, прав Родерик — боги отомстили барону. Пусть не так, как хотелось бы мне, но все же… — И беременная любовница стала не нужна.

— Хватит, — прошептала она.

— Я знаю и то, что ты не сразу отдала меня в приют. Сперва надеялась, что барон все же примет ребенка, иначе бы не пришла к нему в дом. Потом — что родители простят или получится найти хоть какую-то работу. Может, кормилицей… Но ничего не вышло.

— Молоко пропало. — Она опустила голову, грязные пряди упали на лицо, закрывая его. — Пришлось…

Я кивнула, изо всех сил пытаясь не разреветься.

— А родители не пустили в дом дочь, опозорившую семью, даже когда ты избавилась от ребенка.

Хотела бы я посмотреть в глаза своей бабке — но она умерла несколько лет назад от тифа. Дед после ее смерти сдал, кофейня ушла с молотка за долги. Может быть, я загляну к нему… когда буду уверена, что не спалю дотла то, что осталось от его квартиры. Загляну, чтобы спросить — доволен ли он своей жизнью? Считает ли, что прожил ее не зря? Старший сын, женившись, уехал из столицы и лишь пишет изредка, младший погиб в пьяной драке, еще четверо детей умерли во младенчестве. Дочь могла бы остаться рядом — но он сам прогнал ее.

Мама расплакалась. И я обняла ее, прижала к себе, сама глотая слезы.

— Все, — прошептала я, гладя ее по спине. — Все кончилось. Ты больше не одна.

Она затрясла головой, отталкивая меня.

— Не надо. Не позорь себя таким родством.

Я представила, как мы, должно быть выглядим со стороны. Грязная нищенка — правду говоря, мне и сейчас хотелось дышать через раз — и «барышня» в студенческом мундире. Но мне было плевать. Грязь можно смыть. Лишь бы душа осталась чистой.

— Я опозорила бы себя, отказавшись от такого родства. — Я встала и протянула руку. — Пойдем домой.

— Домой? — не поняла она.

— Моя мама не будет жить на улице, и обсуждать тут нечего.

— Нет. — Она снова затрясла головой. — Я не сплю на улице, за медяк можно остаться в ночлежке, и…

Ночлежка! Слышала я про эти ночлежки. Подвал, заставленный нарами, так чтобы только-только проход между ними оставить, грязь, вонь и духота.

— И в ночлежке ты тоже ночевать не будешь, — сказала я. — Хватит. Я сняла тебе комнату. Она маленькая, но…

— Откуда у тебя деньги? — вскинулась она. — Тот хлыщ дал? Хочешь кончить, как я?

Я вздохнула. Пришлось напомнить себе, что мама просто беспокоится за меня. Она беспокоилась, даже когда не знала, кто я, а теперь и подавно. Кажется, собираясь позаботиться о ней, я кое-что не учла, но что ж теперь…

— Я — маг, — постаралась я сказать как можно мягче. — А магу заработать не так сложно.

Незачем ей знать, откуда у меня деньги. Скажет еще, что ничего ей от барона не надо. Я бы и сама у него ни медяшки не взяла — для себя, но моей матери он задолжал восемнадцать лет бед и унижений. Если надо — я бы не погнушалась и нож к его горлу приставить, требуя денег.

Как бы и в самом деле не пришлось идти к нему на поклон. Того, что у меня осталось, хватит оплатить квартиру на сезон, и останется немного на еду на первое время. А потом? Если не получится с артефактами?

Потом и буду думать.

Мама смерила меня подозрительным взглядом. Я постаралась сделать настолько невинное лицо, насколько возможно. Хорошо, что мы мало знакомы. Госпожа Кассия бы уж точно меня раскусила. Но мама только спросила:

— Ты правда маг?

— Как бы меня взяли в университет без магии? — ответила я вопросом на вопрос.

— Куда я пойду с тобой? Ты посмотри на себя. И на меня. Да меня погонят из приличного дома.

— Не погонят. — Я подняла с пола плащ. Встряхнула его как следует — хорошо что ради визита императора в университет последние пару дней тучи над столицей разгоняли и брусчатка была пыльной, но сухой.

Такие плащи выдали всем студентам как осеннее обмундирование, и большая часть уже облачилась в них. Но боевики, привыкшие носиться по утрам полуголыми — и я в том числе — продолжали щеголять в кителях.

— Извини, я не могу подарить его тебе. Только дойти до дома, чтобы никто не прицепился.

Она встала, протянула руку и уронила ее, так и не коснувшись плаща.

— Не надо. Я тебя бросила, а ты…

Я вздохнула — который раз за это утро. Хоть умом я понимала, что мама может меня прогнать, и опасалась этого, воображение все равно рисовало какие-то благостные картинки из слезливых романов. Воссоединение семьи, родные люди… На деле же рядом со мной была совершенно незнакомая женщина, и хотя мое сердце действительно было полно сострадания и надежды, говорить о любви — и безграничном терпении, которое за ней следует — не приходилось.

К тому же сейчас я чувствовала себя так, словно это не она моя мать, а я — взрослая рядом с растерянной девочкой. Девочкой, что много лет получала только пинки, и в конце концов решившей, что ничего другого не заслуживает. Ведь мир справедлив и каждому воздается по заслугам, не так ли?

Может быть, это пройдет. Она отогреется, я узнаю ее получше и смогу полюбить. Но сейчас, раз уж из нас двоих взрослая я, придется мне и дальше побыть взрослой и набраться терпения.

— Иногда чтобы спасти, нужно отпустить. Если молоко действительно пропало, ты спасла меня, отдав в приют. — Произнесла я так мягко, как только была способна. — Ты позаботилась обо мне, как могла. Теперь моя очередь заботиться о тебе.

Я накинула ей на плечи плащ, застегнула фибулу. Если надеть капюшон и придерживать полы изнутри, то никто и не разглядит особо, что там, под плащом. Повторила:

— Пойдем домой.

Она помедлила, но все же двинулась следом.

— Тут далековато, — зачем-то стала оправдываться я. — Но в центре…

— Понимаю, — перебила меня мама.

Мы молчали, и молчание это было не тем теплым знаком доверия, как случалось между мной и Родериком, а неловким, тягостным. Наверное потому, что мы совсем не знали друг друга.

— Расскажи о себе. — попросила она. — Как ты жила все это время?

— Хорошо, — обрадовалась я. — Приют барона Аллеманда — лучший в столице и…

— Хоть что-то я выбрала правильно.

— Ты выбрала правильно, — подтвердила я. — Госпожа Кассия, душевный практик приюта — подруга самой императрицы, и многие жертвуют в приют, желая подлизаться к ней.

Мать усмехнулась, а я продолжала:

— Я ни в чем не нуждалась все это время. И подъемные дали хорошие.

Говорить о том, что я спустила половину в первый же день, пожалуй, не стоило. Как и о том, что мой нынешний образ жизни обходился куда дороже, чем тот, на который были рассчитаны подъемные.

— Подруга императрицы, значит… Важная, поди, птица!

Пожалуй, и рассказывать о том, что моя лучшая подруга — дочь этой «важной птицы» и министра, не стоило.

— Если так щедро жертвуют, можно и поделиться, и себя не обидеть, — сказала мама.

Пришлось напомнить себе, что трудно оставаться справедливым к тем, от кого пострадал. Для моей матери теперь вся знать была на одно лицо — пресыщенное, омерзительное. Не считающее тех, кто ниже, за людей. Я видела разницу между Оливией и Корделией. Между Феликсом — хоть наше знакомство и началось с драки — и Бенедиктом. Но мать сейчас не переубедишь. Может быть, потом…

Слишком много накапливалось этих «может быть». Но что я хотела, на самом деле? Кассия, будь она сейчас рядом, сказала бы, что даже подобрать кошку с улицы — ответственность и забота. Справлюсь. Должна справиться.

— Сейчас я тоже ни в чем не нуждаюсь, — продолжала я. — Живу на всем готовом.

— Я слышала, учиться в университете очень дорого. Кто платит за тебя?

Пришлось рассказать ей, что такое императорский грант, и почему корона тратит немалые деньги, чтобы выучить магов из простонародья.

На самом деле империи нужны были не только боевые маги. Погодники, чтобы засухи не губили урожай и не приходилось потом бороться с голодом. Землемеры — искать новые месторождения железа, золота, драгоценных камней и прочего, что скрывает земля, и без чего не выплавить сталь или не сделать артефакт, что не разрядится десятилетия. Не говоря уж о целителях и алхимиках, которых жутко не хватало за пределами столицы. А знать по-прежнему жила со своих земель и не торопилась наниматься на службу.

— Хоть какой-то толк есть от этих зазнаек, — буркнула мать, выслушав меня. — Но все равно им не верь. И от того хлыща держись подальше.

Я промолчала. Спорить не хотелось, но и притворно соглашаться не годилось. К счастью, мы уже подошли к дому.

— Вот, — с радостью сменила я тему. — Здесь ты будешь жить.

Внутри снова что-то противно сжалось. Вдруг маме не понравится?

— Вход с улицы? Не черный? — каким-то странным тоном спросила она.

— Да. — Я открыла дверь, пропуская ее вперед. — Выход во двор тоже есть. Там дрова хранят, сараи всякие… ну, как обычно. Я покажу.

Она кивнула, продолжая оглядываться, и выражение ее лица мне не нравилось. Наверное, я все сделала неправильно.

Стараясь не показывать своего волнения, я провела маму по коридору, показывая, где что. Остановилась у комнаты.

— Такой замок сорвать ничего не стоит, — проворчала она.

Замок и в самом деле был навесной, на петлях. Выглядели они хлипковато. Подцепи ломиком или даже хорошим ножом — и заходи кто хочет.

Может, попросить Родерика, чтобы научил делать магический замок и ключ к нему? Такой-то явно никто сходу не сломает. Но я еще артефакты создавать не пробовала, простейшие зачарования на уроках не в счет.

Сделав вид, будто меня вовсе не задело ее замечание, я протянула маме ключи.

— Это теперь твой дом. Открывай сама.

Попасть в замочную скважину ей удалось не сразу. Замок провернулся бесшумно — хозяин этого дома действительно следил за своим имуществом.

Мама зашла внутрь, я следом за ней. Остановилась у двери, наблюдая, как она ходит по комнате. Как потрогала стол, попытавшись его шатнуть, но он стоял крепко.

Я сама оглядела комнату, словно видя ее впервые. Маленькая. Голое окно без занавесок. Вид на двор — квартиры с окнами на улицу были дороже, и я пожадничала, не став доплачивать за вид из окна.

Я все сделала не так.

— С ума сойти, — прошептала мама. — Погладила одеяло, ткань, покрывающую подушки.

— Я не успела сшить, — сказала я. — Только купила. Но я…

— Я уже забыла, как это, — сказала она и расплакалась.