36

— Я принесла одежду, — сказала я, когда она успокоилась. Вынула из сумки платье, которое носила как домашнее. — Оно латаное, но…

Почему-то было мучительно стыдно, что я хотя бы к старьевщику не сходила, не подобрала что-нибудь без заплат.

Мама взяла его, медленно-медленно. Спрятала лицо в подол платья, а когда снова подняла голову, в глазах стояли слезы.

— Сама-то ты в чем осталась?

— У меня есть что надеть, не беспокойся.

Штаны с рубахой и курткой — в которых я ушла из приюта и носила полдня до того, как выдали форму. Мне хватит, а маме надо что-то приличное. Сейчас на ней было множество вещей, надетых одна на другую для тепла, но я не могла толком даже понять, что это за ткань, не говоря о цвете и крое.

— И форма. — Я одернула полы кителя. — Говорю же, живу на всем готовом.

Мама расправила платье на кровати, погладила подол.

— Как я это надену? Я же… — Она оглядела себя с явным смущением.

— Мыло я тоже принесла. И полотенце. Сейчас призову воду, и ты помоешься.

— Призовешь? — переспросила мама.

Бочка для воды у двери пока была пуста.

— Ну да. Колодец во дворе, потом я помогу ее натаскать, но так быстрее.

А я уже наловчилась работать с этим заклинанием. Конечно, в общежитии не надо было спускаться во двор, чтобы принести воду, артефакты в мыльне и постирочной работали исправно. Но это же надо было идти куда-то, тащить ведро… Проще призвать.

Что я и сделала. При виде того, как бочка наполняется водой, взявшейся словно бы из ниоткуда, у матери округлились глаза. После этого я призвала воду в медный кувшин, сжала его в ладонях. По-хорошему нужно было согреть всю бочку, и, наверное, у меня даже хватило бы сил, но бока ее были деревянными, и я боялась, что если неправильно направлю силу, подпалю ее.

Я вылила кувшин кипятка в бочку, сотворила еще.

— Ты… вы… Не надо, госпожа, не утруждайтесь, — сказала она.

— Мама, ты с ума сошла? — От неожиданности я едва не выронила кувшин. — Какая я тебе госпожа?

— Может быть, вы просто решили посмеяться над старой нищенкой? Не может быть, чтобы у меня…

Магия. Похоже, там, на улице мама, хоть и поверила, что я действительно маг, но как-то… не осознала, что ли. Одно дело слышать, другое — видеть своими глазами, пусть даже простейшие бытовые заклинания, которые среди старшекурсников за «настоящие»-то не считаются.

Маги — дворяне, все поголовно. Просто потому, что незаконных детей вроде меня некому учить. Если бы мне не наняли наставника в приюте, магия бы либо исчезла через какое-то время, либо я однажды убила бы себя, потратив слишком много силы.

— Не может быть, чтобы у меня на самом деле… — Она снова не договорила.

— Раз уж ты дала мне господское имя, приходится соответствовать, — неловко пошутила я.

Но мама по-прежнему смотрела на меня недоверчиво. Вздохнув — который раз за этот вечер — я вытащила из сумки бумаги.

— Ты грамотна?

— И читать, и считать умею, — обиделась она. — Мои же кофейню держали, и к господам меня выпускали, пока… — Она осеклась.

— Извини.

Я развернула бумаги.

— Смотри, вот моя грамота на жительство. Лианор Орнелас. Фамилию я придумала, но это неважно. Это я. Вот договор о найме. На сезон, до весны. Лианор Орнелас отвечает за состояние жилья и за то, что жилица, Маргарет, дочь Роберта, — фамилии у мамы не было, как у почти всех простолюдинок, — не будет чинить безобразия. Еще есть расписка, что я заплатила за месяц, и обязуюсь в течение недели оплатить жилье до конца сезона, то есть до весны. После этого хозяин даст домовую книжку, где записывают плату, и он вклеивает марки, подтверждающие, что он платит налоги за жильца. Я отдам тебе эту книжку, чтобы ты могла предъявить ее, если что.

Она вздохнула, обхватив себя руками за плечи.

— Мне все время кажется, что это сон. Или что я заболела и брежу.

Я обняла ее.

— Это не сон. Твоя дочь выросла и может о тебе позаботиться. И я тебя не брошу, пока жива.

Она вытерла глаза рукавом. Мои тоже были на мокром месте. Кажется, сегодня я наревусь на пару недель вперед.

— Давай, я помогу тебе промыть голову, — сменила я тему.

Волосы у нее были, пожалуй, длиннее чем у меня, правда, косу не переплетали, кажется, несколько дней.

— Я справлюсь. У меня даже гребень есть. И вшей нет, ты не думай. В Летнем саду много ведьминой травы[1], а зимой я покупаю керосин. — В ее голосе прозвучало нечто вроде гордости.

— Хорошо. — Я улыбнулась ей. — Тогда я пока сбегаю к старьевщику. Тебе нужно будет теплое платье, и плащ, и чулки, и домашняя утварь…

— Сапоги у меня почти новые. — Она приподняла подол. — Какая-то барышня днем подарила. Мехом подбиты.

Сапожки в самом деле выглядели почти ненадеванными, без заплат.

— Сказала, ей трут, и ни один сапожник не смог исправить. И чулки подарила, почти нештопанные. Милая такая барышня, светленькая, тоненькая…

Оливия? Да нет, не может быть. Когда бы она успела сегодня? Да мало ли в столице светленьких тоненьких барышень.

— И одежду я постираю. Прокипячу, вон, в тазу на печке, и сгодится. Ты и так на меня потратилась.

— Все равно нужна посуда, и еще постель застелить, и…

Голова кругом идет, честное слово.

— Тогда погоди.

Она завозилась в своих лохмотьях. Высыпала на стол горсть мелочи. Потом достала тканевый узелок, развязала его.

— Вот. Это сегодня за день насобирала. Ты не думай, я обузой не стану.

Я растерянно посмотрела на нее, потом на деньги. Так сразу и не поймешь, много ли — россыпь самых мелких медяшек.

— Мама, я не хочу, чтобы ты просила подаяние.

— Я поняла, — кивнула она. — Я не буду тебя позорить, правда. Но это — возьми, не обижай меня. Не хочу у тебя на шее сидеть.

Пришлось взять.

У старьевщика я купила плащ, и теплый платок, пару чулок и шерстяную нижнюю юбку. Чайник, кастрюльку, сковородку, пару мисок, две чашки, кухонный нож, полдюжины свечей. Еще нитки и иголки — мама просила, чтобы зашить ее одежду. На мой взгляд, то, что было на ней, проще сжечь, чем зашить, но спорить я не стала.

— Вы на паперти, что ли, это набрали? — фыркнул старьевщик, когда я развязала узелок с мелочью.

— Да. — Я ответила без тени улыбки, но он расхохотался.

Конечно, этого не хватило, чтобы расплатиться, и я добавила свои. В мелочной лавке по соседству купила на первое время круп, хлеба, масла и чай. Надо было бы еще хоть курицу какую взять, но мясная лавка закрылась, хозяин распродал на сегодня весь свой скоропортящийся товар.

В итоге набрался здоровенный мешок, который я кое-как дотащила до квартиры.

— Зачем? — ахнула мама. — Ты же пирог принесла, вкусный. Мне хватит до завтра.

— А завтра еда сама в ларе народится? Ты обещала, что больше не будешь… — Я хотела было сказать «попрошайничать», но осеклась. — Просить милостыню. Так откуда возьмутся деньги на еду?

— Придумаю что-нибудь.

Она успела вымыться и переодеться. Удивительно, до чего наряд меняет человека! Совсем недавно передо мной было неопределенного возраста и пола существо, в котором лишь по косе и голосу можно узнать женщину. Сейчас, в моем платье, стало видно, какая она худенькая и хрупкая. Откормить бы… Завтра постараюсь вырваться пораньше, чтобы застать мясника.

Лицо на первый взгляд осталось прежним — вода не смыла многолетний загар, неровный, пятнами, и морщины — и в то же время изменилось. Стало мягче, расслабленней.

Пока меня не было, мама натаскала воды — хотелось обругать ее за то, что с мокрыми волосами выскакивала во двор, этак и простыть недолго — и растопила печку. Сейчас на этой печи в тазу отмокали ее лохмотья. Я мысленно поморщилась, представив, какой будет запах, когда вода нагреется.

— Давай я все же выброшу.

— Не твое добро, не тебе и выбрасывать, — огрызнулась она.

— Извини.

Мама посмотрела на меня и добавила уже мягче.

— В морозы поддеть все сгодится.

Я хотела сказать, что до морозов куплю ей еще нормальных вещей, и осеклась. После того, как я расплачусь с хозяином за остаток сезона, деньгам барона придет конец, а стипендии, даже новой, не хватит на двоих. Все же ее рассчитывали исходя из того, что еду и одежду студенту предоставляет университет.

Хоть бы получилось с артефактами! Но если не получится…

«Что-нибудь придумаю», — как сказала мама?

Как же Дейзи справлялась с парализованной матерью на руках? Справлялась и мне советовала не торопиться с работой до второго курса, чтобы не вылететь. Или по своему опыту советовала?

Сейчас-то она зарабатывала участием в боях. Что ж, не получится с артефактами, попрошу ее похлопотать за меня. Я оставила этот вариант на самый крайний случай — не потому, что боялась хорошей драки. Просто понимала: с моей комплекцией быть мне девочкой для битья. Это же не Бенедикту физиономию начистить. Долго я там не продержусь, никто не станет ставить на бойца, который постоянно проигрывает. Но, может, удача улыбнется, я ведь везучая. А там, глядишь, еще что-нибудь соображу.

Нет, не буду сейчас думать об этом. Дейзи выкрутилась, хотя ей пришлось куда хуже, чем мне. И я выкручусь.

— Извини, — повторила я. — Конечно, это твои вещи, и только тебе решать, что с ними делать. Помочь тебе с готовкой?

— Не стоит. — Она улыбнулась неожиданно светло. — Хочу проверить, помнят ли руки. Я любила готовить. Все мечтала, накоплю на кофейню…

Она осеклась. Лицо помрачнело.

Мечтала. А потом появилась я и вся ее жизнь пошла кувырком. И хотя я не виновата в том, что появилась на свет, все же…

— Будет у тебя кофейня. — сказала я. — Получу диплом, и с ним личное дворянство. А там служба и жалование. Наскребем тебе на кофейню.

Мама улыбнулась, но я видела — она мне не верит. Трудно верить кому-то после такого.

— «Личное дворянство», — передразнила она. — Мечтать-то, оно не вредно. Ты доучись сперва.

— Доучусь.

Я снова огляделась. Вроде все самое необходимое есть. Занавески-то забыла!

Ничего, куплю ткань, сделаю ей занавески. Главное, что мама теперь живет не на улице и ночует не в ночлежке.

Она порывисто шагнула ко мне, обняла.

— Спасибо… дочка. Спасибо за все. А теперь беги. Своих дел, наверное, полно.

В самом деле, уже собирались сумерки, пора свечу зажигать. А мне — бежать в общежитие и садиться за уроки. И еще, может быть, удастся увидеть Родерика…

— Я зайду завтра.

— Да что тебе каждый день мотаться? И без того… — Она оглядела комнату, и лицо ее снова стало растерянным.

Казалось, она не знала, что сказать. Я тоже не знала. Обняла ее на прощанье и выскользнула за дверь, в который раз за вечер пытаясь не разреветься.

[1]. Чемерица черная, народное средство от кожных паразитов.