Глава 14 · Добыча

След уходил вниз по склону к ручью. Ярек присел на корточки, потрогал край отпечатка пальцем и покачал головой. След был свежим, но зверь шёл спокойно, широким размеренным шагом, и по глубине вмятин тянул на матёрого быка в хорошей кондиции, но когда тебе навстречу в любой момент может выйти мана-зверь, ни в чём невозможно быть до конца уверенным — все же магия меняет живых существ. Борг глянул на следы через плечо сына и подтвердил кивком. Отряд двинулся по следу вдоль замёрзшего русла. Голые стволы берёз торчали частоколом между нами.

Лось увёл нас в сторону от первоначального маршрута, на юго-восток, через распадок с обледеневшими камнями, где приходилось ступать осторожно и цепляться за выступы и корни.

Ярек шёл впереди и считывал следы на ходу, время от времени оглядывался на отца и обменивался с ним короткими жестами. За время совместного промысла между отцом и сыном сложился собственный язык. Я ловил эти знаки и запоминал их, потому что охотники Ольховых Бродов работали руками иначе, чем Борг, и каждая новая деталь дополняла картину.

К полудню лось ушёл в подлесок за восточным гребнем, и Борг решил его не преследовать. Зверь вышел на чужую территорию, где охотники из Бродов промышляли редко и без разведки соваться туда не хотели. Увы, но бывает порой и такое.

Мы перевалили обратно через гребень и пошли по западному склону ниже, к долине, где снега было меньше и земля прогревалась сильнее на южной экспозиции.

Ярек поднял руку у пересохшего ручья, где каменистое дно проступало из-под тонкого наста, и отряд встал. Парень опустился на одно колено и склонил голову к следам на подмёрзшей грязи. Я подтянулся ближе и присмотрелся к отпечаткам.

Глубокие вмятины от копыт, с раздвоенным рисунком и бороздами по краям. Борозды оставили твёрдые роговые наросты, которыми скальные кабаны цеплялись за каменистый грунт. Вмятины продавили наст до самой земли, и десятки их наслоились друг на друга, затоптав русло ручья на несколько шагов. Стадо прошло здесь недавно, часа два-три назад, судя по тому, как края следов ещё не обветрились и не осыпались.

Браун присел рядом с Яреком и провёл пальцем по краю самого крупного отпечатка. Поднял голову, встретился глазами с Боргом, и между ними прошёл немой обмен. Кабаны зашли сюда далеко от привычных мест, слишком далеко, и оба охотника понимали, что это значит.

— Голов двенадцать, — Ярек выпрямился и понизил голос. — Может, больше. Один крупный, остальные мельче. Шли плотно, не разбредались.

Борг кивнул и повёл отряд вдоль следов. На ходу он перестроил людей в более плотный порядок. Луки и арбалеты перешли из-за спины в руки, копья легли на плечи наконечниками вперёд. Охотники подтянулись, и поход пошёл в тишине.

Я развернул Усиленные Чувства. Крупные тела давили на мёрзлую почву ритмичными ударами, и через переплетение корней и промёрзших капилляров до меня добирался глухой, но разборчивый сигнал. Стадо остановилось где-то впереди, за складкой рельефа, и кормилось, судя по рваному ритму копыт, которыми звери разгребали снег.

Я поднял руку и указал направление. Борг сверил его со следами, и разница составила от силы десяток шагов. В глазах охотника мелькнуло короткое удивление. Борг повёл отряд туда, куда указывали и следы, и моя ладонь.

* * *

Неглубокий распадок открылся за поворотом тропы. Его пологие склоны поросли редкими кустами можжевельника и клочьями пожухлой травы, пробивавшейся из-под снега. Посередине, на проталине, где солнце пригревало землю чуть сильнее, стадо скальных кабанов рыло мёрзлый дёрн мощными рылами и добиралось до корней.

Я пересчитал их дважды. Четырнадцать голов с подсвинками. Взрослые звери держались по краям и пропускали молодняк к кормовому участку. На дальнем конце проталины стоял вожак, и его было невозможно спутать с остальными.

Крупный секач, раза в полтора выше взрослых особей, с массивной головой. Каменные наросты образовали на ней подобие шлема, закрывавшего лоб и переносицу сплошной серо-бурой бронёй. Вдоль хребта, от загривка до крупа, тянулась гряда наростов помельче, и между ними проступали тусклые оранжевые отметины, где магия пропитала камень глубже обычного. Клыки торчали из нижней челюсти загнутыми серпами, длиной с моё предплечье, и обломанные от частого рытья кончики оставались острыми настолько, что вспорют лошадь от грудины до хвоста.

Система откликнулась панелью, развернувшейся перед глазами на фоне заснеженного распадка.

Объект: Скальный Кабан (секач-вожак).

Ранг: 3 (средний).

Состояние: Здоров. Ядро стабильно.

Третий ранг, серьёзный зверь. Этот кабан держал себя в силе: ядро работало, каменные наросты на его теле светились без рваных всплесков повреждённой маны. Мысленно я сравнил его с обезумевшим разрушителем четвёртого ранга, которого встретил осенью, казалось, вечность назад, и нашёл этого зверя управляемым. Остальные в стаде тянули на первый и второй ранг, молодняк и вовсе на нулевой, ещё не пробуждённый.

Борг и Браун отвели отряд за гребень распадка, где кусты давали укрытие, и рассредоточили людей жестами и кивками, по отработанной схеме. Четверо охотников из Бродов заняли дальний выход и перекрыли путь отступления стада на восток. Деревенские стали у южного склона, с арбалетами наготове. Борг с Брауном встали по центру, на прямой линии между собой и вожаком, и рогатина в руках Брауна легла на древко как продолжение кисти.

Я ушёл на правый фланг вместе с Яреком, чтобы, в том числе прикрыть паренька в случае чего. Позиция открывала обзор на всю ширину распадка, от проталины до каменистого откоса, где склон переходил в нагромождение валунов. Если стадо рванёт вбок в попытке обойти охотников с фланга, мы окажемся на пути.

Ярек снял лук с плеча, наложил стрелу и присел за кустом можжевельника. Его тело ушло в ту неподвижность, в которой живыми оставались только пальцы на тетиве. Я опустился рядом и чувствовал сквозь подошвы вибрацию земли от четырнадцати пар копыт, перемалывающих мёрзлый дёрн.

Браун выждал, пока ветер дул в нашу сторону, и подал знак.

Стрелы ушли первыми. Три лука отработали одновременно, и три зверя рухнули в снег с оперением в шее или за ухом, где шкура тоньше и кость не мешает наконечнику. Охотники из Бродов знали анатомию кабанов и били туда, где стрела валила с одного попадания, так, чтобы зверь не мучился. Звери осели тихо, подогнув ноги, и стадо отреагировало не сразу: падение сородичей в снег совпало с порывом ветра, притушившим звук.

А вот вожак отреагировал мгновенно. Он поднял тяжёлое рыло к небу и втянул ноздрями воздух. Каменные наросты вдоль хребта вспыхнули тусклым оранжевым свечением, и зверь бросился напролом, прямо на цепочку охотников, стоявших по центру. Охотники ждали броска в сторону, а получили лобовую атаку. За ним сорвалось всё стадо, с топотом, от которого задрожала промёрзшая земля.

Я опустился на колено и прижал правую ладонь к снегу.

Орнамент на предплечье вспыхнул, и мана ушла вниз, через кожу и промёрзшие слои почвы в корневую сеть, которая ждала внизу. Связь установилась в ту же секунду, плотнее, чем при стычке с волками, потому что корни под распадком переплетались гуще и глубже, питаемые влагой с двух склонов.

Гибкие лозы вырвались из-под снега в четырёх местах одновременно. У камней слева от распадка, где два кабана второго ранга набирали скорость, стебли обвили передние ноги ближайшего, рванули вбок и опрокинули зверя мордой в наст. Второй споткнулся о тушу собрата, потерял темп и получил арбалетный болт в бок от деревенского охотника, стоявшего на южном склоне.

У корней поваленной ели справа лоза поднялась веером и перегородила проход, и молодой подсвинок влетел в путаницу стеблей на полном ходу. Он бился и хрипло кричал, пока стрела Ярека не оборвала крик точным попаданием в основание черепа. Ещё один кабан попал в лозу под собственными ногами, и стебли захлестнули ему копыта. Двое охотников из Бродов подбежали с копьями и закончили дело.

Вожак прорвался далеко не сразу. Лозы обвили его задние ноги и натянулись, а зверь рванул вперёд с такой силой, что стебли лопнули с хлёстким треском и осыпались обрывками по снегу. Даже подземные корни не удержали массу и мощь, заключённую в этой туше третьего ранга. Но секач потерял разгон, и ровная линия его атаки сломалась. Ему пришлось набирать скорость заново на рыхлом снегу, где копыта проваливались и скользили.

Борг встретил его в шести шагах от центральной позиции. Рогатина вошла в сочленение между каменными наростами на левом плече, туда, где серая шкура проглядывала полоской между бронированных пластин, и наконечник глубоко пробил мышцу. Мана-зверь мотнул головой, клыки распороли воздух в ладони от лица Борга, и охотник отступил на шаг. Он удерживал древко обеими руками и принимал вес и ярость кабана на прямые ноги и прямую спину.

Один из людей Брауна ударил слева и вогнал копьё под рёбра, и секач развернулся к новой угрозе, подставив незащищённый бок. Браун вышел справа и всадил рогатину в шею, ниже каменного гребня, коротким ударом, который загнал наконечник по самую перекладину. Вожак осел на передние ноги, каменные наросты погасли, и тяжёлая туша боком рухнула в снег с последним вздрогом.

Остаток стада рассыпался по распадку. Часть ушла вверх по склону, проламывая наст и скатываясь обратно, пока копыта не нашли твёрдый грунт. Другая часть в панике пошла прямо на охотников, перекрывших выход, и там бой закончился быстро: копья в упор, арбалетные болты в шею и в незащищённое брюхо, где каменная броня не доставала. Один кабан второго ранга попытался перемахнуть через каменную россыпь на краю распадка, сорвался и подвернул ногу, и стрела Ярека нашла его на земле.

Когда всё закончилось, в распадке лежало девять туш, включая вожака. Оставшиеся пятеро ушли в лес, и преследовать их Борг не стал, потому что добычи хватало, а сил на загонную охоту за обезумевшими зверями в густом ельнике ни у кого не осталось.

Охотники переводили дыхание и проверяли снаряжение, потом принялись за туши. Один из людей Брауна, коренастый мужик с обмороженным носом, задержал взгляд на примятом снегу вокруг моего колена, где борозды от лоз уже затягивались, и стебли оседали обратно в почву. Секунду он смотрел, затем повернулся к ближайшей туше и взялся за нож, и я не уловил в его движениях ничего, кроме рабочей деловитости.

Внук Хранителя — у тех и не такое бывает, а людей, живущих на краю Предела, подобные вещи давно перестали удивлять. Этот статус защищал меня от расспросов очень хорошо.

* * *

Разделка заняла остаток дня. Девять туш, каждая весом с откормленного жеребца, требовали ножей, верёвок, крепких рук и времени. Борг расставил людей по парам, распределил туши между ними, и работа пошла ровно, с привычной сноровкой. Охотники из Бродов снимали шкуры длинными продольными надрезами и разделяли мясо на куски, пригодные для переноски. Деревенские рубили кости, отделяли рёбра и ноги и укладывали их в тюки из мешковины.

Я занял свою тушу, молодого кабана второго ранга, который запутался в лозе у поваленной ели, и работал ножом, снимая мясо с костей. Каменные наросты на загривке зверя были мелкими, величиной с ноготь, и я срезал их аккуратно. Сорт платил за подобный материал хорошо, а у меня за зиму выработалась привычка ничего не выбрасывать.

Краем уха я ловил разговор Брауна и Борга, который вёлся вполголоса, в пяти шагах от меня, над тушей вожака. Браун вскрывал брюхо секача продольным разрезом, придерживал шкуру за край и говорил размеренно, в такт работе ножа.

— Кабаны сюда раньше не забредали, — Браун подцепил пальцем плёнку брюшины, оттянул и подрезал. — Их место за восточной грядой, у горных промоин, где камень выходит на поверхность. Я тот район знаю тридцать лет, и за все тридцать лет скальные кабаны держались там, на своих участках, менялись тропами с оленями и особых хлопот не создавали. А теперь целое стадо ломанулось через полтора перевала на чужую территорию.

Борг молчал, придерживал шкуру вожака, пока Браун работал, и по его лицу было видно, что информация билась с тем, что охотник и сам наблюдал, только с другой стороны Предела.

— Лоси, — Браун вытащил печень вожака и отложил её на расстеленную тряпку. — С лосями та же история, я уже рассказывал парню. Стада ушли западнее, ближе к хребту, олени тоже сместились, а волки пошли следом, потому что добыча перестала водиться там, где они привыкли её находить. Всё связано, одно тянет другое, и когда первое звено рвётся, дальше посыплется вся цепочка.

— Карьер, — недовольно произнёс Борг.

Браун кивнул и вытер нож о штанину.

— Карьер. Де Валлуа начали бурить за восточной грядой ещё осенью, я тебе уже говорил. Но теперь я знаю больше. Мой свояк, он возит дрова для шахтёров, рассказал мне кое-что. Работы расширились за зиму. Если раньше была одна выработка, теперь их две, и рабочих стало больше. Два десятка людей, может, три, постоянный лагерь, лошади, подводы. Грохот от взрывных работ доносится по ущелью на пол-леса, а мусорную породу они ссыпают прямо в русло ручья, который раньше питал водопой у Длинной Балки.

Я отложил нож и подошёл к ним, вытирая руки о тряпку. Оба охотника повернулись ко мне, и Борг чуть посторонился, освобождая место рядом с тушей.

— Где точно? — спросил я.

Браун пожал плечами и обвёл рукой восточное направление.

— За грядой, я уже сказал. Дальше конкретнее мне назвать сложно, сам я туда не ходил. Свояк говорит, от Бродов дня два пути по санному тракту, а дальше лесом ещё полдня на восток. Выработки в распадке, между двух скальных стен, и руду вывозят на подводах через просеку, которую вырубили за осень. Просека широкая, под две телеги, и рубили по живому, здоровый лес, без разбора.

— Какую руду берут оттуда? — проявил я интерес.

— Того свояк не знает. Камень какой-то, тёмный, тяжёлый. Возят в мешках, под охраной. Стража при оружии, с гербом на плащах.

Уточнять никто не стал. Все трое понимали, о ком идёт речь, и произносить имя вслух было излишним.

Я вернулся к своей туше и продолжил разделку, но мысли ушли далеко от мяса и костей. Карьер де Валлуа в северо-восточной части Предела, в месте, где я ни разу не бывал. Две выработки, десятки рабочих, просека через лес, мусорная порода в ручье.

Масштаб, о котором Ярек упоминал вскользь, оказался серьёзнее, чем я предполагал. Последствия расползались кругами: звери уходили с насиженных территорий, пищевые цепочки рвались, а давление докатывалось до деревень через голодных волков и пустые промысловые участки.

Торн знал обо всём этом наверняка. Хранитель, чувствующий Предел через каналы маны и корневую сеть, не мог пропустить взрывные работы и десятки людей с лошадьми на территории, которую он считал своей. Вибрации от взрывов добрались бы до него через мёрзлую почву, запах гари и раскопанной породы донёс бы ветер, а сдвиг животных с привычных мест дед читал по тем же сигналам, которые я начинал улавливать через орнамент на руках. Знал и молчал, и продолжал делать то, что делал всегда: чинил сломанное и лечил раненое. К источнику проблемы не подступал.

Мысли сами свелись к Соглашению, о котором дед упомянул вскользь и от подробностей отмахнулся обещанием рассказать потом. Давнее обязательство связывало Хранителя Леса ограничениями, природу которых я до сих пор не понимал. Торн работал в обороне и отвечал на удары, в наступление не шёл. Соглашение объясняло его сдержанность, и я не считал деда слабым или трусливым, потому что за этой сдержанностью стояло нечто тяжелее обычной осторожности — порядок, на котором стоял Предел, и ломать его дед не хотел или не мог. Тем более я не мог пока просчитать последствия того, что было бы, если дед все же выступил бы против людей, вторгшихся в лес. Я уже видел однажды сражение мана-зверей высоких рангов, и кто знает, сколько их еще скрывается в лесу и сколько готовы ответить на зов Хранителя.

Вот только Соглашение, что сдерживало деда, было его, не моим. Я не заключал договоров с домом де Валлуа. Никто не связывал мне руки обязательствами, о которых я ничего не знал, и никто не запрещал мне пройти через лес на восток и посмотреть своими глазами, что происходит в распадке между скальными стенами.

Разведка без атаки. Оценить масштаб, а решать — потом. Разведка и война — вещи разные, и первая второй не мешает.

Нож вернулся к туше, и я докончил разделку, уложил мясо в мешковину и перевязал куски верёвкой. Пальцы работали сами по себе, а голова прикидывала маршрут, расстояние и время, которое займёт переход к восточной гряде и обратно.

* * *

Второй день дал то, на что Борг рассчитывал. Охотники рассредоточились по трём направлениям с рассвета, и к полудню Ярек выследил небольшое оленье стадо у южного склона, где подлесок редел и снег лежал тоньше. Парень работал чисто: провёл стадо от водопоя до лёжки, от лёжки до кормового участка, обошёл его по ветру и вывел стрелков на позицию. Одним залпом накрыли четверых, и остальные не успели сорваться с места. Пара лосей досталась людям Брауна, обнаружившим их в ольшанике у ручья, где звери кормились корой и побегами, и крупный самец лёг от арбалетного болта в шею с такого расстояния, что стрелок сам покачал головой и пробормотал что-то вроде «бывает и так».

Мясо делили между деревнями по-честному, у костра, на расстеленных шкурах. Браун вёл счёт, загибал пальцы и отмечал каждую долю короткой засечкой на палке, которую носил за поясом. Борг стоял рядом и следил, чтобы никто не ушёл обделённым, и в его присутствии вопросов по дележу не возникало. Охотники из Бродов получили свою часть, деревенские — свою, а мне достался увесистый тюк, с которым предстояло топать до хижины.

Я принял добычу, затянул ремни, поправил лямки и распрощался с охотниками за руку с каждым. Ярек кивнул мне у костра, и между нами не прозвучало ни слова, потому что оба знали, что следующий раз будет, и к нему не требовалось приглашение.

Борг проводил меня до края деревни, до того места, где утоптанная улица переходила в тропу к ельнику и дальше к хижине Торна. Шли мы без разговоров, и говорить было не о чем. Морозный воздух сжимал слова в горле, и дыхание вылетало белыми выдохами, которые таяли за спиной.

У развилки, где тропа уходила в лес, Борг остановился. Он смотрел сквозь ели на далёкий контур хребта, проступавший над кронами, и его запавшие глаза с тёмными кругами под ними казались старше остального лица.

— Подумаю, — сказал он. — О том, что ты говорил.

Я кивнул и двинулся по тропе. Снег скрипел под сапогами, тюк оттягивал плечи. Тени елей ложились на наст длинными полосами от низкого вечернего солнца. Борг стоял у развилки неподвижно, и я чувствовал его взгляд на спине, пока поворот тропы не забрал меня за стволы.

* * *

Дома я развесил мясо на крюках под навесом, где мороз возьмёт своё и сохранит запас лучше любой коптильни. Снаряжение разобрал, проверил ремни и застёжки. Нож вычистил от жира и крови, промыл лезвие составом из сосновой смолы, который не давал металлу ржаветь. Лук осмотрел, протёр тетиву воском и повесил на стену рядом с колчаном.

Торн вернулся из мастерской к ужину, увидел мясо под навесом и хмыкнул в бороду. Довольство дед показывать не умел, но по этому хмыканью я его читать уже научился. Поели молча: каша с кусками свежей кабанятины, приправленной диким чесноком из дедовых запасов, и отвар мяты, от которого по хижине расплывался терпкий аромат.

После ужина я сел у стола и разложил записи. Карту Предела я вёл от руки на куске пергамента, и она покрывалась пометками с каждой вылазкой. Большая часть территории к западу и югу от хижины была обследована достаточно плотно, а восточное направление за грядой оставалось пустым белым пятном, на котором я и задержал взгляд.

Маршрут выстраивался в голове сам. Через ельник на северо-восток, перевалить гребень у каменного зуба, спуститься в долину за ним и оттуда по ручью к восточной гряде. Два дня пути в одну сторону, если идти налегке. Покров Сумерек обеспечит скрытность, а Усиленные Чувства дадут мне фору по дальности: людей я почую издалека и не позволю себя заметить.

Корневая сеть под снегом донесёт вибрации взрывных работ на расстоянии, достаточном для того, чтобы найти выработки, не подходя вплотную. Разведка и возврат. Решения — потом.

Но это могло подождать ещё пару дней. Мясо нуждалось в обработке, запасы отваров следовало пополнить, а новая порция коры для Сорта лежала в котомке и ждала доставки. Дела, которые не терпели отлагательства, стояли впереди карьера, и я расставлял их по порядку. Спешка в Пределе обходилась дорого, и Торн вколотил в меня эту привычку за осень.

Я свернул карту, убрал записи в ящик стола и загасил свечу. За стеной хижины ночной Предел дышал морозом и тишиной. С востока, где ветер приносил запахи, которым в лесу было не место, на самой границе восприятия шла неровная глухая вибрация.