Глава 5 · Чужая война

Подъём закончился резким перепадом воздуха, словно я проткнул головой мембрану между двумя средами. Плотная минеральная тяжесть пятого этажа сменилась влажной мягкой свежестью, с примесью озёрной сырости и чего-то растительного, похожего на запах камышовых зарослей после дождя. Я выбрался из расщелины на каменный карниз и выпрямился, моргая от внезапного света.

Четвёртый этаж, как я надеялся все же четвертый, открылся передо мной широкой долиной, залитой жемчужным сиянием иллюзорного неба. Серо-перламутровый свет лежал на воде и камнях ровным слоем, без теней и без явного источника, похожий на предрассветные минуты, когда горизонт уже посветлел, а солнце ещё не показалось. После тесноты подземного леса с его зелёным сумраком и давящими сводами это ощущалось почти физически, как выдох после долгой задержки, и я позволил себе несколько секунд, чтобы оглядеться и оценить масштаб.

Озёрная долина тянулась от стены до стены подземного пространства, километра полтора в ширину и вдвое больше в длину, если верить глазомеру. Центральное озеро занимало большую часть площади, с пологими каменистыми берегами, переходившими в цепочки ручьёв и проток, которые разбегались во все стороны, огибая островки суши, поросшие низким кустарником с серебристыми листьями. Лёгкий туман висел над водой тонкой пеленой, размывая дальние берега до молочных контуров, и в тумане угадывались силуэты скальных выступов, торчавших из воды на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга.

Второй этаж тоже имел иллюзорное небо, я помнил его по предыдущим спускам с группой Маркуса, однако там свет был золотистым и тёплым, имитирующим полуденное солнце. Здесь всё выглядело иначе, холоднее и спокойнее, а цветовая палитра смещалась в серебристо-голубую гамму, которая придавала долине ощущение раннего утра на высокогорном озере.

Я спустился с карниза, нащупывая опоры в каменных выемках, и двинулся вдоль берега, забирая подальше от кромки воды. Место было незнакомым, правила здешней экосистемы оставались неизвестными, и расслабляться в подземелье, где я оказался без карты, без группы и с четвертью резерва маны, было бы верным способом здесь и остаться.

Берег состоял из плоских базальтовых плит, отполированных водой до гладкости, между которыми пробивались пучки тонкой травы с голубоватым отливом на стеблях. Кустарник рос группами, образуя полосы укрытия вдоль береговой линии, и я держался среди этих полос, используя серебристую листву как прикрытие для Покрова Сумерек, который лежал на плечах невесомой тенью.

Первых я заметил на глубине, метрах в пятнадцати от берега, там, где дно озера резко обрывалось в тёмно-синюю глубину. Силуэты скользили под поверхностью воды, длинные, обтекаемые, с характерной волнообразной манерой движения, которую я видел у крокодилов и крупных ящериц в документальных фильмах о тропических реках.

Усиленные Чувства выделяли их присутствие по вибрации воды, передававшейся через каменные плиты берега, и по едва уловимым всплескам, слишком ритмичным для рыбы, слишком бесшумным для обычного зверя.

Система отреагировала, когда один из силуэтов поднялся ближе к поверхности, и его контуры проступили сквозь прозрачную озёрную воду.

Объект: Озёрный Ящеролюд (Подземный подвид).

Ранг: 2 (средний).

Тип: Разумное порождение Подземелья.

Особенности: Гуманоидное телосложение. Развитая мускулатура верхних конечностей. Хвост, выполняющий функцию руля и ударного оружия в водной среде. Гребни вдоль спины, предположительно сенсорные.

Предупреждение: Высокая скорость в водной среде. На суше скорость снижается на 40–60%.

Гуманоидное телосложение. Я пригляделся, прижимаясь к кустарнику и замедлив дыхание до минимума. Ящеролюд двигался под водой с текучей, завораживающей грацией крупного хищника в родной стихии. Массивные плечи, переходящие в длинные руки с перепончатыми пальцами, мощный торс, покрытый мелкой серо-зелёной чешуёй, бёдра и ноги, пропорциями напоминающие человеческие, однако изогнутые в суставах чуть иначе, с дополнительным коленным сочленением, которое давало телу дополнительную амплитуду гребка. Хвост, толстый у основания и сужающийся к тонкому хлёсткому кончику, бил по воде короткими мощными ударами, толкая тело вперёд с обманчивой лёгкостью.

Гребни вдоль позвоночника поднимались от затылка до основания хвоста, полупрозрачные, с сетью тонких сосудов внутри, которые пульсировали в ритме движения этого существа. Голова была вытянутой, с широким плоским лбом и крупными глазами, расположенными по бокам черепа, что давало широкий угол обзора в мутной воде. Пасть, когда ящеролюд повернулся боком, блеснула рядами мелких конических зубов, предназначенных для удержания скользкой добычи.

Их было больше десятка, рассредоточенных на участке озера шириной метров в пятьдесят. Одни держались у дна, почти неразличимые в глубине, другие патрулировали средний горизонт, третьи замерли у поверхности, и только гребни торчали из воды, подрагивая при каждом повороте головы. Слаженная группа, с распределением по глубинам и зонам контроля, что говорило о социальной структуре сложнее, чем у обычных порождений, которых я встречал на верхних этажах. Те, скорее, были одиночками.

Я обогнул скальный выступ, прикрываясь его массой от прямой видимости с озера, и двинулся дальше по береговой линии, стараясь держаться на расстоянии двадцати и более шагов от воды. Ящеролюды меня пока не засекли, занятые своими перемещениями, и Покров Сумерек в сочетании с серебристым кустарником размывал мой контур достаточно, чтобы не привлекать внимания, если я оставался в зоне укрытия.

Других я услышал чуть позже, и звук пришёл с противоположного берега озера, приглушённый расстоянием и туманной пеленой, но Усиленные Чувства вычленили его из фонового шума воды и ветра сразу. Гортанные короткие звуки, ритмичные, похожие на лягушачье кваканье, пропущенное через грудную клетку существа размером с человека, и характерные всплески, тяжёлые, с двойным ударом, какие издаёт широкая ладонь или ласт, шлёпнувший по мелководью.

Я забрался на невысокий валун у кромки кустарника и лёг, распластавшись на холодном камне. Покров Сумерек стянулся плотнее, превращая мой силуэт в размытое пятно на фоне серого базальта, и я замер, вглядываясь в противоположный берег через туманную дымку.

Мелководье с той стороны озера кишело движением. Существа перемещались по колено в воде, группами по три-четыре особи, и их очертания отличались от ящеролюдей настолько, что я сразу выделил их как отдельный вид. Мельче, коренастые, с непропорционально широкими руками, которые казались слишком длинными для тела, и короткими мощными ногами, расставленными шире, чем у людей. Кожа у них была гладкой, влажной, с тёмно-бурым оттенком и пятнами более светлого цвета вдоль боков. Голова сидела на короткой толстой шее, круглая, с выпуклыми глазами, занимавшими треть лицевой поверхности, и широким горизонтальным ртом, в котором при каждом гортанном выкрике обнажались плоские перетирающие зубы.

Система подсветила ближайшую особь, и панель развернулась перед глазами.

Объект: Тритоноид (Подземный подвид).

Ранг: 2 (низший).

Тип: Разумное порождение Подземелья.

Особенности: Амфибийный вид. Одинаково активен в воде и на суше. Мускулатура рук развита для ударных и захватных техник. Ограниченная магия водяных потоков.

Предупреждение: Групповая тактика. Атакует волнами по 4–6 особей.

Тритоноиды двигались по мелководью угловато, резко, с рваным ритмом движений, который отличался от плавной текучести ящеролюдей так же, как походка борца отличается от походки гимнаста. Каждый жест нёс в себе грубую механическую силу, и даже на расстоянии двухсот метров я различал, как их широкие руки разрезают воду короткими мощными гребками, поднимая веера брызг при каждом замахе.

Два вида в одном замкнутом пространстве. Ящеролюды контролировали глубину, тритоноиды занимали мелководье и прибрежную зону. Территориальное разделение, выработанное, судя по всему, длительным сосуществованием и множеством конфликтов. Просто сомнительно, что два таких вида могли ужиться вместе.

Я продолжил движение вдоль берега, забирая к деревьям, которые росли отдельными группами на возвышенностях между протоками. Деревья здесь выглядели иначе, чем на пятом этаже. Невысокие, с толстыми гладкими стволами серебристо-серого оттенка и широкими кронами, которые почти смыкались друг с другом, образуя подобие навеса. Листья были мелкими, округлыми, с восковым блеском, и при каждом движении воздуха они тихо шелестели, создавая мерный фоновый шум, в который вплетались звуки озера.

Стычка началась без предупреждения, когда я обогнул очередную скальную гряду, и открывшийся вид заставил меня поспешно залечь за ближайшим стволом. Участок озера впереди, где глубокая вода переходила в мелководную протоку, превратился в зону боя.

Ящеролюды атаковали из глубины, выбрасываясь из воды мощными рывками, которые поднимали фонтаны брызг, высотой в рост человека. Их тела взлетали над поверхностью на мгновение, блестя мокрой чешуёй в жемчужном свете, и обрушивались на тритоноидов, стоявших на мелководье, сбивая их с ног ударами хвостов и когтистых лап. Тритоноиды отвечали волнами, выстраиваясь полукругом вдоль берега и встречая атакующих ящеролюдей сомкнутым строем, в котором каждая особь работала руками с частотой, от которой вода между ними вскипала белой пеной. Водяные потоки, сжатые магией, били из вытянутых ладоней тритоноидов тугими струями, способными сбить с ног и оглушить.

Бой шёл жёстко, без перерывов. Оба вида знали друг друга, знали расположение противника и его слабые места, и перешли к делу мгновенно. Ящеролюды давили скоростью и одиночной мощью каждого бойца, тритоноиды брали числом и координацией. Потери несли обе стороны, тела с обеих сторон уносило течением к дальнему берегу, где они цеплялись за камни и медленно погружались в глубину.

Я лежал за стволом, и егерь во мне считывал картину боя с профессиональным вниманием, откладывая детали в память, как откладывал их в прошлой жизни, наблюдая за стайным поведением волков или территориальными конфликтами медведей. Как-никак наблюдение за природой было частью моей работы, которая здорово облегчало жизнь. Понимание того как ведут себя животные меня не раз выручало в самых неожиданных ситуациях.

Ящеролюды были опаснее поодиночке. Каждая особь второго ранга представляла серьёзную угрозу для тритоноида того же ранга, скорость в воде давала им преимущество первого удара, а когти и хвосты работали как оружие, адаптированное к ближнему бою. На суше они теряли подвижность, перемещались тяжело, раскачиваясь на коротких шагах, и избегали длительного пребывания вне воды, что ограничивало зону их доминирования глубоководной частью озера.

Тритоноиды компенсировали индивидуальную слабость групповой тактикой. Их волновые атаки обрушивались на одиночного ящеролюда одновременно с четырёх сторон, водяные потоки перекрещивались, сбивая цель с ног и лишая её маневренности. На мелководье и на берегу тритоноиды двигались увереннее, их широкие ступни находили опору на скользких камнях, а мощные руки позволяли использовать захваты, от которых ящеролюды, привыкшие к свободе глубокой воды, не могли эффективно защититься.

Территориальный конфликт, зашедший в тупик, это норма для видов, которые делят один ресурс и пришли к равновесию, при котором ни один не способен вытеснить другого. В прошлой жизни я видел подобное десятки раз: волки и медведи у нерестовых рек, лисицы и барсуки в пойменных лугах. Каждый вид занимал свою нишу, и граница между нишами становилась зоной постоянных столкновений, которые перетекали из сезона в сезон, не приводя к решительной победе ни одной стороны.

Здесь, на четвёртом этаже Подземелья, экосистема воспроизводила ту же логику. Замкнутое пространство, ограниченные ресурсы, два разумных вида, каждый из которых адаптирован к своей части среды обитания. Война, которая шла здесь, по всей видимости, непрерывно, была для них таким же естественным процессом, как охота или размножение.

Я запомнил расположение обоих видов и паттерны их поведения, просто на всякий случай. Ящеролюды патрулировали глубоководную зону, сосредоточившись в центральной части озера и у подводных каменных гряд, которые служили им укрытием и засадными позициями. Тритоноиды контролировали мелководье, береговые протоки и прибрежные камни, где их преимущество в устойчивости на суше позволяло удерживать территорию. Зона конфликта проходила по границе глубоководья и мелководья, и именно там сейчас кипел бой.

Наблюдение за этими порождения Подземелья позволило быстро вычленить главное — обойти зону конфликта можно было по берегу, забирая к дальней стене подземного пространства, где деревья росли гуще и давали укрытие от обоих видов. Я скользнул от ствола к стволу, двигаясь бесшумным шагом, каким ходил по лесу, когда приближался к чуткому зверю. Покров Сумерек размывал контуры среди серебристой листвы, и ни ящеролюды в озере, ни тритоноиды на мелководье не обратили на меня внимания, поглощённые собственной войной.

Я шёл быстро, экономя движения, и пересекал открытые участки между группами деревьев короткими перебежками, замирая за каждым укрытием на несколько секунд, чтобы проверить обстановку. Привычка, вбитая в тело обеими жизнями, которая требовала терпения, но берегла от ошибок.

Один раз пришлось залечь надолго. Группа тритоноидов, штук восемь, прошла по берегу в двадцати шагах от моего укрытия, направляясь к участку боя размашистым угловатым шагом. Их широкие руки покачивались при ходьбе, между растопыренными пальцами поблёскивала влага, и от каждого существа исходил запах, густой, рыбный, с оттенком болотной тины.

Я прижался к камню, придавил дыхание до нитки и переждал. Выпуклые глаза ближайшего тритоноида скользнули по моей позиции, задержались на мгновение, и я ощутил, как Покров Сумерек, повинуясь моей воле, напрягся, подстраивая мой контур под текстуру каменной поверхности. Тритоноид моргнул боковыми перепонками, отвернулся и прошёл мимо, присоединившись к группе, которая уже втягивалась в бой на мелководье.

Информация накапливалась с каждым пройденным метром. Я фиксировал маршруты перемещения обоих видов, расположение их скоплений, реакцию на свет и звук, предпочтения в выборе позиций для атаки и отступления. Егерская привычка работала автоматически, раскладывая наблюдения по категориям и связывая их в общую карту поведения, которая могла пригодиться при повторном визите на этот этаж. Если, конечно, повторный визит когда-нибудь состоится в более спокойных обстоятельствах, чем нынешний вынужденный забег с остатком резерва и слишком малым количеством стрел.

Выход обнаружился у дальнего берега, за грядой крупных валунов, образовавших полукруг у основания скальной стены. Тоннель начинался узкой расщелиной между двумя камнями, уходившей в толщу породы под углом вверх. Воздух оттуда тянул сухой и тёплый, с привкусом каменной пыли и красноватым мерцанием рудных прожилок третьего этажа, различимым в глубине прохода.

Я скользнул в расщелину, протиснувшись боком между каменными стенками, и нырнул в тоннель, оставив за спиной серебристый свет озёрной долины. Звук чужой войны, приглушённые всплески, гортанные крики тритоноидов, утробные рыки ящеролюдей, затихал с каждым шагом вглубь камня, пока не растворился полностью в глухой тишине тоннеля.

Подъём через третий этаж занял время, которое я не мог точно определить без ориентиров. Радовало, что это, действительно, был третий этаж, который был мне знаком, ведь, вполне возможно, я мог упасть и гораздо глубже.

Часы в Подземелье теряли смысл, тем более что их здесь никто и не использовал, и оставалось полагаться на внутренние ощущения, которые говорили о нескольких часах пути по коридорам с красноватыми прожилками руды в базальтовых стенах. Порождения третьего этажа, ящеры с панцирной бронёй, встретились мне на пути дважды: одиночная особь второго ранга, которую я обошёл, прижавшись к стене под Покровом Сумерек, и пара помельче, дремавшая в боковом коридоре и не обратившая на меня внимания.

Маршрут я выбирал по угольным меткам, которые Маркус оставлял на стенах при каждом спуске. Знаки были мелкими, неприметными для тварей, однако достаточными для человеческого глаза, и я читал их уверенно, восстанавливая путь от развилки к развилке. Не зря же все это время внимательно наблюдал за его действиями.

Третий этаж сменился вторым, с его иллюзорным небом и каменистыми холмами, и здесь я ускорился, узнавая ландшафт, по которому группа ходила достаточно часто, чтобы каждая складка рельефа отпечаталась в памяти.

Второй перешёл в первый, и подземные коридоры верхнего уровня встретили прохладой и рассеянным светом потолочных кристаллов. Порождения первого этажа обходили меня стороной, мелкие твари чувствовали давление маны, исходящей от Покрова Сумерек и от серебристых прожилок на ладони, и инстинкт самосохранения гнал их прочь эффективнее любого оружия.

Лагерный костёр я почуял за два поворота, по запаху дыма, смолистого, с привкусом подземного мха, который группа использовала для растопки. Усиленные Чувства выделили четыре дыхания, четыре сердцебиения, четыре источника тепла, расположенных вокруг огня. Группа была на месте, и группа ждала, хотя ждала, судя по всему, другого.

Я вышел из тоннеля спокойным ровным шагом, убрав Покров Сумерек и положив руки на виду. Перчатки в крови от ссадин, плащ порван на правом плече, котомка испачкана каменной пылью и мхом пятого этажа, лук за спиной, остатки стрел в колчане.

Маркус поднял голову первым. Его взгляд нашёл меня мгновенно, и в этот же момент он изменился в лице. Брови чуть поднялись, губы разомкнулись на вдохе, зрачки расширились, считывая мой силуэт целиком, от сапог до макушки, за долю секунды. Маркус удивился, по-настоящему, и я зафиксировал этот момент, потому что удивить старого авантюриста было задачей, с которой справлялись немногие. Удивление продержалось пару секунд, после чего морщины у рта обозначились чётче, и обычная невозмутимость вернулась на место.

Стен сидел справа от костра, чистил меч. Бородатое загорелое лицо повернулось в мою сторону, тяжёлый взгляд прошёлся по мне с ног до головы, задержался на порванном плаще, на грязи и ссадинах, и вернулся к клинку. Бородач кивнул сам себе, коротко, как кивают опытные люди, когда результат совпадает с ожиданием, которое они предпочитали не озвучивать.

Вальтер по своему обыкновению перебирал болты, разложив их на расстеленной тряпке рядами по типу наконечника. Он поднял голову, посмотрел на меня ровным сухим взглядом, в котором я не прочёл удивления, только констатацию факта, и вернулся к работе, проворачивая каждый болт между пальцами, проверяя ровность древка. Похоже, это занятие его неплохо так успокаивало, потому что он в любой удобный момент возвращался к нему.

Коул сидел у стены напротив тоннеля, обхватив кружку обеими руками. Его веснушчатое лицо было бледнее обычного, со сведёнными бровями и растерянным взглядом, мечущимся между тоннелем и костром. Губы приоткрыты, глаза расширены, между бровями залегла складка, слишком глубокая для восемнадцатилетнего парня. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев, ударилась о камень с глухим стуком и покатилась, расплёскивая остатки воды. Коул даже не посмотрел на неё.

Дейл стоял чуть в стороне от костра, привалившись спиной к каменной стене коридора, со скрещёнными на груди руками и подбородком, опущенным к ключицам. Его поза должна была выглядеть расслабленной, однако мышцы плеч и предплечий были напряжены под курткой, и ноги стояли в полубоевой стойке, с весом на передней стопе. Он смотрел в темноту тоннеля, откуда я вышел, в темноту, из которой я появляться был не должен.

Дейл не сразу зацепился взглядом за меня, но все же сложно было игнорировать очевидное, и я увидел, как менялось его лицо. Каждая эмоция проступала на нём так, будто его обладатель не умел и не пытался контролировать, потому что контроль требовал дисциплины, а дисциплина оставалась роскошью, недоступной людям, у которых мозгов было немного. Удивление мелькнуло первым, широко распахнув глаза и раздвинув губы. За ним пришла растерянность, стиснувшая челюсти и согнавшая краску с щёк. И последней накатила злость — единственная реакция, которую этот парень выдавал на любое событие, выходящее за пределы его плана.

Я шёл к нему от входа в тоннель ровным шагом и молчал, потому что слова здесь были лишними. Когда факт очевиден обеим сторонам, комментировать его вслух — означает тратить время, которое лучше потратить на действие.

Дейл успел оттолкнуться от стены и выпрямиться. Его руки разомкнулись на груди, правая потянулась к поясу, где висел нож, левая поднялась на уровень солнечного сплетения, начиная складывать пальцы для Силового удара. Этот жест я уже видел далеко не один раз и знал, что от него ждать в таком случае.

Я быстро оказался в шаге от него и сой кулак встретил его скулу раньше, чем пальцы завершили жест. Прямой правый, вложенный корпусом и весом шага, с точностью, которую мне поставили драки в лесных посёлках и стычки с браконьерами в прошлой жизни. Каменную Плоть я держал в резерве, она здесь была излишней. Удар предназначался человеку, и он достиг цели с тем посланием, которую никакое объяснение заменить не способно.

Дейл опрокинулся навзничь. Затылком он с силой приложился о каменную стену, ноги подогнулись, и он упал плашмя, раскинув руки. Кровь из рассечённой скулы побежала по щеке к уху.

Маркус сидел у костра и смотрел на меня через огонь, положив руки на колени. Спокойно. Он видел, как я вошёл, видел, как шёл к Дейлу, видел удар, и за всё это время ни один мускул на его лице не дрогнул, рука не потянулась к оружию. Стен продолжал чистить меч размеренными движениями тряпки по клинку. Вальтер поднял голову от болтов, посмотрел на лежащего Дейла одну секунду, перевёл взгляд на меня, и вернулся к работе, пальцы снова заскользили по древку очередного болта.

Я отступил на шаг и посмотрел на Дейла сверху вниз. Парень к этому моменту уже лежал на спине, прижимая ладонь к скуле, и его тёмные глаза, мокрые от рефлекторных слёз, которые выбил удар, смотрели на меня снизу с выражением, в котором боль мешалась со злобой. Он пошевелил челюстью, проверяя, цела ли, сплюнул кровь на камень и начал подниматься, упираясь локтем в пол.

Я ждал. Молча, с опущенными руками и прямой спиной. Ждал, потому что следующий шаг принадлежал Маркусу, и мы оба это понимали.

— Объяснись, — произнёс Маркус, и его голос прозвучал ровно, без давления.

— Обвал на третьем этаже, — сказал я, и мой голос был таким же ровным. — Расщелина в стене, через которую я мог уйти к основному проходу. Всего несколько секунд до вашей группы. И внезапно телекинетический толчок в спину, направленный в сторону расщелины. В момент, когда пыль закрыла видимость, и грохот заглушил звуки. Как думаешь, кому он принадлежал?

Больше ничего. Факты говорили сами, и любое дополнение только ослабило бы их вес. Да и то, как отреагировали старшие авантюристы, наглядно говорило, что если они и не были в этом уверены, то догадывались, что что-то произошло.

У костра стало тихо. Треск горящего мха и редкие щелчки смолистых веток заполнили пространство, которое секунду назад занимали мои слова. Стен перестал чистить меч. Клинок замер на полупроходе тряпкой, и бородатое лицо повернулось к Дейлу с тяжёлым, увесистым презрением, от которого парень должен был бы отвести глаза, если бы в нём осталась хоть капля совести. Вальтер поднял голову и на этот раз не вернулся к болтам. Его сухие глаза остановились на Дейле, и в них было нечто, похожее на окончательный вывод, к которому он пришёл давно, но до сих пор не считал нужным озвучивать.

Маркус перевёл взгляд на Дейла, медленно, с тяжестью жернова, который разворачивается на оси. Авантюрист уставился на ученика, поднявшегося с пола и стоявшего теперь с прижатой к скуле ладонью. Под ладонью набухал синяк, из рассечения сочилась кровь, и Дейл смотрел на наставника с выражением пойманного, который злится именно на то, что его поймали, а раскаяния, которое должно было занимать место злости, там попросту не обнаруживалось.

— Дейл, — произнёс Маркус спокойно, и это спокойствие легло на парня тяжелее любого окрика. — Говори.

Дейл молчал некоторое время. Ноздри раздувались, кадык ходил вверх-вниз, и пальцы правой руки сжимались в кулак, разжимались, сжимались снова. Потом он выдохнул сквозь стиснутые зубы со свистом.

— Да, — произнёс он глухо. — Это я толкнул его в обвал, потому что…

Пауза, во время которой кровь из рассечения добралась до подбородка и повисла каплей.

— Намеренно, с полным осознанием, что делаю, — добавил он, и в его голосе звучала та же злость, которая горела в глазах, злость на весь мир, на конкретного человека, и на собственную глупость, хотя последнее он вряд ли осознавал.

Коул смотрел на напарника, его лицо застыло в гримасе, которую я читал как конфликт между лояльностью к человеку, с которым ты делишь костёр и бой, и пониманием того, что этот человек только что перешёл черту, после которой лояльность перестаёт быть добродетелью. Коул не осуждал вслух и не вступался за Дейла, этого было достаточно. Это было видно по тому, как скривился Дейл, взглянув на напарника, а тот отвел взгляд.

Маркус убрал трубку, которую держал в левой руке, за пазуху. Встал, обвёл лагерь коротким взглядом. Посмотрел на тоннель, ведущий к выходу на поверхность, потом снова на Дейла, и принял решение за те полсекунды, которые потребовались его глазам на этот маршрут.

— Собираемся, — сказал он, и голос его стал деловым, рабочим, лишённым эмоциональной окраски. — Рейд окончен. Выходим наверх.

Сборы заняли минуты. Тюки с добычей были упакованы ещё до моего появления, и оставалось только погасить костёр, проверить крепления и двинуться к выходу. Работали молча, без обычного обмена короткими фразами, которым сопровождаются сборы в группе, привыкшей к совместным походам. Стен затоптал угли, Вальтер смотал тряпку с болтами и убрал в чехол, Коул подобрал свою кружку с пола и засунул в котомку, не глядя на Дейла. Дейл собирал вещи одной рукой, второй прижимая к скуле обрывок тряпки, пропитывающийся красным.

Я шёл рядом с Маркусом, в связке, которая сложилась за предыдущие спуски. Авантюрист молчал, и его молчание было рабочим, сосредоточенным на маршруте и на обстановке вокруг, однако я чувствовал в нём второй слой, мыслительный процесс, который катился параллельно основному, перебирая варианты и последствия.

Подъём на поверхность прошёл штатно. Коридоры верхнего уровня я уже помнил наизусть, угольные метки вели от развилки к развилке, и порождения обходили группу стороной. Маскировочный контур на входе ещё не восстановился, трещина в склоне холма зияла в промёрзшей породе, и из неё тянуло подземным теплом, оседавшим на морозном воздухе белыми клубами.

Зимний лес обрушился на нас перепадом температуры и запахов. Снег скрипел под сапогами, ветер резал щёки, хвойный воздух заполнил лёгкие, вытесняя подземную тяжесть. Я вдохнул полной грудью, и серебристые прожилки на ладони откликнулись мягким теплом, далёким, едва ощутимым приветствием Чёрного Вяза, чьи корни пронизывали почву на десятки километров вокруг.

Группа вышла на тропу через Предел, ведущую к Вересковой Пади. Маркус шёл впереди, задавая темп, Стен и Вальтер по бокам, я следом, Дейл и Коул замыкали, и между замыкающими и основной группой тянулась дистанция в десять шагов, которую никто не пытался сократить.

Маркус остановился через полчаса пути, на перекрёстке двух троп у поваленной ели, чей ствол, покрытый снежной шапкой, лежал поперёк дороги. Он повернулся к группе и нашёл взглядом Дейла.

— Сюда, — сказал он, и Дейл подошёл, остановившись в двух шагах от наставника.

Маркус говорил негромко, однако на тропе, где единственным фоном служили шорох ветра в кронах и поскрипывание промёрзших стволов, каждое слово доходило до всех присутствующих, и Маркус знал это, и говорил при всех намеренно. Он решил, что это дело касается всех, а не только одного зарвавшегося парня.

— Группа работает по правилам, — начал он, глядя на Дейла ровно, без злости и без снисхождения. — Эти правила одинаковы для всех. Для Стена, который ходит со мной двадцать лет, для Вальтера, для Коула, для Вика и для тебя. Личные счёты и обиды, всё, что ты носишь внутри, остаётся за порогом Подземелья. В Подземелье ты часть отряда, и каждый человек в отряде зависит от тебя так же, как ты зависишь от каждого из них.

Маркус выдержал паузу, достаточную, чтобы слова осели, и продолжил тем же ровным голосом.

— Ты ударил члена группы в спину во время боевой ситуации. Ударил магией, намеренно, в момент, когда он был беззащитен. Вик выжил, потому что оказался крепче и опытнее, чем ты рассчитывал. Будь на его месте кто-то послабее, я бы сейчас разговаривал с тобой иначе, и этот разговор тебе бы не понравился.

Для тех, кто каждый раз спускаясь в Подземелье, рискует своей жизнью, эти слова звучали тяжело, ведь только товарищ по команде мог спасти тебя от смерти. Как после такого доверять человеку, который имеет славу предателя, поддающегося эмоциям?

Стен стоял справа, его широкое бородатое лицо было неподвижным, руки сложены на груди, и взгляд, направленный на Дейла, не содержал ничего, кроме холодного профессионального приговора. Вальтер стоял слева, и его сухое узкое лицо было повёрнуто к Дейлу вполоборота, арбалет висел за спиной, руки опущены, и в каждой линии его позы читалось отстранение человека, который уже сделал выводы и ждёт только формального решения.

— У тебя есть выбор, — Маркус произнёс это с интонацией, которая закрывала любые варианты, кроме двух. — Ты часть группы. Это означает подчинение правилам, которые распространяются на всех. Личные счёты оставляются за порогом. Разногласия решаются через меня. Удар в спину товарища по отряду больше не повторяется, ни при каких обстоятельствах. Второй вариант: ты уходишь. Возвращаешься в филиал, пишешь рапорт, ищешь другую группу или работаешь один. Третьего я предлагать не собираюсь, и к этому разговору мы возвращаться не будем.

Дейл стоял перед наставником, опустив руки вдоль тела. Тряпка на скуле пропиталась кровью до последней нитки, под левым глазом наливался тяжёлый отёк — ведь бил я со знанием дела. В тёмных глазах горело то, что горело в них всегда, с первого дня, когда я его увидел: злость, застарелая, вросшая в характер, как корень врастает в каменную расщелину. Дейл слушал Маркуса, и по его лицу было видно, как каждое слово ложится на него грузом, который он принимает только потому, что выбора нет.

Я стоял в стороне, привалившись плечом к стволу ели, и наблюдал. Маркус говорил правильные слова, и говорил их при всех, что делало отступление для Дейла невозможным без потери лица перед группой. Загонять такого парня в угол было рискованно, Маркус это тоже наверняка понимал, однако альтернатива, молчаливое попустительство, была хуже, потому что безнаказанность убивает дисциплину вернее любого удара в спину.

Правда, на его месте я не дал бы парню и шанса, но это не моя группа и не мне принимать такие решения.

Дейл молчал. Смотрел в сторону, на снежную шапку поваленной ели, на чёрные ветки, торчащие из-под белого покрова. Его дыхание вырывалось короткими облачками пара, частыми, неровными, выдававшими внутреннее напряжение, которое он давил усилием воли. Потом кивнул. Коротко, одним движением подбородка вниз, формально, и я видел по его глазам, что внутри он говорит себе совсем другое.

Маркус принял кивок. Посмотрел на Дейла ещё секунду, словно проверяя, не последует ли дополнение, потом отвернулся и зашагал вперёд по тропе, обходя поваленную ель по левому краю, где снег был утоптан звериными следами.

Стен двинулся следом, бросив на Дейла последний взгляд. Вальтер пошёл за Стеном, поправляя ремень арбалета на плече. Коул посмотрел на напарника, и двинулся за старшими, так и не сказав ни слова.

Я оттолкнулся от ствола и пошёл следом за группой, заняв своё место в связке, позади Маркуса и впереди замыкающих.

Дейл стоял у поваленной ели ещё несколько секунд. Потом сплюнул кровь на снег, поправил котомку на плече и зашагал за группой, последним в цепочке, на расстоянии пятнадцати шагов от Коула.

Тропа вела через зимний Предел, и ели смыкались над головой белыми арками, осыпая снежную крупу при каждом порыве ветра. Я шёл и слушал шаги за спиной. Шесть пар сапог по мёрзлой земле, скрип снега, треск мелких веток под подошвами.

Шаги Дейла были ровными и тяжёлыми, шаги человека, который принял решение, но не смирился с ним, и разница между этими двумя состояниями, я знал по опыту, рано или поздно находит выход, как вода находит трещину в камне.