Глава 21

Куст помидофеля стоял в дальнем углу участка, подвязанный к ровной палке. Я присел рядом с ним на корточки, зачерпнул из мешочка горсть торфяной крошки с зелёными прожилками и рассыпал её под корень. Потом полил тёплой водой из ведёрка и мысленно обратился к системе, чтобы активировать «Взор Фермера».

Поначалу не было ничего. А потом куст дрогнул и начал расти прямо на глазах.

Желтизна у основания стебля поползла вверх и в скором времени исчезла, сменившись здоровым зелёным оттенком. Обвисшие листья потянулись к солнцу, расправились, налились соком. Я смотрел, как стебель утолщается за считаные секунды, как новые завязи набухают, и не верил собственным глазам.

Изумрудный катализатор ускорял рост растения так же быстро, я это видел много раз. Однако из-за имперского порошка всё уходило в ботву и в толщину стебля. Поэтому помидоры приходилось то и дело подвязывать и пасынковать, иначе будущие плоды получились бы мелкими.

Этот куст рос иначе. Он рос правильно. Стебель тянулся ровно вверх, боковые побеги ложились так, словно кто-то заранее задал кусту единственно верный рост. Будто вместе с удобрением я отдал ему чёткий приказ, как ему нужно расти, и он этот приказ послушно исполнял.

Может, дело было в моей живке? Я ведь отдал часть своей жизненной эссенции, чтобы получить это удобрение. Изумрудный катализатор, сколько я его ни сыпал, такого никогда не делал. Мне приходилось на каждом этапе поправлять рост растения, обрезать лишние побеги, подвязывать стебель, а сейчас в этом даже не было нужды. Интересно, почему?

Я перевёл «Взор Фермера» с куста на почву под ним и замер.

/Объект: грунт под культурой./

/Насыщенность живкой: 91%. Изменение за время вегетации: −1%./

Минус один процент. Я прочитал эту строчку дважды. Когда я удобрял растения изумрудным катализатором, почва после него теряла очень много живки, падала до десяти-пятнадцати процентов. Имперский порошок вытягивал из земли всё подчистую, и я всегда считал это честной платой. Хочешь быстрый урожай, плати плодородием, а точнее, насыщением живкой.

А этот куст вымахал в полную силу, налился крупными плодами и забрал из земли всего один процент.

Я сидел на корточках и пытался уложить увиденное в голове. Удобрение из торфа кормило растение, но почти не трогало почву. Откуда тогда оно брало живку на весь этот буйный рост? Ответ напрашивался один. Живку оно несло в себе само, ту самую, законсервированную в болотном торфе пять тысяч лет. Растение поглощало её прямо из удобрения. Почва оставалась нетронутой.

— Войцех! Ты чего там в углу засел?

Я обернулся. От дома ко мне бежала Элиза, придерживая подол, и русые косы прыгали у неё за спиной. Сестрёнка прижилась у меня быстро, носилась по участку, как хозяйка.

— Иди сюда, — позвал я. — Глянь, что у нас выросло.

Элиза подбежала, остановилась рядом и охнула.

На кусте, который ещё четверть часа назад выглядел ростком-доходягой, висели помидоры. Крупные, тёмно-красные, каждый размером с большой мужской кулак. Бычье сердце, точь-в-точь как я и задумывал, когда только брался за прививку. Я насчитал больше двадцати штук на одном кусте.

— Я никогда не видела таких крупных помидоров! — Элиза недоверчиво потрогала ближний плод. — Это же ведь помидоры? Или яблоки такие?

— Это сорт помидоров такой, — поправил я. — Тащи ящик из сарая. Снимать будем.

Она умчалась и через минуту приволокла дощатый ящик, и мы вдвоём принялись обрывать помидоры. Они ложились в ящик плотными рядами, тяжёлые, налитые, и скоро дно скрылось под ними целиком. Один помидор случайно лопнул у меня в пальцах, сок брызнул мне в глаз. Раз уж его продать не получится, то можно и съесть.

Я разломил его на две половинки, поделившись с сестрой. Элиза тут же отправила свою в рот и зажмурилась от удовольствия. Вкус и впрямь был насыщенным, сладким, почти сахарным, с едва уловимой кислинкой.

У нас получился полный ящик примерно на двадцать килограммов. И это всего лишь с одного куста.

А ведь ещё был урожай под землёй.

Я обхватил голый стебель у самого корня, упёрся ногами и потянул. Куст вышел из земли тяжело, с сочным треском рвущихся корней, и я едва не сел на землю от неожиданности. Под корнем висели клубни, крупные картофелины в две ладони каждая, облепленные чёрной землёй, тяжёлые настолько, что весь корневой ком я поднял с трудом.

— Картошка? — Элиза вытаращила глаза. — На помидорном кусте росла картошка? Как такое возможно?

Она присела рядом, обеими руками ухватила самый крупный клубень и завозилась, очищая его от грязи. На перепачканном землёй лице сестры застыло такое изумление, что я не выдержал и улыбнулся.

— Они из одного семейства, паслёновые, — ответил я. — Я сделал это с помощью прививки. Так растения тоже умеют размножать.

— То есть это не из семечка выросло? — округлив глаза, спросила сестра.

— Нет, для прививки нужны два разных растения, но в определённой степени родственных, как помидор и картофель.

— А когда новую прививку будешь делать, мне покажешь?

— Конечно.

Тем временем в голове у меня крутилась системная строка, которую я получил несколько дней назад, когда только решился на эту прививку. Тогда система мне ясно дала понять, что двойного урожая не выйдет. Растению хватит живки только на одну доминанту. Направишь живку в помидоры, и картошка под землёй останется с горошину. Погонишь её в клубни, и наверху вызреют зелёные ядовитые шарики. Получить и то и другое было невозможно.

Только вот сейчас я держал в руках и полный ящик спелых помидоров, и клубни с кулак. Как такое возможно, до меня дошло не сразу. Я сел прямо на грядку, положил корневой ком на колени и стал соображать.

Конфликт распределения ресурсов. Вот как тогда выразилась система. Растению не хватало живки на оба конца, и оно было вынуждено выбирать, куда её гнать, вверх или вниз. Изумрудный катализатор эту нехватку только усугублял. Он подстёгивал рост и одновременно высасывал живку из почвы, отчего помидофель всё равно сидел на голодном пайке.

А моё торфяное удобрение нехватку убрало. Оно вливало в куст столько живки, сколько тому требовалось, и при этом не забирало жизненную эссенцию из земли. Растению больше не нужно было выбирать. Хватало и на плод, и на клубень. Конфликта не стало, потому что удобрение удовлетворяло все потребности куста разом.

После такого открытия у меня даже пропало всякое желание возвращаться к изумрудному катализатору. Подвой снизу, привой сверху, удобрение из торфа в лунку. И с каждого такого куста я сниму два урожая разом, картошку и помидоры, ничего при этом не теряя.

/Анализ удобрения подтверждён. Расход живки грунта при подкормке: минимальный./

/Зафиксировано снятие конфликта распределения ресурсов у культуры «Помидофель»./

Элиза дёргала меня за рукав и о чём-то спрашивала, а я кивал невпопад и смотрел на чёрную крошку, прилипшую к ладони. Неужели…

Изумрудный катализатор выжигал землю досуха. Имперский порошок четвёртого поколения, гордость столичных алхимиков, тот, что рассыпали по всему Столичному округу как идеальное средство для быстрого роста. Я держал в руках мешок этого добра и сам видел, во что он превращает почву. Только вот мой участок стоял рядом с важным узлом живки, который насыщал всю округу.

А ведь катализатор сыпали на земли годами. По всему Столичному округу, на каждом наделе, из урожая в урожай гнались за быстрым зерном и не считали, сколько живки ушло из земли навсегда.

Я почти не сомневался, что причина голода была именно в этом. Вот отчего там ничего не родило, землю просто сожгли изумрудным катализатором. В народе виноватым звали то наказание Богов, то отголосок давней войны на южных рубежах, то порчу, наведённую на имперские земли врагами. Все искали виноватого где-то далеко, за горизонтом, и никто не смотрел себе под ноги.

Я будто наяву увидел, как где-то срубили главный узел живки под пашню или под дорогу, лишили землю донора, а сверху год за годом поливали катализатором, который добивал остатки. Никакого проклятия. Просто люди сами истощили свою землю до песка, не понимая, что творят, да ещё и хвалили имперских алхимиков за чудо-порошок.

Я ещё не знал наверняка. Догадка есть догадка. Но руки у меня чесались бросить всё, доехать до Столичного округа и самому пройтись «Взором Фермера» по тамошним пашням. Если живка там упала до околонулевых значений, а главный узел и впрямь срублен, то мои подозрения превратятся в уверенность.

С этой мыслью я и взялся за последнее на сегодня дело. Хотелось испробовать новое удобрение на семечке, которое я прикопал у дуба несколько дней назад.

Я зашёл в дом за Радованом. Помощник, как обычно, сидел над бумагами.

— Не хочешь немного прогуляться? — спросил я.

— Прогуляться? — удивлённо переспросил он. — Войцех, мне тут ещё столько бумажек оформлять…

— Если точнее, я собрался полить то семечко, что недавно посадил.

— К дубу я идти не хочу, — насупившись, ответил Радован. — У меня до сих пор от того места мороз по коже.

— Хватит дуться. Ты единственный на участке, кто хорошо знает, как работает изумрудный катализатор, так что без тебя мне никак.

Радован понял, что выбора у него нет. Он нехотя поднялся со стула и вышел со мной из дома. Воды мы набрали каждый по два ведра и зашагали в сторону леса.

Вскоре мы добрались до узла живки. Радован нервно оглядывался и косился под ноги, словно ждал, что земля вот-вот разверзнётся у него под сапогами.

— Давай, — я опустился на колени над прикопанным семечком. — Лей понемногу, я скажу, когда хватит.

Помощник принялся лить воду, а я разминал в ней торфяную крошку, размешивал её ладонью в кашицу и осторожно вдавливал пальцем эту жижу в землю над семечком. Глаз я не отрывал, чувствуя через «Взор Фермера», как живка из удобрения просачивается вниз, к спящему зерну.

И оно отозвалось.

Земля над семенем вспучилась, и из неё проклюнулся бледный росток. Вскоре он развернул первую пару листьев, потянулся вверх, и я отдёрнул руки, чтобы не добавить лишнего. Росток рос медленно, ничуть не похоже на буйный помидофель. Неопознанное семечко тянуло в себя живку из удобрения неспешными, упрямыми глотками. Радован выронил ведро, и оно с грохотом покатилось по корням дуба, выползшим на поверхность. Помощник попятился, осеняя себя знаком от нечистой силы, и губы у него зашевелились в торопливой молитве.

— Войцех, мне это место не нравится, — выдавил он севшим голосом. — Ты видел, как земля над ростком зашевелилась?

— Сядь и не мельтеши, — буркнул я. — Лучше за вторым ведром сходи.

Радован сходил, хотя и поглядывал на росток, как на гадюку.

/Пробуждение неопознанной культуры./

/Источник роста: удобрение на основе законсервированной живки. Иные стимуляторы отторгаются./

Иные стимуляторы отторгаются. Я усмехнулся про себя. Сунул бы я под это семя имперский катализатор, и оно бы погибло, так и не начав расти. Растению требовалась чистая живка, какую я почти случайно собрал из болотного торфа. Имперское удобрение с его грубым подстёгиванием только спалило бы молодой росток.

Росток вытянулся мне до колена и остановился. Передо мной поднялось растение едва ли выше семидесяти сантиметров. Стебель у него был плотный, толстый, покрытый коротким белым ворсом. Листья широкие, мясистые, с восковым налётом, чем-то похожие на табачные.

— Что за растение? — Радован осторожно выглянул из-за моего плеча. — На сорняк не похоже.

— Сам не знаю, — честно ответил я. — Скоро зацветёт, тогда и поглядим.

Не успел я договорить, как на стебле, в пазухах листьев, набухли плотные семенные коробочки. Я насчитал их штук десять. Каждая размером с грецкий орех, с грубой ребристой скорлупой, твёрдой на ощупь. Я сорвал одну и попробовал расковырять ножом. Лезвие соскользнуло раз, другой, оставив на скорлупе лишь белую царапину. Пришлось приложить немалые усилия, прежде чем она треснула и раскрылась.

Внутри лежал белый порошок, мелкий, сухой, рассыпчатый. Я поднёс ладонь к лицу и потянул носом. Пахло едва уловимо, ореховым, чуть сладковатым. Я растёр порошок между пальцев, лизнул и нахмурился. По вкусу и на ощупь он чем-то напоминал муку.

Я мысленно обратился к системе за отчётом.

/Объект: семенной порошок неопознанной культуры./

/Состав: крахмал, растительный белок, следы масел./

/Питательная ценность: высокая. Готов к употреблению без обработки./

Я медленно опустил коробочку. Крахмал и белок. То есть, считай, готовая мука, уже смолотая, прямо из растения. Чтобы получить муку из пшеницы, её надо вырастить, отвезти на мельницу, смолоть. Целая цепочка работ, на каждой из которых что-то теряется. А тут зерно само вызрело в порошок, расфасовало его по коробочкам, и оставалось только вскрыть скорлупу.

В голове у меня уже складывалось слово, которым я это растение назову. Мучник. Раз из него мука сыплется, то и зваться ему мучником.

Дома я высыпал содержимое двух коробочек в миску. Порошка вышло на две пригоршни, и Элиза, сунувшаяся под руку, разочарованно протянула, мол, и хлеба-то из такой малости не выйдет. Я долил в миску воды, бросил щепоть соли и стал месить.

Серая вязкая масса набухала прямо под моими пальцами, ползла через край миски, и я едва успевал подгребать её обратно. Из двух жалких пригоршней порошка получился такой ком теста, что из него впору было испечь десяток булок. Я месил и не понимал, откуда из горстки порошка берётся столько. Будто в эту муку уже подмешали дрожжи, и тесто поднималось само.

Я разделил расползающийся ком на караваи, и в печь их отправилось целых пять штук с одной только пары коробочек. Теста хватило бы и на десяток. Пока караваи пеклись, по дому пошёл приятный ореховый дух, будто я калил на сковороде орехи. Элиза караулила у заслонки печи, переминаясь с ноги на ногу, и каждые полминуты спрашивала, не пора ли доставать.

Через полчаса я вынул караваи из печи. Хлеб вышел на вид самый обычный. Румяная корка, мягкий серый мякиш, лёгкий и пористый. Я отломил горбушку, подул и откусил.

И остановился.

Хлеб был никакой. Совершенно пустой и безвкусный. У пшеничного каравая есть свой вкус, у ржаного свой, у ячменного третий, а этот не имел ровным счётом никакого. Я жевал, глотал, чувствовал, как тёплый мякиш ложится в желудке сытным комом, но язык мой при этом не получал ничего.

— Безвкусный, — я протянул горбушку Радовану. — На, проверь, может, у меня одного нёбо отнялось.

Помощник сжевал кусок, подумал и пожал плечами.

— И впрямь ничего не разберу, — заключил он. — Сытный, спору нет, а вкуса будто и не клали. Чудно.

Элиза тоже откусила, скривилась и потянулась к горшочку с мёдом, который нам пару дней назад принесла с рынка Беатрис. Капнула на корку, попробовала и заулыбалась.

— А с мёдом хорошо! — объявила она.

Своего вкуса у мучника, выходит, не было, и оттого под него годилось что угодно. Любишь послаще, полей мёдом. Просится к похлёбке, посоли да натри чесноком.

Я смотрел на пять караваев, выпеченных из двух коробочек, и считал в уме. На одном кусте таких коробочек десяток. Куст невысокий, места под себя берёт всего ничего. А растёт он на одной живке из торфа, которого у меня под боком, в болоте Бреннера, на сто лет припасено.

Готовая мука, которую само растение смолотило за меня. Возить её на мельницу и пускать под жернова мне уже не пришлось бы.

Я отложил недоеденную горбушку и подумал о Горных Ключах. О пустеющих наделах Столичного округа. Если этот мучник расплодить, если развезти его рассаду по голодным деревням, то людей, которым нечего класть в печь, на свете станет меньше.

Только вот ни одного такого растения, кроме этого, у меня пока не было. И как заставить мучник дать семена, я ещё не имел ни малейшего понятия.

Дверь скрипнула, и в дом вошла Беатрис. Лицо у охотницы было на удивление хмурым, словно я перед ней в чём-то провинился.

— Войцех, — сухо обратилась она ко мне. — Там к тебе какая-то столичная дворянка приехала. Говорит, мол, вы с ней давно знакомы. Хочет потолковать с тобой наедине.

Я хлопнул глазами. Дворянка? Уж не та ли знатная особа, что ранее слала мне письма? И с чего вдруг Беатрис так помрачнела? Решительно ничего не понимаю!