Глава 15

Я взял одно семечко, размером с песчинку, положил на ладонь и посмотрел на него с помощью навыка «Взор Фермера».

Странно, что раньше этого я не замечал. Стенка семени была утолщена, наращена в несколько плотных слоёв, словно обожжённая глина. Ростку сквозь такую защитную оболочку не пробиться, сколько его ни подгоняй с помощью изумрудного катализатора. Единственное, что радовало, — искра жизни внутри была.

И тут до меня дошло, откуда эта оболочка взялась. Я стал вспоминать, как всё делал, и картина сложилась быстро.

Например, клубень картофеля, если разобраться, представляет собой запас ценных для растения питательных веществ. Изумрудный катализатор берёт силу для ускоренного произрастания именно из него.

А что такое семечко мучника? Пылинка. Когда я взял коробочки с мукой и обработал их изумрудным катализатором, мука рассыпалась на тысячи мелких крупинок, и из каждой имперское удобрение вытянуло почти всю влагу и большую часть живки.

Семя мучника, спасая зародыш внутри, ответило единственным доступным способом. Наглухо закрылось, нарастив вокруг будущего растения очень крепкую оболочку, чтобы имперская отрава не вытянула последние остатки жизненной эссенции.

/Анализ культуры «мучник» дополнен./

/Аномалия классифицирована: защитная реакция семени./

/Причина: критическая потеря влаги и живки при обработке удобрением «Изумрудный катализатор»./

/Повторное внесение удобрения приведёт к дальнейшему уплотнению оболочки, проращивание будет невозможным./

Удивительно! Как это растение готово бороться за свою жизнь. Зачастую культурные растения очень хилые. Избыток сырости приведёт к плесени, если семечко долго не садить или просто всхожесть со временем упадёт. Насекомые-вредители тоже могут попортить всхожесть, повредив оболочку будущего растения. А здесь такая сильная ответная реакция на воздействие изумрудного катализатора.

Имперское удобрение вытягивало жизненную эссенцию из целых провинций. Рожь, пшеница, репа, всё, что веками кормило империю, принимало его покорно и умирало вместе с землёй, никто из них так и не научился обороняться. А мучник научился.

Я опустил семечко обратно в горку таких же песчинок и честно признался себе, что виноват сам. Поторопился.

Половину полученных коробочек с первого куста я пустил на хлеб. Сотня ртов уговорила его за пару дней. Сотрудник банка Розенберга как знал, когда приезжать.

А оставшиеся четыре коробочки я, недолго думая, ранее перевёл в семена катализатором, как привык ускорять рост других растений. С картошкой прокатывало, с помидорами тоже, вот я и решил, что получится в очередной раз быстро перейти на новый этап выращивания.

Дай я растению дозреть своим путём, оно само отсыпало бы мне семян, готовых для проращивания. Но ждать я не захотел, поэтому теперь и ломаю голову как мне их теперь сажать.

И это была ещё не вся беда. Если катализатор оказывает такое губительное воздействие и на семена, кто поручится, что он абсолютно безвреден для клубней и рассады? Ускоряет он исправно, а вот над тем, что он забирает взамен, я по-настоящему задумался только сейчас.

Но сперва следовало спасти то, что есть. Другого реликтового семени у меня не было, и взяться ему было неоткуда. Если у меня не получится прорастить эти песчинки, то всем моим планам конец. Придется полагаться на обычные злаковые растения. Не сказать, что это худший вариант, но у мучника было существенное преимущество.

Не нужно строить мельницу, чтобы получить муку. Существенная экономия времени, не говоря уже о его составе и весе. Ведь коробочка с мукой весит немного, но даёт очень много теста при замешивании с водой.

Пытаться расковырять песчинку — идея сомнительная. Можно повредить зародыш. Значит, стенку нужно было чем-то размягчить.

Я пошёл к штабелю торфа. Бреннер в последний раз привёз мне среди сушёных брикетов и несколько пластов сырого и тяжёлого от болотной воды.

Это идеальный субстрат для выращивания. Торф с болот Бреннера был насыщен живкой.

Пробу я сделал тут же, на краю своих двадцати соток. Выкопал пальцами ямку в рыхлой, перепаханной Корнепием земле, объёмом с малую кружку, уложил в неё ком сырого торфа, размял и вдавил в середину семечко, на палец вглубь, так, чтобы субстрат окружал его со всех сторон. Сверху прикрыл тем же торфом.

И мысленно обратился к системе, чтобы посмотреть на полученный результат с помощью «Взора Фермера».

Влага подступала к плотной стенке и потихоньку смягчала её, слой за слоем, а растворённая в торфе живка просачивалась следом. Условия для упрямого семечка мучника вышли лучше некуда.

/Зафиксировано: благоприятная среда для прорастания культуры «мучник»./

/Прогноз: всхожесть возможна. Требуется постоянная влажность./

Уходить от лунки сразу я не смог, любопытство пересилило. Присел рядом на корточки и четверть часа глядел, как влага подбирается к зародышу. Невооруженным глазом и не заметишь ничего, но под оболочкой семени зародышевый стебелёк качнулся и потянулся к влаге, как тянется к костру озябший путник. Оболочка, которую не мог осилить изумрудный катализатор, отмякала под воздействием растворенной в болотной воде жизненной эссенции.

Я выдохнул и вытер ладони о штаны. Значит, всё работает. Теперь нужно то же самое проделать с остальным посевным материалом. Очень много времени на это уйдет, но, увы, других вариантов у меня нет.

Меня осенило. А зачем мне одному этим заниматься? Я ведь не просто так себе взял помощников, чтобы заниматься огородом. Рано или поздно я бы упёрся в потолок, когда мне просто физически не будет хватать времени все делать самому.

Радована я ведь научил помогать себе, когда пользовался изумрудным катализатором. Пора готовить надежных фермеров-помощников. Я позвал мальчишек и женщин к себе.

— В общем, я хочу засадить двадцать соток земли растением, о котором вы, скорее всего, никогда не слышали, — начал я. — Называется оно мучник. Пацаны будут копать небольшие лунки. Вот такую, глядите, — я выкопал образец у их ног. — С кружку глубиной, не больше. Меж лунками отступаете на две стопы, ряд за рядом. Бабоньки, у вас задача будет чуть посложнее — вам придётся носить торф и укладывать его в лунки, только сырой, я покажу какой. А семена кладу я сам, и никто, кроме меня, к ним не притрагивается. Всем всё ясно?

— Я слышала краем уха, что этот торф с гиблого места? — осторожно спросила одна из женщин. Зофьей её звали, имя я подслушал случайно, когда бабы переговаривались между собой. Баба богобоязненная. — Болото, оно ведь место нечистое. Не потянется ли какая дрянь за ним на грядки?

— Потянется, — усмехнувшись, ответил я. Зофья резко изменилась в лице. — Только не дрянь, а сила. Болото, чтоб ты знала, место, где земля сама себе корм готовит. Так что клади смело.

— А что за мучник такой? — поинтересовался мальчишка, которого звали Стась. — На нем мука растет?

— С одной песчинки получается куст, на котором растут коробочки. Ты верно догадался, что название такое у растения не просто так. Внутри действительно находится вещество, чем-то похожее на муку. С одной такой коробочки можно пять добрых лепёшек испечь, — едва заметно улыбнувшись, ответил я. — А теперь посчитай лунки до конца поля и узнаешь, сколько лепёшек ты сегодня «посадишь».

Стась начал считать вслух, сбился на четвёртом десятке и взял в руки лопату, чтобы выкопать лунки.

Как работать ясно было не всем. Это выяснилось достаточно быстро.

Юрек с первой же лунки загнал лопату на полный штык и вырыл яму, в которую поместилось бы ведро торфа. Я подозвал его поближе, присел и выкопал лунку голыми пальцами.

— Гляди. Земля после вспашки мягкая, как пух, тут силу прикладывать вовсе не надо. Лопату отставь, бери вот, — я дал ему короткую палку. — Ей и ковыряй. Глубже кружки уйдёшь, семечко расти не будет.

— Почему? — недоумевающе спросил Юрек.

— Ну, ты представь, сколько ему сил надо, чтобы такой слой торфа преодолеть до земли. А ему ведь для роста солнечный свет нужен. Растения дышат, как и люди.

— Хорошо, господин Мейер, — ответил пацан. — Постараюсь настолько глубоко не копать.

Услышав мои слова, Зофья странно на меня покосилась, словно я несу какую-то ересь. Я криво усмехнулся, поймав досадную мысль, что лучше взять себе в помощники детей.

У них меньше предрассудков. Даже если бы я объяснил, как растения дышат, как происходит фотосинтез и другие сложные процессы при их росте, то меня бы всё равно не поняли. Поэтому объяснял на предельно доступном для жителей этого мира языке.

Старшая, тётка по имени Марыля, натаскала столько торфа, что Юрек и Стась едва успевали копать лунки. Да только даже не глядела, что берёт в руки. Большая часть торфа, который она принесла, была сухой и плотной. Я взял один такой кусок, разломил и показал ей срез.

— Смотри. Он снаружи влажный, а внутри спрессован. Семечко в таком задохнётся, ему воздух нужен не меньше воды. Бери вот такие — рыхлые и насыщенные влагой, — я подцепил ножом ком сырого торфа и раскрошил его в ладони. — Видишь, как рассыпается? Вот такой в лунку и нужно класть. А плотный сперва раскроши и водой залей, тогда сгодится.

Зофья вновь на меня косо глянула, услышав из моих уст, что семечко может задохнуться. Не удивлюсь, если завтра на мой участок приедет инквизиция. Если она, конечно, есть в этом мире.

К полудню возле поля начала собираться детвора из палаток, поглядеть, чем это занят хозяин со своими работниками. Сперва они просто смотрели со стороны, потом самый смелый вызвался помогать, за ним потянулись остальные. Самых смышлёных я привлёк к работе, дотошно объясняя, что нужно делать.

Таскать воду к лункам, подносить торф. Между делом я рассказывал детям про мучник, у которого мука растёт прямо в коробочках на стебле. Детвора слушала, открыв рты, а заодно и работала так, что взрослым женщинам оставалось только поспевать.

Марыля посмотрела на это, поджала губы и с того момента браковала торф строже меня самого. Мои новоиспеченные помощники схватывали всё на лету, только нужно было время, чтобы рука набилась.

Первые три ряда всё равно шли через пень-колоду. То лунка мелкая, то торф сухой, то Стась внезапно вздумал мне помочь и стал вдавливать семечко кулаком, как гвоздь. Я ходил вдоль рядов, показывал, поправлял, объяснял по третьему кругу и постепенно смирялся с простой мыслью. Одними своими руками я это поле не подниму, даже с Взором и всеми навыками разом. Хозяйство росло быстрее, чем я успевал всё делать сам, и главным моим «урожаем» в этом месяце станут люди, которые умеют работать, когда я не стою у них за спиной.

Хоть Стась и порывался помочь с семенами, я доходчиво ему объяснил, что это моя забота. Я шёл за пацанами по рядам, склонялся над каждой лункой и укладывал песчинку в торфяной субстрат на палец вглубь.

И после каждого закладывания семечка сверялся через «Взор Фермера» с полученными результатами. Тут меня ждало ещё одно неприятное открытие.

Часть семян оказалась пересушена, искра жизни в них не теплилась, катализатор просто вытянул из них всю живку. Такие я откладывал в отдельную плошку, и к полудню плошка набралась тревожно полной. Повезло, что муки в четырёх коробочках было много и семенного материала вышло немало.

К полудню солнце разошлось не на шутку и стало печь голову даже сквозь шапку. Из дома вышла мать, позвала всех к столу, и бригада моя снялась с поля дружнее, чем приступила к работе. Мать задержалась около будущего поля мучника, поглядела на ряды лунок, на мои грязные по локоть руки.

— Иди хоть поешь. Земля твоя никуда не убежит.

— Сейчас приду, только ряд досажу.

— Знаю я твоё «сейчас», — она покачала головой и ушла к кухне под открытым небом.

Я отпустил бригаду есть, а сам остался работать. Спина ныла, пальцы были чёрными от торфа, пот заливал глаза, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Давно я так не работал на собственной земле. С той самой поры, как мы с Радованом вдвоём поднимали первые грядки. Только тогда за спиной у меня была пустая делянка и долги, а теперь стучали топоры, на глазах рос новый дом, и от всей этой суеты у меня прибывало сил, как у семечка от живки.

К вечеру мы закончили. Примерно такой результат я и предположил. Жаль, что у моих работников не хватает топоров, чтобы быстрее расширять земли. Но даже этого хватит, чтобы вывести на рынок фронтира муку.

Жаль, что обычный землевладелец с мучником не совладает, хоть год его учи. Со временем растение придётся переделывать, вести отбор, менять свойства, чтобы оно прощало человеку ошибки. Но это потом. Сперва пусть взойдёт то, что посеяно, пусть даст новые коробочки, а там поглядим, что из этой муки получится. Может быть, что после моей спешки с катализатором и глядеть будет не на что.

Радован, разумеется, явился к шапочному разбору с амбарной книгой и потребовал цифру для записи. Лунки он пересчитывать не полез, поверил моей прикидке, но страницу озаглавил со всей серьёзностью, «посев культуры мучник», и я не стал ему говорить, что от этого опытного посева зависит половина всех моих планов.

Поливать лунки я попросил своих новых помощников каждый вечер и пальцем проверять, чтобы торф оставался влажным.

Солнце село, бригада разбрелась по палаткам, а мне не сиделось. День вышел долгий, но ноги сами понесли меня со двора, знакомой тропой, к региональному узлу живки. С той ночи, как я завернул русло жизненной эссенции от полей Вернера, я у узла не был, и пора было поглядеть, чем обернулось моё решение.

Тропа к узлу заросла за эти дни свежей травой. В прошлый раз я бежал этой тропой, загоняя себя, с таймером в углу глаза и пятью процентами резерва.

Ещё от опушки я увидел перемену. Крона была усеяна зеленью, и даже в сумерках было видно, как она загустела. Взор Фермера показал остальное. Живка стекалась к узлу и копилась в стволе, медленно, как копится вода в пруду после засухи. До прежней силы дубу было далеко, резервуар его подыстощился так, что дна я не видел и теперь, но течение развернулось. Узел набирал силы.

Кое-где на мёртвых с виду ветвях проклюнулись свежие побеги, кое-где жизнь уже не вернулась. Несколько толстых сучьев и пара ветвей потолще моей руки высохли насовсем, живка обтекала их стороной.

Мне стало жаль, что так вышло. Дуб веками кормил эти земли. Неизвестно ещё, станет ли он когда-нибудь прежним. Но он выстоял, а с сырым торфом Бреннера на моих грядках я давал ему шанс отдохнуть.

А мёртвые ветви я решил забрать. Дерево, выросшее на узле живки, само по себе было материалом, какого ни в одной лавке не сыщешь. Из ровного длинного сука выйдет удилище, которому сносу не будет, и удилище это послужит любому из моих рыбаков. Из развилки можно выпилить грабли, из сука потолще выйдут черенки и лопата. Материал висел даром, надо было только взять его, не поранив живое.

Для этого у меня была Жатва Живки. Я прикладывал ладонь к основанию мёртвого сука и тянул, выбирая последние капли живки из отмершей древесины и возвращая их стволу. Сухое отделялось от живого чисто, по самой границе, сук обламывался под рукой с сухим щелчком, не оставляя раны.

Моя рыбацкая артель ходила к озеру Бажея с самодельными удилищами из первой попавшейся лещины, и половина этих палок уже треснула. А удилище из мёртвой ветви узла живки переживёт и удильщика, и его внуков.

А поглядывая на плахи, я думал уже о другом. Дерево у меня теперь было, железо намечалось, болото Бреннера обещало руду. Сведи всё это в одни руки, в одну мастерскую при кузне, и мой участок начнёт делать инструмент сам, для себя и на продажу.

За час я набрал добрую охапку материала для будущих инструментов. Донёс до сарая, сложил у стены.

Можно было идти спать со спокойной душой, но одна мысль меня не отпускала.

Дуб живку копил. А Вернер её больше не получал, и поля его доживали на старых запасах. Мне вдруг захотелось поглядеть своими глазами, как быстро тает украденное. Сколько его земле осталось, неделя, месяц? И что будет делать сосед, когда его образцовое хозяйство перестанет приносить урожай, как центральный округ?

Ноги у меня гудели с самого полудня, и всё же я пошёл. Пешком, в ночь, через перелесок, на дальний край, туда, где начинались вернеровские поля.

Земли соседа начинались сразу за перелеском, и даже ночью было видно, что хозяйство здесь держали в строгости. Изгородь стояла жердь к жерди, межи выкошены, вдоль дороги тянулись канавы.

Луна светила вполсилы, но мне хватало. Я вышел к жердяной изгороди, за которой тянулись ровные, ухоженные ряды какой-то зелени, встал у крайнего столба и посмотрел с помощью «Взора Фермера».

И присвистнул.

Живки в этой земле почти не осталось. Ботва ещё зеленела, ряды ещё стояли ровно, но вскоре это всё закончится. Растения доедали последнее, что успели набрать в стебли и корни. Счёт шёл даже не на недели, на дни. Ещё немного, и вся эта зелень поляжет разом, как подкошенная, и никакой катализатор её не поднимет, потому что тянуть ему из этой земли уже нечего. Всё, что Вернер выращивал на изумрудном катализаторе, вот-вот исчезнет у него на глазах.

А ведь на этих полях работали люди. Десятки людей, которым скоро станет нечего полоть и нечего убирать. Куда они пойдут, я знал и так. И у меня для них найдётся работа.

Жалости к соседу я в себе не нашёл, сколько ни искал. Всё это великолепие стояло на ворованном, на живке, которую его ритуальная дрянь тянула из общего узла, и плати за это великолепие приходилось всей округе, от дуба до последней делянки. А вот что станет делать сам Вернер, было и вправду любопытно.

Скорее всего, он сделает то, что делают все дельцы его породы, когда корабль идёт ко дну. Начнёт спешно продавать, зерно, скот, а под конец и людей распустит, и запишет всё это в убытки, и будет искать виноватых.

Скрип я услышал раньше, чем увидел свет.

По дороге вдоль поля катилась телега, и на передке её покачивался фонарь. Я отступил от изгороди в тень, фонарь качнулся, и свет мазнул по лицу человека, что держал вожжи.

Я замер.

Этого человека я не видел очень давно. И уж кого-кого, а его встретить здесь, ночью, у полей Вернера, я не ожидал совсем.