Глава 20

Малинник я прошёл насквозь, стараясь ступать беззвучно. Через двадцать минут я вышел к спуску у ручья, где, судя по всему, должен был находиться незваный гость. Дуб через полученные от дрожника сигналы чётко отслеживал маршрут. Вскоре я добрался до места, где чужак был в последний раз замечен.

И встал, потому что никого не увидел поблизости. Очень странно. Может, это и не человек вовсе, а дикий зверь? Всё-таки я получаю сигнал о потенциальном проникновении на свои земли, а не четко обработанную информацию, кто именно.

Я внимательно осмотрелся. Вскоре заметил примятую осоку у воды и едва заметный след сапога на земле, но самого гостя не видать. Я замер, вслушиваясь. Тихо. Только вода журчала на перекате да где-то в кустах возилась птица.

А потом дуб передал мне новую информацию о текущем местоположении чужака, и я понял, куда он направился.

Очевидно, что гость не стоял на месте. Он ушёл, пока я тихо старался приблизиться к его позиции, и теперь новые указания о местоположении от регионального узла живки вели меня вдоль ручья вверх по течению, на север, к дальнему бурелому. Больше чем на два километра он успел уйти, двигаясь быстро и всё так же тихо. Моя невидимая сигнализация четко отслеживала его местоположение, стоило ему попасть в область её восприятия.

Самого чужака я не видел и не слышал, зато хорошо знал место, где он в данный момент находился.

Что ж. Раньше я гадал, сработает ли моя затея. Теперь, наконец, пришло осознание, что не зря я столько времени потратил на эту авантюрную затею. Не успел высадить всю рассаду дрожника, как уже кто-то попался в ловушку для чужака.

Идти было тяжело. Трое суток селекции вытянули из меня большую часть живки. Ноги после целого дня с рассадой гудели, и разумнее всего было бы вернуться, поднять Беатрис и идти вдвоём. Только пока я дойду до дома, найду саму охотницу, да пока мы вернёмся, гостя след простынет.

Единственный минус моей задумки был в том, что информацию о проникновении на мою землю получаю только я. Дуб ведь передавал эти сигналы только мне. Получается такая ситуация, что-либо я иду один и пытаюсь узнать, зачем кто-то бродит на моей земле, либо утром разглядываю остывшие следы.

Вполне возможно, что это был лазутчик Изабелль или ученый, который решил на моём участке свои замеры провести, ну, или как-нибудь завлечь Корнепия с безопасного места около дома, в свою ловушку.

Я решил, что стоит рискнуть. Вполне возможно, что второго шанса поймать чужака, что-то выискивающего на моей земле, не будет.

Я пошёл следом. На земле следов почти не было, чужак словно тщательно заметал за собой следы, старательно ступать на каменистые участки почвы. Только эти меры предосторожности ему всё равно не помогли.

Чужак ведь перемещался с «жучком» в кармане. Весь его маршрут отслеживался через дрожник.

Нагнал я его у поваленной сосны, там, где ручей делал петлю, поворачивая в сторону Преславицы.

Незваный гость стоял на коленях у самой воды, но не пил и не умывался. Он приложил ухо к земле, накрыл второе ладонью и слушал, застыв на месте. Спина напряжена, голова склонена набок. Что он, чёрт возьми, делает?

Я подошёл к нему шагов на десять и остановился.

— Далеко слышно?

Он вскочил с земли, будто под ним взорвалась петарда. Развернулся уже на ногах, рука легла у бедра, и уставился на меня полным ненависти взглядом.

— Ты!.. — переводя дух, выдохнул он и осёкся. — Совсем сдурел, подкрадываться так⁈ Мы в лесу, дурья башка! Я тебя за зверя принял, чуть душа в пятки не ушла!

Злость его была настоящей, испуг тоже. Только руку от бедра он убрал не сразу. Сперва скользнул ладонью, словно искал там что-то и не нашёл, и это я заметил.

— Я даже не пытался скрыть своё присутствие, — ответил я спокойно. — Ты кто такой и что здесь делаешь?

— А тебе-то что за печаль? — он выпрямился и вздёрнул подбородок. — С чего это я перед тобой отчитываться должен? Человек я свободный, хожу, где хочу. А вот ты кто таков, что по ночам за людьми крадёшься?

Держался он нагло и уверенно, и в другой раз я бы даже уважил такую дерзость. Но сейчас меня занимало другое.

— Мне принадлежит эта земля, — ответил я. — И у меня с незваными гостями разговор короткий, потому что в последнее время зачастили гости твоего сорта. Браконьеры. Ставят капканы, калечат моих людей. Один вон третьего дня чуть без ноги не остался. Так что ты делаешь в моём лесу?

Слово «браконьеры» я сказал нарочно и не зря. По его лицу, всего на миг, прошла тень. Что-то дрогнуло в углах глаз, поджались губы, и наглость чуть подвяла, сменившись быстрым расчётом. Он взвешивал, что мне известно.

— Переселенец я, — сказал он, и голос его переменился, стал ровнее. — С запада иду, с обозом. От своих отбился нынче под вечер, хотел напрямки срезать, поселение тут ищу, сказывали, есть где-то на фронтире, а сам заплутал в потёмках. К ручью вышел, думал, у воды и заночую, а поутру дорогу обратно буду искать.

Складно. Я слушал и почти поверил. Переселенцы и вправду шли теперь толпами, и отбиться в незнакомом лесу под вечер было проще простого. Только я стоял и чувствовал, всем нутром, что человек мне врёт. Не могу сказать, чем он себя выдал. Может, тем, что заблудившийся в лесу будет звать на помощь. А этот решил ночёвку устроить. Слабо мне в это верится, учитывая, какие слухи ходят между новыми жителями фронтира. Ведь лес далеко не самое безопасное место в этих краях.

Я оглядел его внимательнее. Одет слишком хорошо для переселенца. На этом справная куртка, добрые сапоги, пояс с петлями и подвесами, пустыми сейчас, но сделанными под дело. И вот что было главное. При нём не было ровным счётом ничего, ни котомки, ни припасов, ни фляги, ни оружия.

Заблудившийся переселенец идёт налегке, это правда. А этот был охотником, я готов был поспорить на весь свой дрожник. Значит, снаряжение он где-то оставил. Спрятал, услышав меня.

Приметил я и руки. Когда он прижимал ладонь к груди, я разглядел на правой характерные натёртости, поперёк пальцев и у основания большого. Такие мозоли не набивают ни лопатой, ни топором.

Легенда его была правдоподобна ровно настолько, чтобы её нельзя было опровергнуть с ходу. И насквозь фальшива для того, кто умел смотреть.

Пытаться поймать на лжи чужака я не стал. Ни к чему было. Пусть думает, что купил меня своей сказкой.

— Ну, коли заплутал, это дело поправимое, — сказал я и позволил себе добродушную усмешку. — Тут до тракта рукой подать, я провожу. А оттуда до Преславицы прямая дорога, за два-три часа дойдёшь.

Радость на его лице вышла такой же фальшивой, как и его рассказ о том, как он здесь оказался.

— Вот спасибо тебе, мил человек! А то я уж думал, пропаду тут в чащобе. Выручил! — криво улыбнулся чужак. — Не серчай, что накричал, испугался я.

— Бывает, — кивнул я. — Идём.

Я повёл его прочь от ручья, к восточной опушке, откуда рукой было подать до тракта. Шли молча. Он шагал ровно, глядел под ноги, и я нутром чуял, как он всю дорогу косо поглядывает на меня, словно пытался понять, купился я или нет. Я старался держать вид простоватого хозяина, который рад был помочь заплутавшему путнику.

По дороге я разок закинул удочку, лениво, между делом.

— С каких краёв обоз-то идёт?

— С Лемарка мы, — отозвался он не задумываясь. — Почитай все нынче с Лемарка.

И это была чистая правда, все нынче шли с Лемарка, оттого ответ и не стоил ничего. Хорошую легенду из нынешних времён мог сшить себе любой, времена сами подсовывали выкройку.

У опушки, где деревья расступались перед серой лентой тракта, он остановился.

— Дальше сам, — я кивнул в сторону дороги. — Прямо пойдёшь, потом налево. К утру, может быть, в Преславице будешь. А своих чего искать не станешь?

— Да ушли, поди, мои-то, — он махнул рукой в темноту. — Нагоню на тракте, обоз не быстро идёт. Спасибо тебе ещё раз, хозяин. Дай тебе Боги здоровья.

— И тебе не хворать, — ответил я.

Он поклонился, ступил на тракт и пошёл прямо, к Преславице, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, пока он не скрылся за холмом. Потом развернулся и пошёл обратно в лес.

Спать я не собирался.

Я слишком хорошо помнил, как он щупал ладонью пустое бедро, и как дрогнуло его лицо на слове «браконьеры», и как ловко он придумал сказку о цели своего пребывания на моей земле. Он явно оставил в лесу своё снаряжение. А за своими пожитками такие люди возвращаются, тем более что я, простак, любезно проводил его прочь и убедил, что опасаться нечего.

Я вернулся к поваленной сосне у ручья, туда, где нагнал его в первый раз. Осмотрелся. Дуплистая старая берёза шагах в двадцати, густой ельник, завал бурелома. Тайник он устроил где-то тут, поблизости от того места, где я его застукал, дальше он оттащить не успел бы. Я выбрал себе укрытие в ельнике, откуда просматривалась и поляна, и берёза, и подступы от тракта, и затих.

И стал ждать.

Ожидание в засаде только со стороны похоже на отдых. Тело затекает по вершку, мысли лезут самые дрянные, и каждую минуту приходится заново уговаривать себя, что расчёт верен. Я коротал время тем, что перебирал в голове его слова и повадку, и чем дольше перебирал, тем меньше он походил на случайного залётного. Слишком чисто работал.

Ночь набирала силу. Похолодало, ныла спина, затекли ноги. Комары нашли меня быстро и звенели над ухом, но бить их я не смел, всякий хлопок мог выдать моё местоположение. Я сидел, ожидая, что вот-вот дуб меня предупредит о его возвращении.

Тишина. Час прошёл, наверное, а то и больше, и я уже начал думать, что ошибся, что человек и вправду был просто заплутавшим переселенцем, а всё моё чутьё выеденного яйца не стоит.

А потом дуб передал мне сигнал от дрожника.

С юга, от тракта, кто-то вошёл в лес и двинулся сюда, к ручью, тихо, с остановками. Сигнал за сигналом, он всё ближе подбирался ко мне, тем же путём, каким мы недавно шли к опушке.

Он возвращался. И шёл он уверенно, не плутая и не тыкаясь, дорогу он знал, как знают тропу к собственному дому.

Уж больно хорошо он ориентируется для человека, который заблудился.

Я вжался в тень и смотрел. Он вышел на поляну почти бесшумно, тёмный силуэт, постоял и неспешно огляделся. Убедился, что один, и шагнул прямиком к поваленной ели, сунул руку в дупло по самое плечо и вытащил оттуда сперва тугую котомку, а следом длинный свёрток. Размотал.

Даже в предрассветных потёмках я разглядел, что это арбалет. Тяжёлый, с воротом и стальным луком, из тех, какими бьют кабана и медведя, а не белку. Такой болт валит крупного зверя, а обычного человека и вовсе прошьёт насквозь.

Он деловито проверил ворот, уложил на плечо котомку, и котомка отозвалась глухим железным звяком.

И тут в голове у меня появилась мысль о цели его пребывания на моём участке. Браконьер приложил ухо к земле.

Он слушал саму землю, глубину, ходы под нею. Так слушают того, кто живёт внизу. А по фронтиру, спасибо болтливым языкам, уже гуляли слухи про ручного живкороя с моего участка, и цену этим слухам недавно назначили при мне самом. От пятисот до тысячи зиллингов. За такие деньги неудивительно, что явится охотник-браконьер.

Наконец, всё встало на места. Никакой это был не переселенец. И охотился он в моём лесу вовсе не на кабана.

Я поднялся из ельника и вышел на поляну.

— Быстро же ты нашёл дорогу, которую полчаса назад потерял.

Он крутанулся на месте, вскинул арбалет наполовину, узнал меня и застыл. По лицу его прошла целая буря эмоций: испуг сменился яростью, а ярость переросла в деловую досаду.

— Ты, — процедил он. — Опять ты. Что, выследил? Стоял тут, ждал, значит. — Он сплюнул под ноги. — Слышь, фермер. Ты землёй своей занимайся, понял? Работников погоняй, грядки полей. А в лес не суйся. Ходишь тут по ночам, вынюхиваешь вместо того, чтоб хозяйством заниматься. Не надоело в чужие дела нос совать?

— Лес мой, — ответил я спокойно. — А ты на моей земле стоишь с арбалетом и врёшь мне в глаза с самого вечера. Так что нос я сую куда положено. Что ты тут выслеживаешь?

Он молчал, глядя на меня исподлобья, и я понял, что имени своего и дела он мне не назовёт. Значит, оставалось одно, к чему я, признаться, и клонил с самого начала.

— Слушай сюда, — голос мой стал жёстче. — Кем бы ты ни был, охота на этой земле для тебя закончилась. И не думай, что мне жалко для тебя добычи. Просто зверя здесь скоро не останется вовсе. По моему лесу уже шастают такие, как ты, ставят капканы, бьют без счёта. Вам, залётным, эта земля не принадлежит. Выбьете всё живое за сезон и уйдёте дальше, а мне тут жить и людей своих кормить. Так что забирай свои пожитки и ступай, откуда пришёл. По-хорошему прошу. И чтобы духу твоего тут больше не было.

Я говорил, а он слушал, и лицо его с каждым словом корчилось от неприязни ко мне. Пришло понимание, что к мирному решению конфликта мы не придём. Не тот человек.

Гжегош, тот и вправду был бедой прибит, зверолов с голодными мальцами, что от нужды стал браконьером. С ним вышел разговор, потому что в нём совесть ещё была. А этот глядел на меня, как глядит волк на пастуха, вставшего между ним и стадом. Промысловый хищник, что пришёл взять своё и не любит, когда ему мешают.

Он дослушал меня до конца. А потом вскинул арбалет и навёл мне в грудь.

— Значит, так, — сказал он тихо. — Умный ты больно, фермер. И глазастый. Мне такие свидетели без надобности. Лучшее, что ты мог сделать, это вернуться к себе домой после нашей первой встречи. Я тебе дал шанс, а тебе даже ума не хватило с собой кого-то позвать. Думаешь, что я поверю в твои басни, что ты меня просто так отпустишь?

— Я держу своё слово, — спокойно ответил я. — Почему ты не хочешь мне поверить?

— Вижу, что брешешь, — усмехнулся браконьер. — Первым же делом завтра пойдёшь жаловаться на меня стражникам. Я больше не смогу попасть ни в одно поселение, буду вынужден жить и скрываться в лесах. А вот если тебя прикончу тут, то и проблем никаких не будет.

— Не боишься такой грех на душу брать? — пытаясь разглядеть его глаза в темноте, поинтересовался я.

— Если бы ты знал, сколько их у меня за спиной, уже поседел бы от страха, — расхохотался браконьер. — Скажешь что-нибудь напоследок?

Вот теперь стало по-настоящему опасно. Передо мной стоял не просто браконьер, а самый настоящий бандит, который убежал от войны на фронтир.

Я стоял в десяти шагах от него, на открытой поляне, и прицел был направлен мне в грудь. Арбалет был взведён, я слышал, как скрипнул ворот, когда он поднимал оружие.

Болт, рассчитанный на медведя, прошьёт меня насквозь, как гнилую доску, и никакое исцеление с помощью живки меня не спасёт, если сталь войдёт в сердце. А жизненной эссенции у меня оставалось всего ничего, я большую часть потратил на дрожник с прививками да на сотню мелких хозяйственных дел. Заштопать царапину я, может, и сумею, но дыру от арбалетного болта в груди у меня не получится.

Броситься? Десять шагов. Он спустит крючок раньше, чем я преодолею и половину.

И в этот самый миг, впервые за очень долгое время во мне зашевелился страж.

Бык, с которым не так давно произошла синхронизация души, впервые подал голос.

«Не бойся. Я с тобой. Я на твоей стороне.»

А как он поможет против арбалетного болта с десяти шагов? Я даже не знал толком, на что он способен в бою, я и звал-то его по-настоящему всего однажды, в воде, против той твари. Времени раздумывать не было.

Я решил довериться быку и сделал шаг вперёд, прямо на стальной лук.

— Ладно, обойдёмся без предсмертных слов! — Браконьер оскалился, будто только того и ждал. Палец его лёг на спуск, ворот коротко хрустнул, тетива сорвалась.

Арбалетный болт полетел в мою сторону.