Глава 26

Изабелль Грейфам.

Я узнал её сразу. Тот же серый дорожный плащ вместо приличествующего дворянке платья. Только теперь к ней добавилась кожаная папка под мышкой, а следом за дворянкой в аудиторию вошёл сухонький человечек в чёрном сюртуке, из тех, кого узнаёшь по одному лишь выражению лица. Банковский служащий, причём не из мелких.

Она обвела собравшихся спокойным взглядом, никого не выделив, и прошла к свободному месту у дальнего края стола.

Я сидел, вцепившись пальцами в подлокотник, и лихорадочно соображал.

Что она здесь делает?

Изабелль Грейфам не работала в Земельном Бюро. Она не была ни землевладельцем округа, ни чиновником, ни главой гильдии ремесленников. Она вообще была из столицы, и на фронтире ей делать нечего, кроме как плести интриги против графа. А сейчас она преспокойно уселась за один стол с человеком, которого обвиняла в убийстве родного брата.

Граф Родерик фон Вальде сидел по левую руку от Шредера, откинувшись на спинку стула, и на вошедшую поглядел без намёка на интерес. Скользнул взглядом и отвернулся к бумагам.

И она в его сторону не смотрела вовсе.

Ничего себе. Она плетёт против него заговор, а он даже ни о чём не догадывается.

Хотя чего я ждал? Что она бросится на него с кинжалом при местных чиновниках? Дворяне так дела не ведут.

И всё же я понял, что ничего толком не знаю про эту женщину. Кто она такая, чем занимается, на какие деньги живёт, откуда у неё связи в банке Розенберга. Всё, что у меня было, это три анонимки, один разговор на лавке у моих ворот да чужое письмо, оброненное банковским приказчиком.

Шредер откашлялся, и я заставил себя вернуться к столу.

— Прошу прощения за задержку, господа, — сказал инспектор, поправляя бумаги. — Итак. Заседание окружной земельной комиссии по делу о наделе номер сорок пять дробь В, именуемом Преславица, объявляю открытым. Присутствуют: наместник округа граф Родерик фон Вальде, представители Земельного Бюро, старшина торговой гильдии Острога-На-Выселках, землевладельцы округа, а также держатель означенного надела Юлиан Вернер.

Перо второго чиновника заскрипело по протоколу.

— На повестке дня один вопрос, — продолжал Шредер. — Определение дальнейшей судьбы надела. Позвольте изложить обстоятельства.

Он взял верхний лист и заговорил спокойным голосом, каким читают приговоры и сводки о погоде.

— Надел сорок пять дробь В находится в аренде у господина Вернера с середины лета текущего года. За истекший период с надела в имперские закрома поставлено провизии более, чем с любого другого хозяйства округа. Бюро отмечает, что до последнего времени Преславица считалась образцовым владением фронтира.

Вот это поворот. Я-то приготовился слушать, как Вернера будут разбирать по косточкам за загубленную землю.

— В настоящее время, — всё так же ровно продолжал Шредер, — земли надела утратили пригодность к возделыванию. Согласно акту, составленному окружным инспектором седьмого числа сего месяца, всходов на полях не зафиксировано, содержание питательных веществ в почве определено как ничтожное, восстановление естественным путём в обозримый срок не прогнозируется.

Он отложил лист и оглядел стол.

— Господа, я обязан сказать следующее. Бюро не находит в действиях держателя надела ни умысла, ни небрежного отношения к земельному участку. Господин Вернер вёл хозяйство усердно, вносил удобрения в положенных нормах и сверх того, нанимал работников, исполнял обязательства в срок. То, что произошло с его землёй, происходит по всей империи. В центральном округе за последние восемь лет из оборота выведено сорок с лишним тысяч десятин, и ни одного из тамошних держателей никто ни в чём не обвинял. Причина явления Бюро неизвестна. Наука пока не даёт ответа.

Вот оно как. Значит, официально земля просто взяла и испортилась. Сама.

Я покосился на Вернера. Тот сидел всё так же, глядя в столешницу, выступающая вена на виске у него дёргалась.

Мне вдруг стало не по себе. Умысла в моих действиях, положим, тоже не было, я поворачивал русло, чтобы спасти дуб, а не чтобы разорить соседа. И Дорн уже дышит катализатору в затылок, так что настоящая причина рано или поздно вскроется. Но сидеть в зале, где твоего соседа официально признают невиновным в том, к чему ты приложил руку, оказалось занятием на редкость необычным.

— Таким образом, — подытожил Шредер, — аренда подлежит расторжению по причине непригодности земель, без взыскания и без порицания держателя. Надел возвращается в казну. Бюро предстоит решить, списать его из реестра пахотных, как поступили с землями центрального округа, либо передать новому держателю. Прошу высказываться.

В зале зашумели.

Первым поднялся Казимир Корн. Кафтан на нём был новый, дорогого сукна, и держался он так, будто ему уже всё пообещали.

— Списывать нельзя, — заявил он. — Четыре сотни десятин, дороги, амбары, усадьба, водопой. Такое добро в реестре оставлять — грех. Я готов принять надел. Средства у меня есть, работники есть, залог внесу хоть завтра.

— И что вы будете на нём выращивать, господин Корн? — негромко спросил гильдмастер.

— Найдём что, — Корн развёл руками. — Земля отдохнёт, известью пройдёмся, навозу подвезём.

— Вы меня внимательно слушали? — поинтересовался Шредер. — Положительного прогноза, что эту землю можно восстановить, нет.

Дальше поднялся кто-то из мелких землевладельцев с восточных наделов и предложил надел раздробить. Дескать, целиком его никто не поднимет, а по сотне десятин в одни руки будет в самый раз, и каждый со своим куском как-нибудь управится. Идею подхватили сразу трое, и на минуту зала превратилась в базар, где вслух делили чужие поля: кому ближние к тракту, кому дальние, кому усадьбу с амбарами.

Я слушал и молчал. Дробить Преславицу означало похоронить всю мою затею. Русло, если я его когда-нибудь проложу, не разрежешь на четыре части по чужим межам.

— Позвольте, — голос графа прозвучал негромко, но гомон стих сразу.

Фон Вальде не встал. Ему и не нужно было.

— Господа, вы обсуждаете, как поделить телегу, которая в гору не едет, — сказал он. — Позвольте наместнику напомнить, зачем эта комиссия собралась. Империя воюет третий год. Военная подать объявлена месяц назад. Столица недоедает, армии не хватает провизии, а мы сидим здесь и решаем, кому достанется четыре сотни десятин, на которых не растёт даже сорняк. Вопрос не в том, кто эту землю получит. Вопрос в том, кто с неё что-то соберёт.

Он выдержал паузу.

— Я предлагаю рассмотреть кандидатуру землевладельца Войцеха Мейера, надел сорок семь дробь два.

Головы повернулись ко мне. Я поднялся, поклонился комиссии и сел обратно, не сказав ни слова, как и было условлено.

— На каком основании? — Корн даже привстал. — Ваше сиятельство, при всём почтении! Он на фронтире без году неделя, а надел ему подавай сразу с усадьбой?

— Без году неделя, — повторил граф и посмотрел на Корна поверх бокала. — Вот тут вы, господин Корн, оговорились крайне удачно. Господин Шредер, будьте любезны, когда открыт надел сорок четыре дробь В?

Шредер зашуршал бумагами.

— Двадцать шестого числа прошлого месяца, — сказал он.

— Три недели, — кивнул граф. — А надел господина Мейера?

— В прошлом году. Полных четырнадцать месяцев.

— Вот, господа, и вся арифметика, — граф обвёл стол взглядом. — Большинство присутствующих здесь землевладельцев получили наделы этим летом. Господин Мейер приехал сюда, когда на фронтире не было такого количества переселенцев. Принял участок, который Бюро числило безнадёжным, а прежний держатель довёл до полного запустения. За четырнадцать месяцев он поднял его в одиночку и сегодня поставляет провизию по договору с казной исправнее иных старожилов. Я лично проверял его хозяйство.

— Это верно, — подал голос второй чиновник Бюро, тот, что помоложе. — Помидофель, ваше сиятельство? Про него в Остроге легенды ходят.

— И картофель ваш, к слову, у нас в конторе на весь округ обсуждали, — добавил гильдмастер.

Тут в зале началось то, чего я, честно говоря, никак не ожидал.

Меня принялись обсуждать. Вслух. Прямо при мне, будто я не сидел у окна в трёх шагах.

— Я тоже слышал. Клубни, говорят, с кулак.

— С кулак? Мне кум рассказывал, будто у него куст и картошку, и помидоры разом даёт.

— Да брехня.

— Никакая не брехня, я сам видел. Он их графу возами шлёт.

— Господа, — Шредер постучал по столу, но без особого рвения.

— А что господа, — не унимался кто-то с дальнего конца. — Мы же по делу. Нам надёжный держатель нужен, а не тот, у кого мошна толще. У Вернера тоже мошна была, и что? — он осёкся, покосился на молчащего Вернера и добавил тише: — Прошу прощения.

Вернер поднял голову. Впервые за всё заседание.

Он оглядел стол, всех этих людей, которые ещё не так давно боготворили его, а теперь делили его землю и обсуждали при нём его разорение, и на лице у него проступила такая злая, стянутая гримаса. Зубы он стиснул так, что желваки заходили по скулам. Но не сказал ни слова и снова опустил глаза.

Не завидую. Врагу бы не пожелал сидеть на таком заседании.

— Господа, вернёмся к порядку, — Шредер наконец повысил голос. — Я обязан задать кандидату вопрос. Господин Мейер, вы подали в Бюро заявление о готовности принять надел. Готовы ли вы подтвердить это здесь?

Я поднялся.

— Готов. Со всеми обязательствами: подати, недоимки, продовольственная программа.

— Земли непригодны к возделыванию. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И что вы намерены с ними делать?

Вот он, главный вопрос. Я его ждал.

— Восстанавливать плодородие, господин инспектор. Своими средствами и своими методами. Я не прошу у Бюро ни ссуды, ни отсрочки по своему нынешнему наделу. Прошу только землю и время.

— Сколько времени?

— Один месяц до первого посева.

По зале прокатился смешок. Кто-то кашлянул в кулак, Корн громко усмехнулся.

— Месяц, — серьёзно задумавшись, повторил Шредер. — Господин Мейер, восстановление истощённых земель занимает от пяти до восьми лет при самом благоприятном раскладе. Это данные Общества естествознания.

— У Общества естествознания есть и другие сведения, — ответил я. — Магистр Дорн составил протокол на моём наделе шесть дней назад. Копия приложена к моему заявлению. Если Бюро сочтёт нужным, магистра можно вызвать, он сейчас в Преславице.

Шредер молча перебрал бумаги, вытянул нужный лист и пробежал глазами. Брови у него поползли вверх. Он перечитал ещё раз, потом передал лист гильдмастеру.

— Это… — начал он и осёкся. — Господа, воздержусь от оглашения цифр до внесения культуры в реестр. Скажу так. Если протокол верен, вопрос о продовольственных обязательствах господина Мейера можно считать закрытым на годы вперёд.

В зале зашумели с новой силой, уже совсем иначе. Гильдмастер разглядывал лист, шевеля губами и загибая пальцы. Корн вытянул шею, пытаясь заглянуть через плечо соседа.

— Итак, — Шредер положил ладонь на стол. — Прошу высказаться по существу. Кто за передачу надела землевладельцу Мейеру целиком?

Руки поднялись почти сразу. Гильдмастер. Оба чиновника Бюро. Бреннер, поднявший ладонь так резко, будто отдавал честь. Четверо землевладельцев с ближних наделов. Ещё двое помедлили, переглянулись и тоже подняли.

Корн сидел, скрестив руки.

И вот тут по столу проехал негромкий, спокойный женский голос.

— Господин инспектор, прежде чем комиссия примет решение, я обязана внести уточнение.

Изабелль Грейфам поднялась.

— Прошу простить, но я вас не знаю, — Шредер нахмурился. — В каком качестве вы присутствуете на заседании? В списке приглашённых…

По залу невольно пробежался смешок. Даже граф, до этого не обращавший внимания на женщину, которая плетёт против него заговоры, улыбнулся во весь рот.

— В списке я значусь, господин Шредер. Последней строкой. — Она раскрыла папку и подала бумагу ближайшему чиновнику. — Полномочный представитель банкирского дома Розенберга по делам фронтира. Доверенность заверена в столичной конторе, печать банка на обороте.

Чиновник глянул на бумагу, кивнул Шредеру и передал дальше. Смех в зале внезапно прекратился.

Я сидел и думал, что будет дальше.

Полномочный представитель банка… Не просто заказчица, что через Штоля пыталась отжать мою землю чужими руками, а лицо банка на фронтире. Вот откуда у неё бумаги о моей закладной, вот почему письмо Штолю писала её рука. Всё это время она не подговаривала банк. Она была одним из его представителей.

Розенберг, если он ещё жив, сидит в столице и в глаза не видел ни фронтира, ни Преславицы. Такие дома всегда ведут дела через доверенных лиц. И доверенное лицо с дворянским гербом на карете открывает куда больше дверей, чем любой Штоль.

— Слушаю вас, — сухо сказал Шредер.

— Благодарю. — Изабелль сложила руки перед собой. — Комиссия рассматривает кандидатуру, обременённую непогашенным долгом. Банкирский дом Розенберга держит закладную на имущество землевладельца Мейера. Сумма первоначального обязательства составляла две тысячи четыреста восемьдесят зиллингов. Внесено семьсот. Остаток, с учётом процента, превышает тысячу восемьсот.

Она сделала паузу, оценив реакцию присутствующих.

— Кроме того, по сведениям дома, на господине Мейере лежит вексель торговой компании «Бауэр и сыновья» на полторы тысячи зиллингов, выданный под будущий урожай и обеспеченный товаром в закладе. — Она посмотрела на Шредера. — Итого свыше трёх тысяч трёхсот зиллингов при отсутствии свободных средств. Господин инспектор, комиссия предлагает передать человеку в таком положении надел, влекущий подати с четырёхсот десятин. Дом Розенберга полагает своим долгом обратить на это внимание Бюро.

Красиво сработано, ничего не скажешь. Ни одного слова лжи и ни единого выпада лично против меня. Только сухие факты.

Я поднялся, чтобы ответить, но меня опередили.

— Сударыня, — гильдмастер отложил лист Дорна и повернулся к ней всем корпусом. — Дозвольте старику спросить. У кого из сидящих за этим столом сейчас нет долгов?

Изабелль слегка склонила голову, ожидая продолжения.

— Вот и я о том, — продолжал гильдмастер. — У меня в гильдии восемнадцать домов. Шестнадцать сидят в векселях по уши, потому что война, подати увеличили, новых поставок железа нет, а хлеб скоро будет дороже золота. Господин Корн вон, при всём уважении, третьего дня в моей конторе ссуду просил под залог леса. Было?

Корн побагровел и промолчал.

— Долг долгу рознь, — гильдмастер поднял палец. — Одно дело, когда человек занял и прогулял. Другое, когда занял и пустил в дело. Господин Мейер, за что взят вексель Бауэра?

— За три обоза инструментов, — ответил я. — Плуги, бороны, косы, топоры. Всё лежит у меня в амбаре.

— Слышите? — гильдмастер обвёл стол. — Человек взял в долг железо, и взял, заметьте, у Бауэра, которого Вернер оставил с тремя обозами на дороге. Отто мне на прошлой неделе руку жал и говорил, что Мейер его от разорения спас.

Наступила пауза.

— Позвольте и мне, — граф поставил бокал. — Сударыня, ваша забота о надёжном землевладельце для округи делает вам честь. Однако решает здесь не банкирский дом, а Бюро и наместник округа. Если дом Розенберга опасается за свои деньги, я готов дать личное поручительство по остатку закладной господина Мейера. Этого будет довольно?

Вот тут я едва не выдал себя.

Поручительство графа. Красивый жест на публику и удавка мне на шею одновременно. С этой минуты я должен буду уже не банку, а лично наместнику округа, и он это прекрасно понимал, когда открывал рот.

Изабелль медленно повернула голову и впервые за всё заседание посмотрела прямо на графа.

Некоторое время они глядели друг на друга через стол.

— В этом нет необходимости, ваше сиятельство, — сказала она наконец. — Дом Розенберга не сомневается в платёжеспособности господина Мейера. Дом лишь исполняет обязанность уведомить комиссию о состоянии дел. Уведомление внесено. Настаивать я не намерена.

Она села.

Шредер кашлянул, разгоняя тишину.

— Возражение принято к сведению и занесено в протокол. Господа, перейдём к голосованию. Кто за передачу надела сорок пять дробь В землевладельцу Войцеху Мейеру в полном составе, со всеми строениями и угодьями?

На этот раз поднялись все руки, кроме одной.

— Против?

Корн поднял ладонь, поглядел по сторонам, увидел, что он единственный, и опустил её обратно.

— Единогласно, — сказал Шредер и повернулся к писарю. — Заносите. Надел номер сорок пять дробь В, именуемый Преславица, передаётся в аренду землевладельцу Войцеху Мейеру со дня подписания, со всеми обязательствами по продовольственной программе и податями с полной площади. Испытательный срок до конца текущего сезона. Господин Мейер, прошу подойти для подписания.

Я шёл к столу, и в голове у меня было пусто и звонко.

Четыреста десятин. Усадьба Гулоса. Амбары, дороги, торговые лавки. Всё то, о чём я думал бессонными ночами, сейчас ложилось на лист бумаги под мою подпись.

Перо оказалось тяжёлым. Я расписался, писарь капнул сургуча, и я придавил его печаткой землевладельца, той самой, с колоском.

— Поздравляю, — с искренним уважением заявил Шредер и первым протянул руку.

Бреннер сгрёб меня в охапку так, что рёбра хрустнули. Гильдмастер долго тряс мою ладонь и приговаривал, что зайдёт к нам с интересным предложением. Даже Корн подошёл, кисло улыбнулся и сказал, что удачи мне понадобится вагон и маленькая тележка.

Юлиан Вернер поднялся, аккуратно задвинул стул и вышел из залы, ни на кого не взглянув.

Изабелль Грейфам вышла следом, сразу за ним, и её сухонький банковский спутник заторопился в дверях, догоняя.

Я стоял с бумагой в руках, принимал поздравления, кивал и улыбался, а сам смотрел им вслед и думал совсем о другом.

Отступила слишком легко. Женщина, которая через банк едва не отняла у меня участок, приехала на комиссию с доверенностью и выложила выверенный до зиллинга расчёт, а потом сдала назад с первого же возражения гильдейского старшины.

Не сходится.

Домой я вернулся затемно, и двор встретил меня факелами. Радован уже всё знал, потому что весть из Острога долетела раньше меня, и теперь носился между кострами, размахивая руками. Работники бросили ужин, обступили меня, кричали, хлопали по спине. Мать вышла на крыльцо и молча «перекрестила» меня издалека. Беатрис смотрела от сарая, скрестив руки, и уголки губ у неё чуть подрагивали.

Что тут началось, описывать не берусь.

Я вырвался из этого гвалта только через час, ушёл за амбар и присел на бревно, чтобы просто отдышаться. И вот тогда меня накрыло по-настоящему.

Четыреста десятин мёртвой земли. Месяц срока. Подати, которые начнут капать с завтрашнего дня. Четыре сотни человек, которых нужно кормить с послезавтра. И полное отсутствие понимания, как я всё это подниму, потому что «Формирование русла» требует якоря, а якоря у меня нет.

Я закрыл глаза и позвал систему.

/Зафиксировано: принятие в держание надела № 45-В. Площадь: 412 десятин./

/Статус почвы: уровень живки — 0%. Каналы притока: сохранены, но перекрыты./

/Внимание: обнаружен объект на территории надела./

Я нахмурился. Какой ещё объект?

/Уточнение: сосредоточение живки высшего порядка. Тип: не определён./

/Местоположение: подземный уровень, под усадьбой прежнего держателя./

/Примечание: соответствует требованиям к якорю./

Я медленно поднялся с бревна.

Под усадьбой Гулоса. Всё это время оно лежало у них прямо под ногами.