Глава 25

Мысль про Изабелль Грейфам я прокрутил в голове раза три, пока стоял посреди двора под взглядом двух верховых, и с каждым разом она нравилась мне всё меньше.

Ну хорошо. Допустим, графу донесли, что дворянка ко мне приезжала. И что дальше? Что я, собственно, сделал? Она сама слала мне письма, не подписывая их. Ни уговора между нами не было, ни обещания, ни единой строчки от моей руки. А после она же и натравила на мою землю банк Розенберга, из-за чего я едва не лишился участка.

Так что вряд ли дело в ней. А в чём тогда?

Мучник? Что же мне теперь, по каждой грядке в резиденцию рапорты слать? Ваше сиятельство, извольте знать, взошла у меня новая культура, дозволите ли поливать? Экспериментальная, толком не изученная, ещё даже в реестр не внесённая. Да и следят ли за моим участком настолько плотно, чтобы знать, что там у меня растёт помимо картофеля? Сотня графских работников на моей земле, конечно, но кому взбредёт в голову доносить на меня?

Гадать можно было до вечера. Я поглядел на бородатого, на его напарника, что так и держал коня поперёк моей дороги к дому, и решил не усугублять и без того усугублённое.

— Хорошо, — сказал я. — Дайте мне четверть часа. Умоюсь и переоденусь, не могу же я к графу явиться в таком виде.

Бородатый оценивающе поглядел на мою одежду, руки, испачканные в земле.

— Ждём, — сухо ответил он.

В доме я наскоро помылся, натянул чистую рубаху и тот самый кафтан, в котором ездил в Земельное Бюро. Радован вертелся рядом и норовил сунуться следом.

— Ты остаёшься, — отрезал я. — За хозяйством присмотришь. Мучник в амбаре, работники на срубе. Если к ночи не вернусь, поедешь к Бреннеру.

— А что ему сказать?

— Что я в гостях у графа задержался, — усмехнулся я. — Он сообразит.

До Острога-На-Выселках мы добрались за неполных два часа. Всадники держали меня посередине, будто и вправду конвоировали, и всю дорогу молчали. Я тоже помалкивал, потому что говорить с ними было не о чем, а спрашивать бесполезно. Такие люди отвечают на вопросы только своему хозяину.

Резиденция графа встретила меня знакомо. Тот же двор, те же мощёные дорожки, та же большая аудитория на первом этаже с длинным столом и высокими окнами, где я не так давно читал землевладельцам фронтира лекцию про картофель. Помнится, тогда я стоял вон у того края стола, махал руками и объяснял почтенным господам, как выращивать картофель.

Сейчас там никого не было. Слуга провёл меня мимо неё, вверх по широкой лестнице, и постучал в тяжёлую дверь на втором этаже.

Кабинет графа оказался просторным и мрачноватым. Первым делом в глаза бросился камин с закопчённым сводом. Огня в нём сейчас не было. По стенам висели портреты в потемневших рамах: суровые мужчины в латах, дамы с поджатыми губами, все с одинаковым фамильным носом. Родня, надо думать. На полу перед камином лежала медвежья шкура с оскаленной пастью. У окна стоял письменный стол, заваленный бумагами, а поодаль, в глубине комнаты, отгороженной от остального кабинета парой книжных шкафов, темнели низкий столик и два кресла с высокими спинками.

Граф Родерик фон Вальде стоял у окна и глядел во двор.

За неделю он переменился. Осунулся ещё больше, тени под глазами легли гуще, а в углу рта появилась резкая складка, которой я раньше не замечал. Человек, которого едва не убили и который с тех пор спит вполглаза.

— Господин Мейер, — он обернулся. — Благодарю, что приехали.

Граф перевёл взгляд поверх моего плеча, на дверь, где топтались его люди.

— Оставьте нас наедине с господином Мейером.

Бородатый едва заметно склонил голову. Дверь затворилась с мягким щелчком, и мы остались вдвоём.

Ждать, пока хозяин начнёт разговор с той стороны, с какой ему удобно, я не собирался.

— Граф, как мне всё это понимать? — нахмурившись, поинтересовался я. — Прошу простить за прямоту, но объясните мне одну вещь. Какая такая срочность заставила вас снимать меня с земли посреди работы? Да ещё и таким манером, что мои работники за колуны похватались.

Граф выслушал не перебивая. Потом прошёл к столику между креслами, взял графин, налил себе на два пальца тёмного вина и указал мне на второе кресло.

— Садитесь. Разговор будет недолгим, но важным.

Я сел. Кресло оказалось глубоким и неудобным, из тех, в которых собеседник невольно оказывается ниже хозяина. Мелочь, а показательная.

— Мои люди действовали резче, чем следовало, — сказал граф, оставшись стоять. — Прошу извинить. Обстоятельства последних дней располагают к этому. — Он покрутил бокал в пальцах и посмотрел на меня в упор. — А теперь к делу. До меня дошли любопытные сведения, господин Мейер. Говорят, вы собираетесь стать новым хозяином Преславицы.

Вот оно.

Я сидел с невозмутимым лицом, а внутри у меня всё встало на свои места. Письмо. Радован отвёз его на почтовый двор вчера утром, оно и до Бюро дойти не успело, а граф уже знает содержание. Раньше в письма жителей Преславицы заглядывал Гулос, теперь, выходит, и графские руки дотянулись до казённой почты. Или почтовый двор в Преславице просто исправно докладывает наместнику обо всём, что уходит в Острог. Второе даже вероятнее.

Отпираться было бы глупо и, главное, бессмысленно. Документ составлен, подписан, скреплён моей печатью, а прошение в Земельное Бюро дело не тайное и не постыдное.

— Так и есть, — ответил я. — Землю Вернера, скорее всего, спишут в казну. Я подал заявление о готовности принять надел. Ничего противозаконного в этом нет.

— Разумеется, нет, — граф отпил из бокала. — Я бы удивился, если бы вы этого не сделали. Другое дело, что заявление ваше в Бюро ляжет пятым или шестым в стопке. И с точки зрения чиновника оно будет самым слабым.

— Отчего же?

— Оттого, что у Казимира Корна есть деньги, у торгового дома из Острога есть векселя, а у вас, господин Мейер, есть долг банку Розенберга и вексель на полторы тысячи зиллингов перед торговой компанией «Бауэр и сыновья». — Он поставил бокал. — Не смотрите так. Я наместник округа. Знать, кто кому и сколько должен на моей земле, входит в мои обязанности.

Крыть было нечем. Он и правда знал слишком много.

— И к чему вы ведёте?

— К тому, что я могу вам посодействовать, — просто сказал граф. — Слово наместника в Бюро весит побольше денег Корна. Рекомендация за моей подписью, пара разговоров с нужными людьми, и вопрос о том, кому передать надел сорок пять дробь В, будет решён ещё до того, как соберётся комиссия. И решён в вашу пользу.

Он замолчал, давая мне время осознать.

Я сразу же спросил о главном.

— За что?

Граф улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла невесёлая.

— Мне нравится, что вы не тратите время на благодарности. Хорошо. Слушайте, господин Мейер. Я обрисую вам картину, а вы скажете, что о ней думаете.

Он отошёл к окну и заговорил, глядя во двор.

— Что такое фронтир сегодня? Три десятка землевладельцев, сидящих на казённых наделах. Каждый тянет одеяло на себя. Один растит рожь, другой овёс, третий, как ваш сосед, гонит рекордные урожаи, пока земля не перестанет плодоносить. Один перекупает у другого работников, другой жалуется на первого мне, я разбираю их конфликты и трачу на это половину своего времени. Поставки в центральный округ идут через десяток контор, каждая берёт своё, и до столицы доезжает половина того, что выехало. Это не хозяйство. Это базар.

— Допустим, — осторожно сказал я.

— А теперь представьте иное, — он повернулся ко мне. — Все земли вокруг Острога-На-Выселках, все фермы, угодья, работники под одной рукой. Один землевладелец, договор с казной, отчётность. Остальные арендаторы остаются на своих участках, но уже как управляющие. Работают, получают долю, горя не знают, а решает всё один человек. Бумаги оформлены на него, поставки идут через него, работники наняты им.

Я слушал и понемногу стал вникать в суть будущего предложения.

— Такой человек, — продолжал граф, — через год станет богаче любого купеческого рода в округе. Через два о нём заговорят при дворе. Ему не придётся считать бронзу на почтовые расходы и кланяться банковским приказчикам, потому что банки сами будут искать его расположения. — Он сделал паузу. — А покровительствовать ему буду я. Все вопросы с Бюро, с гильдиями, с военной податью, с городской стражей закрываются моим словом.

— И этим человеком вы предлагаете стать мне.

— Именно.

— Почему мне? Чем вас не устраивает вариант с Корном или Бреннером?

— Корн вор, — спокойно сказал граф. — Мелкий, осторожный, но вор. Такому дай в руки округ, он его продаст по частям. Бреннер честен, но он солдат, а не хозяин, и голова у него не тем занята, вы это знаете не хуже меня. А вы, господин Мейер, выращиваете на пустоши то, чего не могут вырастить люди с деньгами и связями. Вы за одно лето подняли участок, который до вас числился безнадёжным.

Он вернулся к столику, но садиться не стал.

— Взамен я прошу об одном. О верности. Полной и безоговорочной. Всё, что вы выращиваете, всё, что вы производите, все ваши поставки и все ваши договоры проходят через меня и в моих интересах.

И вот тут перед глазами у меня вспыхнула строка.

/Фиксируется предложение о расширении договора «Долг кровью»./

/Характер предлагаемых условий: односторонняя зависимость. Все результаты деятельности носителя переходят под распоряжение второй стороны./

/Внимание: скрытое условие действующего договора остаётся неразрешённым./

Значит, вот оно как. Договор, который я подписал ради Радована, тот самый, со скрытым условием, которое система до сих пор не расшифровала, граф собирался расширить до размеров всего фронтира. И тогда всё, что я выращу, всё, что придумаю, весь мучник и будущий хлеб империи станет его собственностью.

А заодно я получил ответ на вопрос, который мучил меня уже давным-давно.

Изабелль Грейфам не врала.

Граф действительно метил в короли фронтира. Сам он землевладельцем быть не мог, дворянское достоинство и должность наместника такого не позволяли. Значит, ему нужен был человек, на чьё имя ляжет вся земля округа. Держатель, за которым стоит он. Соберёт под одной рукой все угодья, всех работников, все поставки, накормит столицу, получит от императора власть и полномочия, а после объявит, что фронтир дальше сам по себе. И вот тогда все бумаги, оформленные на послушного землевладельца Мейера, станут бумагами нового королевства.

Он ведь даже не скрывал ничего. Просто рассказал свой план так, будто это забота о порядке в округе.

А я сидел в неудобном кресле и думал совсем не о том, о чём он рассчитывал.

Империя воюет третий год. В центральном округе земля мертва на сотни вёрст, люди снимаются с насиженных мест и идут сюда, на фронтир, потому что дома есть нечего. Глашатай на площади в Преславице объявил военную подать. По дорогам тянутся обозы с беженцами. А наместник этого края в такое время строит планы, как ему половчее выкроить себе корону из чужой беды.

Чепуха. Мелкая, вздорная чепуха человека, который сидит в глубоком тылу и всерьёз считает, что боевые действия до тыла не доберутся.

Я взвесил всё и принял решение. Мне нужна Преславица, четыре сотни десятин земель и четыре сотни рабочих рук. Мучник, которому нужна не грядка, а поле размером с волость. Капсулы для армии, которые я задумал ещё на площади, слушая новости с приграничных территорий от глашатая. Всё это упиралось в одну подпись чиновника, а подпись эту мог обеспечить человек, стоящий передо мной с бокалом вина.

Возьму землю, накормлю империю. А что до графских королевских грёз, так до них ещё дожить надо. Мы с ним оба играем вдолгую, разница лишь в том, что он думает, будто я буду поддерживать его во всех начинаниях.

— Я согласен, — сказал я. — Только с одной оговоркой.

Граф чуть приподнял бровь.

— Слушаю.

— Земля Преславицы больше не будет плодоносить. Ни Корн, ни торговый дом с ней ничего не сделают, вы это тоже знаете. Мне нужно время, чтобы её поднять, и на это время я прошу вас помочь мне с выплатой аренды. В конце следующего месяца вы получите больше, чем Вернер вывез за весь срок своего нахождения на фронтире.

Он смотрел на меня долго, изучающе.

— Вы понимаете, что обещаете невозможное?

— Вырастить на одном кусте помидоры и картофель тоже казалось фантазией, которую мне удалось воплотить в жизнь, — дополнил я.

Уголок рта у графа дрогнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Один месяц. Считайте, что Преславица ваша, господин Мейер. Комиссия соберётся через неделю здесь, в резиденции, дело о наделе сорок пять дробь В будут рассматривать при мне. От вас даже не нужно каких-то слов. Я всё беру на себя.

Неделя пролетела в работе, и в назначенный день я снова оказался в Остроге-На-Выселках, в той самой зале на первом этаже, где когда-то рассказывал про окучивание.

Народу собралось изрядно, и публика подобралась такая, что я невольно присвистнул про себя.

Во главе стола сидел человек в сюртуке, которого я узнал сразу. Ганс Шредер, тот самый инспектор Земельного Бюро. Заметив меня, он коротко кивнул, без всякого намёка на доброжелательность, но и без прежней предвзятости. По правую руку от него расположился седой господин с цепью на шее, гильдмастер торговой гильдии Острога, а рядом ещё двое чиновников помельче, шуршащих бумагами.

Дальше по столу сидели землевладельцы.

Густав Бреннер, мой сосед-торфяник, кивнул мне из своего угла, и шрам на его щеке дёрнулся в подобии улыбки. Казимир Корн, гладко выбритый, в новом кафтане, при виде меня сделал вид, что рассматривает потолок. Ещё человек шесть с наделов вокруг Острога, которых я знал по той самой лекции.

А в самом конце стола, отдельно от всех, сидел Юлиан Вернер.

Вот на кого тяжело было смотреть. От столичного щёголя с аккуратной бородкой и бархатным кафтаном осталась тень. Кафтан тот же, но помятый, бородка неровно подстрижена, руки лежат на столе без движения. Он не глядел ни на кого, а только в столешницу перед собой, и было в этом что-то, отчего мне даже сделалось неловко.

Я занял место у окна и оглядел собравшихся.

Неужели все они претендуют на землю Вернера?

Корн, конечно, наверняка. Его надел граничит с преславицким с востока, деньги у него есть, подневольных должников тоже хватает. Торговая гильдия тоже вон сидит, и гильдмастер неспроста цепь нацепил.

А Бреннер-то зачем здесь? Его Приболотный клин от Преславицы отделяют мой участок и добрый кусок леса, ему эта земля как телеге пятое колесо.

Впрочем, объяснение простое. Их всех просто уведомили. Всякий землевладелец округа имеет право заявить притязание на освобождающийся надел, вот их и созвали, чтобы потом никто не жаловался, будто решали втихую.

Я прикинул расклад.

С Бреннером я договорюсь при любом исходе. Даже если Преславицу отдадут ему, мы поделим её по-соседски.

А вот Казимир Корн, если получит землю, станет мне новым конкурентом. Они с Юлианом и раньше на пару под меня копали, жалобы графу писали. Дай Корну Преславицу, и он тут же вспомнит, что мой участок стоит между его новыми владениями и городом.

Хотя, если рассудить трезво, радоваться им особо нечему. Земля там мёртвая, леса или торфа нет. Ни строевого бревна, ни сырья для удобрений. Одни голые поля, на которых сейчас не растёт даже сорняк, и четыре сотни голодных ртов в придачу.

Вся разница между нами упиралась в одну вещь. Они не знали, как эту землю оживить.

А я знал. Мне только время нужно.

Шредер постучал костяшками по столу, и гомон в зале стих.

— Господа, — начал он сухо, разворачивая бумагу. — Мы собрались по делу о наделе сорок пять дробь В, известном как Преславица, находящемся в аренде у землевладельца Юлиана Вернера. Инспекторский акт составлен. Согласно акту, продовольственные обязательства за текущий срок не исполнены, состояние земель признано непригодным к возделыванию. Держатель надела уведомлён и присутствует лично.

Вернер не поднял глаз.

— Прежде чем перейти к заявлениям претендентов, — продолжал Шредер, — Бюро обязано огласить…

Дверь в дальнем конце залы отворилась.

Шредер осёкся на полуслове. Гильдмастер повернул голову. Кто-то из землевладельцев привстал, потом сел обратно.

В зале сделалось так тихо, что я услышал, как за окном во дворе фыркнула лошадь. Я смотрел на дверь и не верил своим глазам.

Этого человека я ожидал увидеть здесь меньше всего на свете.