Глава 10

Дремал я урывками.

Сон не шёл — вместо него накатывало тяжёлое забытьё, в котором молоты за стеной сливались с пульсацией камня за поясом. Холод и жар чередовались волнами, и каждый раз, когда ледяная волна поднималась слишком высоко, Горн в животе вздрагивал и отбрасывал её обратно. Тело привыкало к новому ритму — двойному сердцебиению, которое становилось частью меня.

Стук в дверь вырвал из полусна.

Негромкий, но настойчивый. Три удара. Пауза. Ещё два.

Ульф поднял голову с подушки. Светлые глаза мигнули в полутьме — настороженные, ясные, без малейшего следа сонливости. Обычно его не добудиться, а здесь он сам будто был настороже.

Я приложил палец к губам.

Ульф кивнул и замер, положив ладонь на край табурета.

Поднялся с кровати, стараясь не скрипнуть половицами. Босые ступни коснулись холодного дерева. Подошёл к двери и закрыл глаза.

Фон Ци за дверью — плотный, горячий, с характерной «угольной» текстурой, как тлеющие головни под слоем пепла. Знакомый. Огонь высшего порядка, контролируемый до последней искры, но сейчас по краям что-то подрагивало — нервная рябь, которой раньше у него не замечал.

— Кай. — Голос тихий, сквозь дубовую доску. — Это Лоренцо. Знаю, что ты здесь. Чувствую.

Я посмотрел на Ульфа — тот вопросительно приподнял брови. Я качнул головой.

Провернул ключ. Замок щёлкнул, и я потянул дверь на себя.

На пороге стоял Искатель Искр.

Выглядел так, будто не спал всю ночь. Камзол застёгнут криво, на одной манжете пятно сажи, волосы, обычно гладко зачёсанные, торчали надо лбом седой щёткой. Лицо неподвижное, жёсткое. Глаза сухие и воспалённые.

Он молча посмотрел на меня, потом на Ульфа, потом снова на меня.

Я отступил в сторону.

Лоренцо вошёл. Прикрыл за собой дверь и встал посреди комнаты спиной к окну. Руки опущены вдоль тела. Пальцы сжаты.

Молчал.

Свет из щели между ставнями падал ему на плечо косой полосой. Воздух в комнате стал суше и горячее. Это была его аура. Лоренцо давил свои эмоции, загонял их вглубь, но жар всё равно просачивался наружу тонкими горячими токами, от которых чуть дрожал воздух над его плечами.

Он сделал медленный выдох. Ноздри раздулись. Желваки обозначились.

Потом заговорил тихо и ровно, отмеряя слова.

— Объясни мне, Кай, что произошло?

Я стоял у кровати. Камень за поясом пульсировал.

— Ты нашёл в штольнях артефакт — древний Духовный Камень. — Лоренцо произнёс это так, словно перечислял пункты обвинения. — Совет потребовал сдать. Ты отказал. Потом объявили эвакуацию. Все претенденты вернулись в Цитадель.

Пауза.

— Все, кроме тебя.

Он посмотрел мне в глаза.

— Ты понимаешь, как я сейчас выгляжу перед Советом? Мой претендент. Мой. Тот, за которого я ручался лично, которого привёз через полконтинента, ради которого поставил на кон остатки своего имени в этих стенах. Исчез с ценностью Гильдии в кармане посреди военного положения.

Голос оставался ровным, но Горн в животе почувствовал, как за этой ровностью ворочается что-то раскалённое.

Я подождал, пока тот закончит. Торопить Лоренцо в таком состоянии не стоило.

— Сядь, Лоренцо.

— Я постою.

— Тогда хотя бы дыши ровнее. Ты фонишь так, что Грипп внизу, наверное, уже чайник кипятит.

Лоренцо дёрнул щекой.

Я сел на край кровати. Положил ладони на колени. Говорить нужно спокойно, без нажима и оправданий, как с человеком, которому должен и который имеет право злиться.

— Ты прав. Я нашёл камень. Нашёл сам, в каверне, куда до меня четыреста лет никто не совался. Под завалом, в темноте, без инструментов, верёвки и факела. Вырубил его киркой из базальта — вот и все.

Лоренцо молчал и слушал.

— И там же, в тех штольнях, я нашёл кое-что ещё. Двоих. Наёмники в масках, практики пятой-шестой ступени, с поисковыми техниками. Они работали на Валерио. Притащили ему эталонный образец на блюдечке, чтобы сынок Мариспорта сдал его Совету с чистой совестью и красивой улыбкой.

Лоренцо нахмурился. Морщины на лбу прорезались глубже.

— Слышал, — сказал он глухо. — Октавио упоминал, без имён и доказательств. Мутная история.

— Мутная, — согласился я. — Потому что никто не хочет её прояснять. Я указал Совету на тайный лаз. И что? Валерио всё ещё претендент наверняка. Наёмников тоже наверняка никто не ищет. А мне предложили сдать камень и молчать. Контроль ущерба.

Тишина. Молоты за стеной.

Лоренцо потёр переносицу двумя пальцами.

— Это не повод бросать всё, Кай. Неприятно — согласен. Гадко — да. Но ты сам видел, как работает мир. Думал, на Иль-Ферро по-другому?

— Думал может быть.

— И обжёгся.

— Скорее убедился в том, что уже знал.

Лоренцо опустил руку. Посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Личную и старую.

— Испытания сейчас приостановлены, — сказал он тише. — Война. Совету не до набора. Но то, что ты не явился в Цитадель… Это не мелочь, Кай. Гильдмастера расценивают это как дерзость или бегство.

— Понимаю.

— Понимаешь?

— Понимаю.

Повисло молчание.

Я посмотрел на Лоренцо прямо.

— Послушай. Ты помог мне. Без тебя я бы не попал на остров, не прошёл через шторм, не восстановил каналы. Всё это — правда, и я верну этот долг. Но вернуть его так, как тебе хотелось бы — через клеймо Гильдии, через мою печать на твоём отчёте перед Советом — я не смогу. Это нужно принять.

Лоренцо стоял неподвижно. Лицо застыло. Только пальцы правой руки чуть подрагивали у бедра — единственный признак того, как сильно он сейчас себя сдерживает.

— И что ты собираешься делать? — спросил он.

— Не могу сказать.

Лоренцо закрыл глаза. Открыл. Вздохнул длинно и медленно, выпуская остатки жара через ноздри.

— Ладно. — Голос стал глуше. — Хорошо. Ты взрослый человек, Кай. Давить на тебя не стану, обещал — значит обещал.

Он помолчал.

— Но знай — этот выбор может закрыть двери, которые больше никогда не откроются. Гильдия не прощает тех, кто ушёл, взяв с собой то, что она считает своим.

— Знаю. И тем не менее — мой выбор.

Лоренцо постоял ещё мгновение, потом тяжело опустился на стул. Дерево скрипнуло. Он положил руки на колени, уставился в пол.

Молотки стучали. Свет в щели ставен стал ярче — солнце поднималось.

— Ты уезжаешь с острова? — спросил он, не поднимая головы.

— Не могу сказать. Но я вернусь. Скоро.

Лоренцо поднял глаза.

— Совет не оставит это без последствий. За камень придётся ответить. Нельзя обвести Гильдию вокруг пальца и думать, что это сойдёт с рук.

Я усмехнулся.

— Как показала практика, Лоренцо, обвести можно. Если бы я не наткнулся на тех двоих в штольнях, никто бы о них и не узнал. А может, кто-то и знал. Может, так и было задумано. Своим — всё, чужим — правила.

Я качнул головой.

— У меня были представления о гильдиях, Лоренцо. О баронствах, о кланах. Были когда-то. Что это — про мастерство, про общее дело, про честь ремесла. Знаешь, когда они рассыпались? Не здесь. Давно. Любая организация, которая достаточно долго стоит на одном месте, начинает думать только об одном — как удержать то, что имеет, и приумножить. Какими бы чистыми ни были намерения тех, кто её строил.

Лоренцо слушал молча. Не кивал, не спорил. Что-то менялось в его лице медленно, как тень от облака ползёт по склону горы.

— Обещай мне одну вещь, — сказал он наконец.

— Зависит от вещи.

— Что вернёшься. Я поговорю с Советом, попробую сгладить. Мне поверят или нет — это другой разговор, но попробую. Обещай, что вернёшься.

Я посмотрел ему в глаза. Багровые отсветы рунной татуировки на его предплечье мерцали сквозь ткань манжеты. Усталый человек, который поставил на меня всё, что у него оставалось. И которого я сейчас подвёл.

— Я вернусь, Лоренцо.

Он посмотрел на меня долго. Искал что-то — ложь, сомнение или трещину.

Кивнул и поднялся.

— Больше мне нечего сказать.

Пошёл к двери. Остановился на пороге, обернулся. Хотел что-то добавить — я видел, как дрогнули губы. Передумал. Вышел. Дверь закрылась мягко.

Шаги по коридору. Скрип лестницы. Тишина.

Я стоял, глядя на закрытую дверь.

Сдаст?

Вопрос лёг на язык привычно, как привкус железа после долгой работы у горна. Лоренцо — человек чести, но Лоренцо — человек, которому нужно вернуться к Великому Горну. Это его цель, его мечта, его последний огонь. И я только что выбил из-под этого огня опору.

Что сделает отчаявшийся мастер, когда единственный слиток, на который он рассчитывал, выскальзывает из клещей?

Может сдать, может промолчать, может пойти в Совет и сказать: «Я не знаю, где он». А может сказать: «Он в 'Доме Путника", комната на втором этаже, замок щёлкает громко».

Доверять стало трудно. Не потому что люди плохие, а потому что у каждого свой горн, и каждый кормит его тем топливом, которое есть под рукой.

Повернулся к Ульфу.

Великан сидел неподвижно и смотрел на меня ясными глазами.

— Мне нужно спуститься к Гриппу, — сказал я негромко. — За деньгами. Посиди пока здесь.

Ульф кивнул.

Лестница скрипела под ногами. Внизу пахло воском, кислым вином и старым деревом — запах «Дома Путника», к которому я уже привык за эти дни.

Грипп сидел за стойкой. В такую рань старик уже бодрствовал. Перед ним стояла глиняная кружка с чем-то дымящимся, и пергаментные пальцы обхватывали её так бережно, словно это было единственное тёплое место во всём каменном городе.

Услышав шаги, он поднял голову. Глаза блеснули.

— Ранняя пташка, — проскрипел Грипп. — Или поздняя сова — кто тебя разберёт.

Я положил на стойку квитанцию. Плотный пергамент с оттиском его собственной печати.

Грипп взял бумагу, поднёс к глазам, повертел. Хмыкнул.

— Всё забираешь?

— Всё.

Старик поднялся, кряхтя, и ушёл куда-то за стойку. Загремел чем-то в подсобке — звякнул металл, проскрежетал засов. Через минуту вернулся с кожаным мешочком.

— Считай.

Я развязал шнурок. Пять золотых монет лежали на дне, и еще серебрянные около сорока — тяжёлые, тускло блестящие. Пересчитал. Всё на месте.

— Порядок.

Грипп забрал квитанцию, разорвал надвое и бросил обрывки в жаровню у стойки. Пергамент вспыхнул, скрутился и почернел.

— Бывай, парень. — Старик снова обхватил кружку. — Надеюсь, ты из тех, кто уходит на своих ногах.

Я кивнул и поднялся обратно.

Ульф сидел на том же месте.

Я сел рядом. Достал из мешочка одну золотую монету и положил ему на ладонь.

Великан посмотрел на золото, потом на меня.

— Послушай, старина. Мне придётся уйти. На сколько — пока не знаю. Может три дня, может неделю. Всякое может случиться.

Ульф молчал. Пальцы сомкнулись вокруг монеты мягко и осторожно, как вокруг живой птицы.

— Держись рядом с Броком и Алексом — они знают, что делать. Если кто-нибудь спросит, где я…

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты ничего не знаешь. Просто — Кай хороший. И всё. Понял?

Ульф кивнул медленно и тяжело — золотой зажал в кулаке.

— Кай вернётся, — сказал он тихо. Бас прокатился по комнате.

— Вернусь.

Я поднялся. Оставаться здесь дольше нельзя. Лоренцо знает, где я. Сдаст, не сдаст — гадать можно до вечера, только толку от этого никакого. Нужно двигаться.

Натянул рубаху Алекса — тесноватую, пахнущую травами и чужим потом — сунул мешочек с деньгами за пояс, рядом с камнем. Надел ботинки, изрядно побитые в кишках вулкана.

— Пора, Ульф.

Великан встал. Шагнул ко мне, и его огромная ладонь легла мне на плечо. Сжал коротко и отпустил.

Я вышел.

Утро на Ферро-Акудо встретило меня низким серым небом и запахом серы. Влажный ветер тянул с моря, облизывая чёрные базальтовые стены домов. Улица была полупустой — только двое грузчиков волокли мешки с углём к нижним ярусам, да тощий кот драл когтями дверной косяк напротив.

Молоты стучали. Всегда стучали.

Я шёл быстро, но без суеты. Рубаха Алекса — единственная одежда сверху, если не считать рваных штанов из грубого сукна и побитых ботиной. Выглядел я, надо думать, как портовый оборванец после неудачной ночи, и это хорошо — на оборванцев здесь не сильно смотрят.

Но одежда нужна. Всё, что у меня было — осталось в Цитадели. Туда я вернуться не мог.

Ферро-Акудо просыпался ярус за ярусом. Нижние кварталы уже гудели — рыбный рынок у причалов выплёвывал крики торговцев, и запах свежей рыбы мешался с угольной гарью. Средний ярус был тише. Здесь жили мастеровые: узкие улочки, тёмные фасады, вывески из кованого железа над каждой третьей дверью.

Я высматривал лавку. Что-нибудь небольшое, без лишних глаз.

Нашёл на третьем повороте. Низкая дверь, над ней — жестяная вывеска с криво нарисованной катушкой ниток. Ставни приоткрыты, внутри горел масляный светильник.

Толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За деревянной стойкой сидела женщина — пожилая, статная, с широкими плечами и крупными руками, не привыкшими к безделью. Тёмные волосы убраны под платок, лицо суровое и спокойное. Перед ней лежала книга с надорванным корешком и загнутыми углами страниц. Она читала, водя пальцем по строчкам, и подняла голову, только когда я подошёл вплотную.

Оглядела меня сверху донизу. Задержалась на ботинках и штанах. Брови чуть приподнялись.

— Доброе утро, — сказал я. — Мне бы одеться. Штаны, куртка. Что-нибудь потеплее. Новое не обязательно.

Женщина захлопнула книгу. Поднялась, обошла стойку и встала передо мной, прищурившись. Прикинула рост, ширину плеч.

— Потеплее, — повторила она с лёгким южным акцентом. — Вот, гляди.

Сняла с вешалки у стены куртку из плотного сукна — тёмно-бурую, подбитую чем-то ворсистым. Рядом стянула с полки штаны из серой дерюги — грубые, но крепкие.

Я приложил куртку к плечам. Чуть свободна в поясе, но рукава по длине в самый раз. Штаны тоже сойдут.

— Сумка дорожная есть? — спросил я.

— За сумкой — к Рокко, через дверь. — Она кивнула на стену. — Там же ботинки подберёшь.

Я выложил на стойку серебряную монету. Женщина взяла, повертела, прикусила край. Удовлетворённо кивнула, полезла в ящик и отсчитала сдачу — горсть медяков. Я ссыпал их в ладонь, всего было тридцать восемь. Медь была мелкая, стёртая, с профилем какого-то давно забытого дожа.

— Благодарю.

Она уже снова читала.

Я переоделся прямо в лавке, за стойкой. Натянул штаны, надел куртку поверх рубахи Алекса. Стало теплее. Камень перекочевал во внутренний карман куртки.

Вышел на улицу.

Начал накрапывать дождь — мелкий, колючий, пахнущий серой. Капли стекали по чёрным стенам, собирались в желобках мостовой. Город темнел.

Я шёл к соседней лавке, поглядывая по сторонам. Улица полупустая. Двое мальчишек тащили корзину с рыбой. Старик в кожаном фартуке курил трубку у входа в кузню — оттуда тянуло жаром и звоном. Больше никого.

Пока никого.

Лавка Рокко оказалась через стену буквально. Общая стена, отдельный вход. Дверь ещё ниже, чем у соседки. Я пригнул голову и шагнул внутрь.

Тесное помещение, заваленное кожей. Шкуры висели на крючьях, лежали на полках, свисали с потолочных балок. Пахло дублёной кожей, дёгтем и воском. За верстаком сидел хозяин — мужчина широкий, как бочка, но ростом мне по грудь. Коротконогий, кривоплечий, с руками, которые казались непропорционально длинными для его тела. Он сидел, склонившись над колодкой, и ровными движениями шила протыкал подошву ботинка.

Поднял голову. Маленькие глазки под кустистыми бровями оглядели меня без приветливости.

— Кого ветром?

— Ботинки, — сказал я, кивнув на ряд обуви у стены. — Померить бы. И сумку дорожную, побольше.

Рокко отложил шило. Тяжело слез с табурета, подошёл ко мне. Задрал голову, оглядел ступни.

— Эти будут малы. — Ткнул пальцем в ближайшую пару. — Куда собрался-то? По городу топать или вглубь острова полезешь? Травник? Кузнец?

— Покрепче нужны.

Рокко хмыкнул. Полез куда-то за стеллаж, загремел, выругался вполголоса. Вытащил пару ботинок — тяжёлых, на толстой подошве, из тёмной бычьей кожи, прошитых двойным швом. Голенище высокое, до середины голени, с медными заклёпками по бокам.

Я натянул их. Сели плотно, но без давления. Подошва жёсткая, не гнётся — для каменистого грунта.

— Сойдут.

Рокко кивнул, исчез за стеллажом снова и выволок сумку. Объёмистая, из грубой парусины, усиленная кожаными нашивками на углах, с широким наплечным ремнём. Швы проклёпаны. Хорошая работа.

— Вот. — Рокко бросил её на верстак. — Но за такое и цена будет нескромная.

Я положил рядом серебряную монету.

Рокко взял её, поднёс к светильнику. Повертел, посмотрел на чекан. Покачал головой.

— Ещё полсотни медяшек.

Я вытряхнул из ладони сдачу, полученную у соседки и ту, что забрал у Гриппа. Отсчитал. Сорок девять.

Рокко пересчитал, шевеля губами. Поднял брови.

— Одной не хватает.

— Сорок девять. Больше нет.

Рокко пожевал губу. Посмотрел на монеты, на меня, на ботинки на моих ногах.

— Бесы с тобой. Забирай.

Я забрал сумку, закинул на плечо. Кивнул и вышел.

Дождь усилился. Капли барабанили по мостовой, стекали по водосточным желобам, превращая улочки среднего яруса в мелкие ручьи.

Дальше еда. Нужен запас на неделю, может больше. То, что не портится. В штольне продукты протухнут за день, если не подобрать правильно.

Я обошёл три лавки за полчаса.

В первой — у причалов, где торговали всем подряд — взял вяленую рыбу. Крупные тёмные пласты, просоленные до каменной твёрдости. Двенадцать штук хватит. Кроме того — мешочек грубой муки и комок свиного сала, завёрнутый в тряпицу. Во второй лавке, чуть выше по склону — сухари. Мешок ржаных, прокалённых до хруста — такие не плесневеют неделями. Там же нашлась связка сушёного лука и горсть каменной соли, завязанная в холщовый узелок. В третьей — у перекрёстка, где старуха торговала из окна первого этажа — купил две фляги. Одну наполнил водой из общественного колодца на площади, вторую оставил пустой.

Сумка потяжелела и приятно оттянула плечо. Я затянул горловину, проверил ремень. Всё на месте.

Дождь накрапывал. Сукно куртки потемнело от влаги, но ворсистая подкладка держала тепло. Ботинки не скользили на мокром камне- подошва цеплялась надёжно.

Рассвет давно прошёл. Город жил обычной жизнью — молоты стучали, грузчики тащили уголь, где-то ниже кричали чайки. Серое небо висело над крышами плотной крышкой. Ни одного просвета.

Где Брок? Он ушёл ещё до рассвета, обещал вернуться. Сколько прошло — два часа? Два с половиной?

И Алекс. Сказал принесёт порошки к полудню. До полудня ещё есть время, но если я не буду у «Дома Путника», как он меня найдёт?

Нужно вернуться. Не внутрь, а снаружи. Наблюдать и ждать.

Я свернул к «Дому Путника» со стороны верхнего переулка и замер.

У входа стояли люди.

Четверо. Трое уже шли к двери, четвёртый замешкался на пороге, придерживая створку. Тёмные плащи с капюшонами, под которыми угадывались стёганые куртки казённого покроя. На поясе у четвёртого — короткий меч в простых ножнах. Лица я не разглядел — далеко, да и капюшон мешал. Но выправка говорила сама за себя. Это люди при должности, при оружии и приказе.

Я качнулся назад и шагнул за угол дома. Прижался лопатками к мокрому базальту. Сумка упёрлась в стену, вяленая рыба хрустнула внутри.

Дождь стучал по камню. Сердце ровно и спокойно.

Осторожно выглянул.

Четвёртый уже зашёл внутрь. Дверь закрылась. Но через несколько секунд она снова отворилась, и двое вышли обратно. Встали по сторонам входа, скрестив руки на груди. Караул.

Значит, так. Пришли за мной или за камнем, или за тем и другим.

Лоренцо?

Или сами нашли. Причин могло быть десять, и гадать смысла не имело.

Я отступил глубже в переулок, прошёл вдоль стены и присел за низкой повозкой, гружёной пустыми бочками. Отсюда просматривался вход в «Дом Путника» — косо, через щель между бочками, но достаточно.

Стиснул зубы. Ульф — великан, которого трудно не заметить, но который умеет быть тихим, когда нужно. И который знает одно: «Кай хороший. Ничего не знаю». Этого хватит. Ульф не скажет лишнего, даже если будут давить, потому что для него лишнего просто нет. Есть «Кай хороший», и всё остальное — пустой звук.

Ждал.

Минуты тянулись. Дождь моросил. Вода скапливалась в выемках мостовой, и по ней расходились мелкие круги. Двое у двери стояли неподвижно, изредка переговариваясь — слов я не различал. Из дома никто больше не выходил.

Десять минут.

Движение в дальнем конце улицы. Знакомая фигура — коренастая, невысокая, с развалистой походкой, по которой я узнал бы Брока и в метель, и в толпе. Седые волосы мокли под дождём, усы свисали по углам рта. Охотник шагал к «Дому Путника» уверенно, не оглядываясь.

Прямо к караулу.

Я вскочил.

Вдоль стены, пригнувшись, мимо бочек, за угол, вдоль водосточного жёлоба. Мокрый камень под ботинками, ремень сумки на плече, локоть скользит по базальту. Брок был уже в тридцати шагах от двери.

Ряд бочек у стены. Я нырнул за них и выглянул.

— Брок, — шёпотом. — Брок!

Охотник сбил шаг. Голова чуть повернулась к двери «Дома Путника». Глаза скользнули по двум фигурам у входа. Плащи, мечи, казённая выправка.

Я видел, как на его лице за долю мгновения прошло понимание, словно рубильник щёлкнул.

Брок не замедлился, не дёрнулся — просто перестал идти к двери. Сделал полшага в сторону, почесал затылок расслабленно и лениво, как человек, который вышел поглядеть на дождик и вдруг передумал мокнуть. Развернулся и побрёл в обратную сторону, слегка шаркая. Кивнул мне через плечо едва заметно.

За мной.

Я двинулся следом, держась вдоль стен. Брок свернул в боковую улочку, потом ещё раз в узкий проход между домами, где двоим не разойтись. Здесь было темно, сыро, с крыш капало.

Только когда мы оказались за поворотом, я подошёл вплотную.

Брок остановился. Обернулся. Лицо мокрое, усы висят сосульками, но глаза цепкие и быстрые.

— Послали уже, — хмыкнул он негромко. — Шустрые ребята. Хорошо, что у тебя хватило мозгов свинтить оттуда до того, как они нагрянули.

— Лоренцо приходил на рассвете, — сказал я. — Уговаривал вернуться. Ушёл ни с чем.

— Лоренцо, значит. — Брок пожевал ус. — Сдал?

— Не знаю. Может он. Может, сами нашли.

— Без разницы. — Охотник мотнул головой, стряхивая капли с бровей. — Дело делается, пацан. Место есть. Нашёл.

— Штольня?

— Она. На восточном склоне, за Железным Лесом. Как Кренн и говорил — фонит так, что муравьи обходят за версту. Но сам ты туда не доберёшься — тропа петляет, ориентиров нет, а если в лесу заплутаешь — потеряешь полдня, и добро бы только время. Есть человек — проводник. Сведёт тебя до самого входа.

— Подожди. — Я положил ладонь ему на плечо. — Алекс обещал порошки к полудню. Без них…

— Помню-помню. — Брок нахмурился, складки у рта врезались глубже. — Бесы, не ко времени… Сам видишь, что творится. Ладно, Алекса найду. Святилище Духа при Цитадели, туда стража не ходит, это не их юрисдикция. Перехвачу парня до полудня и передам тебе порошки через своего человека. Или сам принесу, если успею.

Он повернулся и пошёл по переулку. Я за ним.

Шли минут пять. Улочки сужались, петляли, ныряли вниз. Грязь хлюпала под ботинками. Дождь моросил. Дома здесь стояли плотнее — стены почти смыкались над головой, и с карнизов свисали верёвки с бельём, потемневшим от сырости. Нижний ярус. Портовая окраина.

Брок остановился перед низкой дверью в стене из почерневшего камня. Ни вывески, ни окон. Костяшками постучал дробно и рвано.

Дверь приоткрылась.

На пороге стояла девушка — невысокая, худощавая, с короткими тёмными волосами, остриженными неровно, как ножом — будто сама резала, без зеркала. Лицо узкое, обветренное, серое от недосыпа или от здешнего воздуха. Серые глаза смотрели на Брока без удивления и без радости, как на факт погоды.

При этом было в ней что-то… Линия скул, посадка головы. Прямая спина, несмотря на тесный дверной проём. Человек, привыкший к тесноте, но не согнувшийся от неё.

— Чезара, — сказал Брок коротко. — Это тот, о ком я говорил. Свой. Мастер.

Девушка перевела взгляд на меня. Оглядела быстро и цепко. Задержалась на ботинках, потом на сумке, потом на руках.

— Мастер, — повторила она. Голос тихий, хрипловатый.

— Ему бы посидеть у тебя, — продолжил Брок. — Час, не больше. Пока я кое-что улажу. Не высовываться, никого не впускать. Как обычно.

Чезара посмотрела на Брока, потом снова на меня. Губы сжались.

— Час, — сказала она. Отступила в сторону, освобождая проход.

— Жди, — бросил мне Брок. — Вернусь скоро.

Он развернулся и пошёл обратно по мокрой грязи, между стен. Через три шага его проглотил переулок — только шлёпанье подошв и тишина.

Я кивнул Чезаре.

— Благодарю.

Она ничего не ответила, просто посторонилась шире.

Я пригнул голову и шагнул внутрь.