Глава 11

Внутри оказалось тесно.

Низкий потолок я едва не задел макушкой. Стены из того же почерневшего камня, что и снаружи, кое-где замазанные глиной, кое-где просто голая порода. Одна комната. Очаг в дальней стене, сложенный из обломков базальта, маленький — скорее для обогрева, чем для готовки. Над ним чугунная решётка, на решётке — закопчённый котелок, из которого поднимался пар. Рядом — полка с тремя глиняными мисками, деревянной ложкой и жестяной коробкой.

Лежанка у правой стены — доски на каменных подпорках, тонкий тюфяк, скатанное в валик одеяло серого сукна. У изголовья — старый мешок, из которого торчало что-то тряпичное. Под лежанкой — пара стоптанных башмаков и деревянный ящик с крышкой.

В углу, у самой двери, навалена кучка вещей: моток верёвки, смятый кожаный мешочек, маленький котелок с помятым боком, обрезок парусины. Всё покрыто тонким слоем пыли, будто давно никто не трогал.

Больше ничего — ни картин, ни занавесок, ни сушёных трав по стенам, ни лишней посуды. Жильё, в котором не живут, а ночуют. Или прячутся. Что из двух — я не понял.

Чезара кивнула на табурет у очага.

Я поставил сумку на пол. Снял куртку, повесил на угол табурета и сел.

Чезара прошла мимо, обогнув меня в тесноте, и присела перед очагом. Сняла котелок с решётки, поставила на каменный выступ. Открыла жестяную коробку, зачерпнула оттуда щепоть чего-то сухого и бурого — мелко нарезанные стебли и листья с мелкими бледными цветками.

— Вода горячая, — сказала она, не оборачиваясь. — Могу заварить. Горный чабер, тысячелистник, ещё кое-что. Сама собираю на восточных утёсах по весне. Кровь чистит, жар в голове снимает.

— Давай.

Она достала две глиняные кружки. Разлила кипяток. Бросила в каждую по щепоти сухой травы. Тонкие стебли закружились в мутной воде, и над кружками поднялся горьковатый запах — полынный, с привкусом камня и чего-то терпкого.

Чезара протянула мне кружку. Наши пальцы не соприкоснулись — она выпустила ручку, как только я за неё взялся.

Я обхватил глину ладонями. Горячая. Через стенки просачивалось ровное сухое тепло, приятное после уличной сырости.

Сел. Пил маленькими глотками.

А что ещё оставалось? Сидеть и ждать, пока вернётся Брок. Он обещал перехватить Алекса, достать порошки, разведать дорогу. Сколько это займёт — час, два, три — неизвестно. А я сижу в каменной конуре на нижнем ярусе, у незнакомой девушки, которая пустила меня по слову охотника.

Чезара взяла свою кружку, прошла к лежанке и села. Подтянула ноги, обхватила колени свободной рукой. Уставилась в кружку. Пар поднимался тонкой ниточкой, и серые глаза следили за ним так, будто там, в мутной воде, было что-то интереснее меня.

Прошла минута, другая, третья.

Молоты стучали далеко наверху, приглушённые камнем и расстоянием. Дождь барабанил по чему-то жестяному за стеной — то ли по водосточному жёлобу, то ли по крыше пристройки. Очаг потрескивал, угли подёргивались серым пеплом.

Пять минут.

Я поставил кружку на колено.

— Значит, ты проводник.

Чезара подняла голову. Посмотрела на меня ровно.

— Брок же сказал.

Голос сухой, без приглашения продолжать. Сказал — значит, сказал, чего переспрашивать.

Разговор не ладился. Я сделал ещё глоток. Горечь осела на языке, тёплая и плотная.

— Расскажи мне про это место, куда пойдём. Что там?

Девушка посмотрела на меня исподлобья. Несколько секунд молчала, и я видел, как она решает — отвечать или промолчать. Пальцы на кружке чуть сжались.

— Штольня на восточном склоне, — сказала она коротко. — За Железным Лесом, выше угольных делянок. Тропу знают немногие, и те, кто знает, туда не ходят. Порода гудит. Кто без привычки зайдёт — через час затошнит, через два — кровь из носа. Стража Гильдии выше делянок не поднимается, угольщики тем более. Если не знать, куда смотреть, вход не найдёшь — он за козырьком, под кустами.

Я кивнул. Звучало так, как описывал Брок.

Чезара отпила из кружки. Помолчала.

— Раньше там жил один, — добавила она тише. — Кузнец. Пришлый, ниоткуда. Лет двенадцать назад, может пятнадцать. Ковал что-то. Угольщики слышали стук, видели дым. Потом стук прекратился, дым тоже. Сунулись внутрь — никого. Ни тела, ни следов, как не было.

Она пожала плечами.

— Тут это дело обычное.

Я нахмурился.

— Обычное?

Чезара посмотрела на меня так, будто я спросил, почему вода мокрая.

— Остров. Вулкан. Внизу всё испещрено ходами. Лавовые трубки, трещины, колодцы естественные, никто их не копал. Глубоко уходят, некоторые аж на десятки тысяч локтей. Всегда находятся дурни, которые лезут. Думают, что внизу — кварц, или кристаллы, или жила, о которой никто не знает. Спускаются дальше и дальше, потом их больше никто не видит.

Она провела пальцем по краю кружки.

— Так что, мастер, не лезь вниз. Не советую.

— Благодарю за совет.

Сказал ровно, без иронии. Она и правда предупреждала честно.

Но мысль уже зацепилась. Лавовые трубки, колодцы, ходы, уходящие вглубь. Выходит, подземная сеть не ограничена одним вулканом. Весь остров — дырявый, как пористый камень. Вопрос лишь в том, где именно эти входы и что внизу.

Впрочем, остров большой. И все эти лазы ещё нужно обнаружить.

Я отпил ещё глоток. Горьковатое тепло прокатилось по горлу, мягко легло на стенки желудка.

— А ты сама? — спросил я. — Спускалась?

Чезара замерла с кружкой у губ. Серые глаза скользнули мимо меня, в угол, где валялась кучка вещей. Задержались там. Вернулись к кружке.

Молчание.

Секунда, другая. Пар поднимался тонкой нитью, и она смотрела на него, а мне стало ясно — ответа не будет.

Ладно, зайду иначе.

— Как ты с Броком познакомилась?

Девушка чуть приподняла бровь.

— Не ожидал от старика, — продолжил я. — Он тут, считай, без году неделя, а уже обзавёлся своим человеком на нижнем ярусе, с убежищем и тропами. Ловко.

Губы Чезары дрогнули, но это была первая улыбка за это время.

— Язык у твоего старика длиннее, чем все тропы на восточном склоне. Этого у него не отнять.

Я кивнул, усмехнувшись.

— Это верно.

Снова тишина, но чуть легче. Чезара пила чай мелкими глотками, я пил свой. Угли в очаге тихо потрескивали, дождь стучал за стеной. Молоты где-то наверху отбивали свой бесконечный ритм.

Я сделал ещё глоток и задержал отвар на языке. Горечь, терпкость, и под ними что-то ещё — тепло, но не от кипятка. Мягкая волна прошла от горла к груди, и Горн в животе откликнулся приглушённым ровным гулом. Ци чуть сместилась — потоки, постоянно толкающиеся и рыскающие после вчерашней встряски, на мгновение выровнялись, будто кто-то провёл ладонью по взъерошенной шерсти, пригладив торчащие клочья мягко и ненавязчиво, но ощутимо.

— Хорошая трава, — сказал я. — Правда хорошая.

Чезара ничего не ответила. Кивнула коротко — приняла к сведению.

Я опустил взгляд к углу, где валялась кучка вещей у двери. Моток верёвки, смятый мешочек, обрезок парусины. И котелок — маленький, медный, с помятым боком и закопчённым дном. Походный. Такой, что влезет в сумку и не оттянет плечо. На ручке — тёмный налёт, но под ним угадывалась добротная клёпка. Вещь не новая, но крепкая.

— Послушай, — сказал я. — Котелок вон тот, у двери. Одолжишь на неделю? Возьму с собой наверх. Хоть воды вскипятить, хоть травы заварить — нарву на месте.

Помолчал.

— Заплачу за аренду сколько скажешь.

Чезара посмотрела в угол, потом на меня.

— Бери. Всё равно стоит без дела.

Голос ровный, но что-то в лице изменилось. Губы сжались, подбородок чуть опустился, взгляд потяжелел.

Я заметил, но промолчал.

Встал, шагнул к углу. Тесно — два шага, и уже стена. Наклонился, поднял котелок. Повертел в руках. Медь добротная, толстостенная. Вмятина на боку от удара или падения. Внутри чисто, только тёмный чайный налёт по стенкам. Ручка сидит крепко, клёпки держат.

— Это не моё.

Голос Чезары за спиной.

Я обернулся. Девушка сидела на лежанке, обхватив колени, и смотрела на котелок в моих руках.

— Осталось от одного человека, так что береги — не потеряй и не порть.

Последние слова произнесла жёстче, чем всё остальное за утро.

Я посмотрел на серые глаза, в которых вместо прежнего равнодушия стояло что-то глухое и тяжёлое, на сжатые пальцы на кружке, на ту кучку вещей в углу, которые лежали нетронутые, припорошенные пылью.

— Буду беречь, — сказал я. — Обещаю.

Чезара отвернулась к стене.

Я поставил котелок рядом с сумкой и сел обратно на табурет.

Понять эту девушку я не мог. Что-то в её жизни случилось — что-то, что оставило вот эти вещи в углу, и это молчание, и эту тесную конуру, в которой она скорее пряталась, чем жила. Допытываться смысла не было — мы знакомы час. Она впустила меня по слову Брока, поила чаем, предупредила об опасностях — это больше, чем достаточно.

Так прошло два часа. Может, чуть больше.

Мы почти не разговаривали. Изредка я спрашивал что-нибудь необязательное — давно ли она живёт на острове, откуда приехала. Чезара отвечала односложно или не отвечала вовсе. Я перестал пытаться. Сидел на табурете, пил остывший чай, слушал дождь и молоты. Чезара лежала на лежанке, закинув руку за голову, и смотрела в потолок. Камень за поясом пульсировал ровно. Я привыкал к этому чувству, как привыкают к стуку собственного сердца.

Стук в дверь.

Чезара скатилась с лежанки бесшумно. Босые ноги коснулись каменного пола, и она оказалась у двери в два шага. Прижалась ухом к доскам и замерла.

Снаружи — шум ливня. Потоки воды хлестали по камню, грохотали по жести.

— Чезара. Это я. Открывай.

Хриплый шёпот Брока сквозь дерево.

Она сдвинула засов и потянула дверь на себя.

В проём хлынул холодный воздух, пропитанный водой и серой. И следом за ним ввалился Брок — промокший до нитки, с волос текло ручьями, усы висели мокрыми сосульками. Плащ потемнел и облепил плечи, с подола капало. Он шагнул внутрь, и лужа мгновенно расползлась по каменному полу.

Чезара закрыла дверь. Задвинула засов.

Брок тряхнул головой, разбрызгивая воду, как мокрый пёс. Утёр лицо рукавом и плюхнул на край лежанки кожаную суму, потемневшую от влаги, но плотно стянутую ремнями.

— Держи.

Развязал горловину, вытащил свёрток. Серая тряпица, перехваченная бечёвкой. Внутри — семь бумажных пакетиков, плотно сложенных и пронумерованных углём: от единицы до семёрки. Каждый размером с ладонь, набит чем-то сухим и мелким. Отдельно холщовый мешочек с чем-то тяжёлым, звякнувшим при касании. И записка — клочок бумаги, исписанный мелким неровным почерком Алекса.

Я развернул записку. Буквы прыгали — явно писал быстро.

«Порядок приёма. № 1–3 — сухие, растереть на языке, запить тёплой водой. За час до начала сессии. № 4–7 — заварить в кипятке, дать настояться до мутности. Пить горячим, во время сессии, каждые два часа. В мешке — бычий желчный камень, растолочь и добавлять по щепоти в № 4–7 при заваривании. ЕСЛИ ЛЁД ПОЙДЁТ В ГОЛОВУ — ЖЖЕНИЕ ЗА ГЛАЗАМИ, ЗВОН, ОНЕМЕНИЕ ЯЗЫКА — БРОСАЙ ВСЁ. ЖГИ ГОРН НА ПОЛНУЮ.»

Последняя строка подчёркнута дважды.

Перед глазами мелькнуло полупрозрачное окно:

[Получены: Термостабилизирующие порошки (7 доз).]

[Состав: Корень аконита (детоксикант), серный цвет (связующий), охлаждающая мята (ингибитор Инь-кристаллизации), бычий желчный камень (буферный реагент).]

[Совместимость с протоколом «Горнило»: 89 %.]

[Рекомендация: Соблюдать указанную последовательность. Не превышать дозировку.]

Окно свернулось.

Я аккуратно сложил свёрток, убрал обратно в суму.

— Спасибо, Брок. Ты быстро управился.

Охотник отмахнулся мокрой ладонью.

— Брось. Не за тем бегал под дождём, чтобы ты мне спасибо говорил.

Он стянул плащ, швырнул его на угол лежанки. Под плащом — стёганая куртка, тоже мокрая, но не насквозь. Брок уселся, упёрся ладонями в колени и посмотрел на меня.

— Слушай, пацан. Штольня эта не совсем пустая.

Я поднял бровь.

— Там кузня осталась от того отшельника, что раньше жил. Горн, наковальня, барахло всякое. Кренн обмолвился. Говорит, всё на месте, только пылью заросло. Если подлатать — можно работать.

Я посмотрел на Чезару. Та сидела у стены, подтянув колени, и смотрела в пол. Лицо непроницаемое.

— Ты мне про кузню ничего не сказала.

Чезара подняла глаза.

— Ты не спрашивал.

Брок фыркнул.

— Вот-вот. Из этой девчонки слово клещами тянуть надо. А вытянешь — всё равно не то, что нужно.

Девушка скользнула по нему взглядом, но промолчала.

— Ладно, не в том суть, — Брок хлопнул по колену. — Суть в том, что раз там горн, значит, ты можешь не просто сидеть и камень в себя тянуть, а дело делать. Руки-то чесаться будут, я тебя знаю. Так вот — чеши. Всё, чего не хватает из инструмента, скажи Чезаре, она мне передаст, я найду и отправлю с ней обратно.

Он повернулся к девушке.

— Расскажи ему толком что за место, что за кузнец. Ты ж знаешь больше, чем я.

Чезара помолчала. Серые глаза метнулись к Броку, потом ко мне. Пальцы на коленях чуть сжались.

— Маэстро Ферро, — сказала негромко. — Так его звали. Никто не знал настоящего имени. Пришёл лет пятнадцать назад с юго-востока, может из Каганата. Ковал там, в штольне, каждый день. Угольщики слышали стук, видели дым. Иногда спускался вниз, в деревни, менял свои ножи и скобы. Говорят, его ножи не тупились месяцами.

Она замолчала, потом продолжила тише:

— Кузня цела. Горн в стене, наковальня на каменном постаменте. Инструменты какие-то. Бочка для закалки рассохшаяся, но починить можно. Главное — фон. Там из щели в полу идёт жар. Огненная Ци. Плотная. Очень плотная. Обычному человеку там больше пары часов нельзя находиться.

Она посмотрела мне в глаза.

— И вниз не лезь. Там щель ведёт куда-то в глубину, и оттуда тянет так, что камни горячие на ощупь. Скорее всего, отшельник туда и ушёл. И ещё трое или четверо, кто совался после него. Ни один не поднялся обратно.

— Понял, — сказал я.

Брок кашлянул. Тон сменился — стал жёстче.

— Теперь главное, пацан. — Он наклонился вперёд. — Времени ждать, когда ты наконец зашевелишь задом, нет. Совсем нет. Пока ты там будешь с камнем разбираться, мне нужно, чтобы ты думал над оружием.

— Каким оружием?

— Против Левиафана.

Я посмотрел на него.

— В Гильдии Ядра уже выставлен заказ, — продолжил Брок, понизив голос. — Официально, через Реестр. Охотники собираются, лодки готовят, но бить такую тварь нечем. Нечем, Кай. Ни одного клинка, который прошёл бы через шкуру Духовного Зверя высшего ранга. Сейчас все начинают шевелиться, предлагать свои работы на продажу, но кто знает, удастся ли. Кренн мне прямо сказал — нужен мастер, который понимает, что делает. И я сказал, что мастер есть.

— Брок. — Я поставил кружку на пол. — Ты хочешь, чтобы я выковал оружие против Левиафана в заброшенной штольне, на чужой наковальне, без нормального сырья, без горнила, без молотобойца. Это пальцем в небо.

— Это уже моя забота. — Брок ткнул пальцем мне в грудь. — Твоя забота — голова. Я отправлю с Чезарой бумаги — описания, размеры, что Гильдия знает о шкуре зверя, о его ядре. Пошерсти, подумай. Что за сплав, какая геометрия, какие техники. Ты ведь умеешь это — думать, считать, чертить. Если нужен будет Ульф, мы тебе его подвезём.

Он откинулся назад и посмотрел на меня тяжело.

— Я на тебя поставил, Кай. Всё, что имею — на тебя. Мне нужно оружие. Настоящее. Такое, чтобы пело в руке и резало всё, что движется. Ты умеешь делать такие вещи. Я видел.

Я молчал. Смотрел на Брока и прикидывал.

Левиафан — духовный Зверь высшего ранга. Существо, которое просыпается раз в полвека, и против которого ни один клинок, выкованный обычным способом, не годится. Шкура, пропитанная Ци за десятилетия спячки в глубинах — это не хитин падальщика. Это другой порядок прочности, другой порядок задачи.

А у меня — чужая наковальня, рассохшая бочка и щель в полу, из которой дует жаром.

— Неделя, — повторил я. — Зверь может появиться через неделю? Или сколько есть времени вообще?

— Может через неделю, может через две. Может завтра. — Брок развёл руками. — Никто не знает, когда он поднимется. Но Кренн говорит — признаки есть. Рыба уходит из прибрежных вод, течения меняются, вода теплеет. Уже скоро, пацан. Счёт идёт на дни. И когда я вернусь в Мариспорт, мне нужно привезти с собой хоть что-то, понимаешь?

Он встал тяжело, как человек, который бегал полдня по мокрому камню.

— Выходить надо сейчас, пока светло.

Я посмотрел на Чезару.

— Ты ей доверяешь?

Брок проследил мой взгляд. Усмехнулся коротко.

— Разбираюсь в людях, пацан. Пятьдесят пять зим разбираюсь. Ей можно доверять.

Чезара молчала. Сидела у стены и смотрела на Брока, и в серых глазах было что-то вроде спокойной готовности. Ни обиды на то, что обсуждают при ней, ни желания доказывать. Просто ждала решения.

Я мог ещё сомневаться. Мог задавать вопросы — откуда она, зачем ей это, какой интерес, но Брок стоял мокрый посреди каменной конуры, а время утекало.

— Ладно. Идём.

Я поднял сумку, закинул ремень на плечо. Натянул куртку. Камень привычно лёг во внутренний карман.

Чезара поднялась с лежанки. Двигалась быстро, собранно. Натянула короткий плащ из грубой ткани, вощёный, дождевой. Обула те самые стоптанные башмаки из-под лежанки. Сунула за пояс нож короткий, с тёмной рукоятью. Присела к очагу, сгребла угли кочергой в кучку и накрыла жестяной заслонкой. Жар погас. Комната потемнела.

Я взял котелок с помятым боком и сунул в сумку поверх вяленой рыбы и сухарей. Брок покосился, хмыкнул, но ничего не сказал.

Чезара подошла к двери, прислушалась и открыла.

Ливень ударил в лицо, пропитанный серой и морской солью. Мостовая превратилась в ручей, мутная вода неслась по жёлобам, пенилась у водостоков. Видимость — шагов двадцать, дальше серая мгла.

Мы вышли.

Брок шёл впереди. Плащ натянул на голову, плечи ссутулил, шаг быстрый, но ровный. Чезара рядом со мной, чуть позади. Шла тихо, ступая точно по камням, которые не скользили.

Нижний ярус остался позади за минуту. Мы свернули в подъём — узкий проход между домами, где вода лилась по ступенькам, как по каскаду. Камень скользил под ботинками, я цеплялся за выступы стен. Дождь заглушал всё — голоса, молоты, шаги.

Средний ярус встретил пустыми улицами. Ставни заколочены, двери закрыты. Стража, двое в капюшонах, стояли у перекрёстка, прижавшись к стене под козырьком. Смотрели вниз, на воду. Мы прошли мимо по противоположной стороне, за углом кузни, из которой тянуло жаром и звоном. Стражники даже не повернули головы.

Выше и левее. Брок вёл уверенно, петляя через дворы и переулки, срезая углы. Мимо каменной лестницы, мимо заколоченной мастерской с выбитым окном, мимо старого колодца с проржавевшим воротом. Подъём становился круче. Дома редели, сменяясь глухими стенами из дикого камня.

Застава. Каменная арка с тяжёлой решёткой, поднятой наполовину. За ней — тропа вдоль крепостной стены, узкая, заросшая чем-то колючим. Брок свернул туда, и мы пошли вдоль стены, пригибаясь. Камень над головой нависал козырьком, дождь бил чуть слабее.

Чезара тронула меня за локоть. Кивнула вправо.

Там, в стене, между двумя контрфорсами, был лаз. Низкий пролом, заложенный булыжниками так, что с виду казался частью кладки. Чезара присела, вытащила два камня и в стене открылась дыра в человека шириной, в половину роста высотой. За ней склон, заросший кустарником. Мокрая трава, тёмные стволы деревьев в тумане.

— Нам сюда, — сказала Чезара. — Если не хочешь попасться тем, кому попадаться не нужно.

Брок остановился и повернулся ко мне. Дождь стекал по лицу, бровям и мокрым усам. Глаза острые и цепкие.

— Брок, присмотри за Ульфом.

Охотник отмахнулся.

— Не учи. Здоровяка не брошу, сам знаешь.

Он помолчал, потом шагнул ко мне и положил руку на плечо. Сжал коротко и крепко.

— Кай. Хватит благодарить. — Голос стал ниже. — Лучше сделай дело. Мне нужно это оружие. По-настоящему нужно. Понимаешь?

Жилы на его шее натянулись. В глазах тот самый голод, который я видел в Бухте, когда старик говорил о Левиафане — голод охотника, учуявшего дичь, ради которой стоит жить.

— Обустройся сегодня. Завтра Чезара принесёт остальное — бумаги, инструмент, всё, что попросишь. Скажи ей, чего не хватает, она передаст.

Я кивнул.

Брок убрал руку. Отступил на шаг. Постоял, глядя на меня из-под мокрых бровей, будто запоминая. Потом развернулся и пошёл обратно вдоль стены быстро, пригибаясь под дождём. Через десять шагов его силуэт растворился в серой мгле.

Я повернулся к лазу. Чезара уже стояла по ту сторону стены, на склоне, среди мокрого кустарника. Ждала.

Я пригнулся, протиснулся через пролом. Камни царапнули сумку по бокам. Ботинки съехали по мокрой глине, я ухватился за корень и выпрямился.

Город остался за стеной. Перед нами лежал склон — тёмные стволы, мокрая трава, клочья тумана. И где-то там, наверху, заброшенная штольня с горном, наковальней и щелью, из которой дышал вулкан.

Чезара молча пошла вверх по тропе. Я закинул сумку поудобнее и двинулся следом.