Пролог

Ночь брызнула над Курчавым горстью раздавленной ежевики. На небе стали появляться яркие звёзды. Созвездие Русалки, Ведьмины кольца, а рядышком — три ярких точки — Мухоморы. Через небольшое окошко моей крохотной комнаты, в которой поместился только шкаф и кровать, я с удовольствием смотрела на юноцветские звёзды. Не спалось. Девичник прошёл бурно и весело. Подружки разошлись, песни все спели. А некоторые, такие как, например: «Где моя зазноба пропадала, когда душу пропил в кабаке?» так вообще, по три раза. Я лежала, закинув руки за голову, и мечтала. Завтра наконец-то оправдаю родительские ожидания и выйду замуж за сына нашего головы — Лавра.

Ох, от счастья совсем забыла представиться. Зовут меня Рута Морошкина, от роду мне аж двадцать два годочка. Папа рассказывал, что когда я родилась, в небе появилась ярко-оранжевая звезда, которую маги назвали Глазом Дракона. Поговаривают, что у тех именно такие глаза. Ничего не могу сказать по этому поводу, так как драконов видела только высоко в небе, когда они летят над Курчавым в Хиллагари или Леовардию. Однако свет звезды навсегда остался в моих огненно-рыжих волосах.

Сёстры и мама всегда подтрунивали надо мной по этому поводу. Больше всего родительница печалилась, что с таким пожаром сложно будет выйти замуж. Впрочем, не скажу, что она была так далека от истины: для курчавских юношей я была другом, своим парнем и немного жилеткой, в которую они периодически плакались.

Но покойная бабушка Аконита говорила, что я особенная. Недаром в небе вспыхнула новая звезда! А ещё она любила повторять, что если солнце кого-то щедро одаривает золотом волос — тот избранный. А веснушки не просто пятнышки, а нежные поцелуи лучей светила.

Выросла я в отцовской корчме. И постоянно была у него на подхвате. Приносила, подавала, помогала, убирала, готовила, рассчитывала. Наглые посетители, которые помышляли шлёпнуть пониже спины — получали по загривку верной скалкой, которая всегда была под рукой, вернее, висела на поясе. Особенно этим доставали гномы. Каждый третий женихался. Но я, как и родители, против такого кровосмешения. Хотя среди них попадались и очень даже привлекательные типы.

— Стыдобище какое! — укоряла матушка. — Как соседям в глаза смотреть? Младшую уже просватали, а ты никак замуж не выйдешь!

Я лишь разводила руками — не берут и что с того? Можно подумать, мои сёстры счастливы со своими мужьями. Средняя, которая младше на год, уже троих ребятишек воспитывает мал мала меньше. Вторая средняя беременна двойней, так ведьма Горпина сказала. Значит, и у неё трое будет. А младшую просватали только потому, что она тоже «шкатулка с сюрпризом». А я… До Лаврушки толком ни с кем и не встречалась. Да и на свидания не звал никто. Потому что после окончания школы ежедневно работала в корчме. Нет, не подумайте, что у меня только работа на уме. Я петь люблю и танцевать. Но так редко выпадают праздники!

После посиделок чешешь домой в гордом одиночестве или с Тайкой. А когда Лаврушка вернулся с учёбы в Курчавое, поняла, что пропала. Высокий, статный, глаза, что васильки в поле, локоны белокурые вьются. Ещё и на гармошке играет. Когда он проводить меня вызвался — обомлела. А он под локоток взял и повёл. Я шла, и земли под ногами не чуяла. Родители нарадоваться не могли. Мать в храм к жрецам бегала, поклоны била, богов дарами задабривала, чтоб судьбу мою удачно пристроить. Боги её и услышали. Голова через месяц заслал сватов. Счастье привалило, впору отгружать.

Платье выбирали в городе на ярмарке. Пришлось его растачивать: на эльфийское батя деньги зажал, а в остальные я не влезала. Один из портных заметил:

— Надо же, какая вы нестандартная. Неудивительно, что замуж только сейчас позвали.

Я в долгу не осталась:

— А всё оттого, что ваш товар лучше на лесопилке предлагать: налезть он может только на доски.

Портной обиделся, но спорить не стал. В итоге купили платье с рюшечками, которые скрывали мою и так не маленькую грудь. Книзу оно расходилось воланами, а под него полагался каркас. Когда дома примерила эту красотень, то брат не удержался и сказал:

— Рута, ты после свадьбы можешь работать в корчме куклой на самовар — села и отвар согрела.

Полдня за ним гонялась, чтобы уши надрать. Да ладно, чего обижаться, если сама видела, что в платье меня стало в два раза больше. Поэтому от каркаса решила отказаться.

Я перевернулась на своей перинке и в предвкушении завтрашнего счастья закрыла глаза, чтобы хоть немножечко поспать. За окнами послышались тихие голоса. Прислушавшись, узнала Лаврушку. Сердце радостно забилось — неужели решил заглянуть ко мне? Стараясь не шуметь, поднялась с кровати, одёрнула длинную, почти до пят рубаху, которая всякий раз перекручивалась верёвкой, завернулась в пуховую бабушкину шаль и, чтобы никого не разбудить, решила идти босиком к любимому, как в той песне: «Шибануло — босиком к милому носило…»

Выскользнув во двор, пошла к калитке. В будке похрапывал старый пёс Будяк. То, что я мимо прошла, на его сне никак не отразилось. Только почесал за ухом и перевернулся на другой бок. Я наступила на осколок кости и чуть не завопила на весь двор. Вовремя опомнилась и, причитая про себя всякие нехорошие слова, прихрамывая, открыла калитку и вышла на улицу. Я огляделась по сторонам — никого. На небе ярко светила полная луна, а рядом с ней весело подмигивал Глаз Дракона — не иначе как знак. Я поёжилась, неуверенно себя чувствую в полнолуния. Как знать, может мертвяк будет шляться в поисках человечины или оборотень задерёт, а то ещё хуже — вампир на охоту выйдет. Но благодаря штатному некроманту, подобные ужасы нас уже год в Курчавом не тревожили.

Скрипнула дверь сеновала. Ага! Значит, любимый ждёт меня там. Я помчалась к нему как горностай. Хоть и ни разу не видела этого зверька живьём, но очень надеялась, что мой прихрамывающий бег похож на то, как он бесшумно скользит по лесу.

С прекрасным настроением прибежала к сеновалу, но тут какая-то недобрая мысль забрела в голову. Почему Лавр не позвал меня? Ведь мы несколько раз встречались с ним тайно. Он всегда залезал на крышу сарая и стучал в окно. Странно всё это.

Я решила прислушаться к себе. Внутренний голос твердил: «Рута, немедленно открывай дверь и иди вперёд. Иначе пропустишь всё самое интересное». И я со спокойной совестью бесшумно зашла в большой сарай. В сене, наваленном под самую крышу, слышалось шуршание и какие-то голоса. Пригляделась и увидела лестницу. Поднявшись на несколько ступеней, замерла, потому как под моим весом они застонали.

— Ты слышал? — спросил до боли знакомый девичий голос.

— Не отвлекайся, у нас мало времени, — ответил голос Лавра, и снова послышалась возня и сопение.

Дощечка слегка треснула, я поджала ногу, надеясь, что так меньше вешу.

— Снова. Ты слышал?

— Ну, мало ли, может кот какой-нибудь забрёл.

— Ты уверен, что кот?

— Успокойся, проходил мимо её дома, спит моя коровёнка.

Интересно, о чём это он? И при чём тут коровы?

— Зачем ты на ней женишься?

— А то не знаешь!

— Только ради денег?

Я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать.

— Батя говорит, что капитал должен умножаться на другой капитал. А что за тебя могут предложить? Хромую кобылу и козла?

— А как же наша любовь? — девичий голос дрожал.

— Кто тебе сказал, что я не люблю тебя? Всё останется как есть.

— А если я…

Обрывок фразы утонул в новом сопении, за которым я услышала тяжёлое дыхание Лавра. Стало совсем интересно! Что за коровёнка спит, и кто метит на моё законное место? Поднялась ещё на пару дощечек, которые снова предательски застонали, а лестница сделала небольшой наклон назад. Я мёртвой хваткой вцепилась в неё и рывком наклонила вперёд. Лицом тут же уткнулась в душистое сено. Как упырь, поползла по ступенькам, уже не беспокоясь, что услышат. Доползла до верхней — и онемела. В лунном свете увидела, как мой любимый спускает с себя портки. Ярким пятном мелькнул голый зад. Ах, ты ж, поганец!

Забыв о своей раненой ступне, запрыгнула к любовникам, сняла с себя шаль и хотела стегануть по голой заднице Лавра, но пух, только пощекотал ягодицы.

— А-а-а!!! — пронзительно завопила девушка. Оказывается, размахнувшись, заехала ей шалью в глаза.

Лавр от неожиданности громко чихнул и быстро напялил штаны. Его тайная любовница тоже завозилась. Одевалась, что ли?

— Рута, это не то, о чём ты подумала! Это совсем не то!.. — завопил Лавр.

— Конечно! А что это?! Ты ежей здесь распугивал голым задом или решил стать добровольным кормильцем комаров?

Упомянутые мной насекомые словно ждали этих слов, зажужжали и начали кружить над нами, видимо, решали куда укусить.

— Руточка, прости, я не хотела, упырь попутал, — запричитала девушка, и я узнала свою лучшую подругу, которая с радостью согласилась быть дружкой на свадьбе.

— То, что этот гадёныш на всех девок свои чары распускает, это понятно. И устоять перед ними трудно. Но ты?! Как ты могла?! Ты же моя лучшая подруга, Тайка!

Уже бывшая лучшая подруга фыркнула:

— Пудреницу открывай почаще, чтобы свою конопатую морду хоть иногда видеть. А не любуйся на отражение в чарках отцовской корчмы! Хотя, о чём я говорю, она у тебя давно в зеркальце не помещается.

В серебристом лунном свете было видно, как блеснули её зубы в хищной ухмылке.

— Да как ты смеешь, такое говорить?! — моему возмущению не было предела.

— А кто ты такая? Прынцесса? Королевишна? Или купчиха какая? Кто ты?

Я от такой дерзости онемела. А придя в себя, выдавила:

— Я его невеста, у нас завтра свадьба…

— Да ты ноги должна целовать Лаврушке, что он на тебе, корове рыжей, женится. Да если бы мой папашка был богатым, ты бы пролетела. Он меня любит, меня!..

Я смотрела во все глаза на Лавра, который был жалок: кудри растрепались, кое-где в них торчала солома, глаза округлились, как у лягушки перед нерестом, и бегали.

— Неправда, Рута. Я тебе сейчас всё объясню… Понимаешь…

Смерив его презрительным взглядом, я цыкнула зубом (не зря в отцовской корчме работала, кое-чему научилась у торговцев).

— Свадьбы не будет. Ищи свои капиталы в другом месте. Я сейчас же всё родителям расскажу.

— Рута!.. — Лавр издал вопль отчаяния.

Я села на попу и съехала вниз, больно ударившись ногой о злополучную лестницу. И, прихрамывая ещё больше, зашагала домой.

Дома зажгла свечу и села за стол. И только тут настигло понимание случившегося. Лавр вообще меня не любил. Ни капельки, ни разу, никогда. «Капитал должен умножаться на другой капитал», — всплыли в памяти его слова. Тьфу! Что за жизнь? И так себя стало жалко, что я запела: «Не буран в степи всё вьётся, не камыш в ночи шумит. То вся жизнь коту под хвост несётся, и любо-овь как холодец дрожи-и-ит!..» Голос у меня грудной, громкий, красивый. Наилучший в Курчавом. Даже грамоты есть: «За сорванную люстру», «За погасшие свечи», «За лучший боевой клич».

На печальный вой выбежали родители и младший брат с сестрой. Я вкратце рассказала о случившемся и расплакалась. Сестра зевнула и ушла спать, ей-то что, почти замужем. И Рудослав не бросит, видно, что любит. Она красивая, в мать пошла: тонкая как тростинка, с длинными пшеничными волосами и молочно-белой кожей. Впрочем, две другие были копией Витки, как будто и не было никакой разницы в возрасте. Нет, папка у меня красивый, но по-своему: высокий, широкий в плечах с медной бородой и такими же волосами.

Я тяжело вздохнула. Отец сказал, что заставит голову возместить все убытки. Знаю его: три шкуры слупит, невзирая на статус. А мать накинулась на меня:

— Чего ты туды попёрлась среди ночи? Чего тебе, дурынде, не спалось?! Завтра вышла бы замуж, а там что хотела, то и делала. Ну гульнул мужик, и что с того?! На то им кобелям… — она осеклась, заметив Ерошку. — Марш спать! — рявкнула она на него, и брат исчез за дверью. Повернувшись, добавила: — С твоим пожаром на башке — он идеальный вариант! Снова будешь меня позорить, в девках куковать?!

— Не в девках… — потупила я взгляд.

— Что?! — в один голос вскрикнули оба родителя.

— Когда вы успели?! — схватился за ремень батя.

Я сидела и смотрела на пламя свечи, которое колыхалось от резких движений и могло погаснуть в любую секунду. Мать устало села на лавку. Отец сплюнул и отвернулся к окну.

— Если ты ещё в пелене принесёшь, я этого позора не переживу. Хватит одной скороспелки.

— Не принесу — я у Горпины была. Она зелье дала.

— От дубиноголовая! — снова выразилась матушка. — Так бы мы тебя гарантированно замуж за Лавра выперли. А теперь что? Договорённость разорвана. Кому нужен порченый товар?

Отец опустился на лавку рядом с мамой.

— А зелье для ума Горпина не делает? — строго спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

— Ты как хочешь, Христя, а оставаться ей здесь нельзя, — выдохнул батя и зыркнул на меня: — Завтра соберёшь пожитки и отправишься в столицу. К тётке Пелагее. — Сказал, как отрезал. — Будешь работать в таверне. Глядишь, ума наберёшься, а если боги будут к тебе благосклонны, то и замуж выйдешь.

Я подняла на отца взгляд полный надежды и отчаяния:

— Бать, не губи… Только не к тётке Пелагее. Только не к этой ведьме! Что хочешь для тебя сделаю: хоть год буду посуду в корчме мыть, а после всех убирать и скоблить столы… Не губи, папа!

— Ты чего, шашель, чтобы каждодневно столы скоблить? Так за год можно и доскоблиться! Мало мне лавки постоянно заказывать, так ещё и столы! Хватит ныть! Сказал — в столицу, значит, в столицу. Всё! Иди спать, а с утра собирай шмотки!

Мать только охнула, но перечить не посмела. Я встала и со свечой пошла к себе на второй этаж. Закрыв дверь, я рухнула на кровать и, уткнувшись носом в подушку, разревелась. «Коровёнка», — вспомнила я и зарыдала с новыми силами.

Утром проснулась опухшая с помятой щекой и распухшей ступнёй. В ступне обнаружился мелкий кусочек говяжьей кости, который я вытащила и положила на подоконник. Боль тут же утихла. Я зашла в крошечное подобие ванной комнаты и привела себя в порядок.

Перебрав вещи, отложила несколько пар белья, несколько пар тёплых чулок, три юбки летние, две зимние, столько же кофточек и два свитера. Достала шубу, надела и с ужасом заметила, что она еле сошлась на груди. А зимы у нас холодные. Ладно, возьму, а там что-то придумаю. И шапку лисью в неё завернула, и шаль пуховую. Две пары туфель, две пары сапог. Что ещё? Покопалась в шкафу и обнаружила в дальнем углу главное сокровище — бабушкину тетрадь с рецептами, бережно завёрнутую в ситцевый платок. Там же лежала большая деревянная ложка, сделанная из какого-то особого дерева. Ею бабуля всегда помешивала еду в котле, когда заправляла корчмой. Сложила всё это в большую дорожную сумку. Туда же отправилась верная скалка, пара полотенец для лица и для бани, мыло и остаток настоящего эльфийского шампуня, который выклянчила у родителей на день рождения. Украшения решила не брать. Достаточно бабушкиного медальона, который она подарила, прежде чем уйти к предкам на вечный покой. Я его как повесила на шею, так и не снимала ни разу. И купалась в нём, и спала. Очень хотелось верить в то, что он обладает магической силой и поддерживает меня. Хотя, чем могла рубиновая капля на длинной золотой цепочке, обрамлённая в золото и окружённая тонким кольцом, поддерживать? Своим присутствием? Печально огляделась и увидела свадебное платье, которое никто не удосужился убрать. Оно так и висело на двери. Снова навернулись подлые слёзы, норовя испортить и без того гадкое настроение.

— Рута! — послышался внизу голос мамы. — Ты долго чухаться будешь?

— Иду! — крикнула я, в последний раз окидывая взглядом свою маленькую комнатушку. Подхватила пузатую сумку и спустилась вниз.

Отец придерживал за ремни большую заплечную корзину со снедью.

— Тут тебе и тётке Пелагее. На первое время хватит, а там — заработаешь.

С тоской посмотрела на кладь и подумала, о том, как буду это всё тащить. Снова вспомнила ехидную «коровёнку» Лавра и тяжко вздохнула.

— Ты к голове ходил? — робко спросила я.

— Кондрат год будет выплачивать мне неустойку за своего оболтуса. Держи, — отец протянул небольшой кошель с монетами. — Трать с умом. И спрячь подальше. Пару монет положи в карман, остальное не свети.

— Спасибо, — сказала я, развязывая верёвочку и доставая несколько серебряных монет.

— Через час прибудет грифон-дилижанс. Так что, давай, дочка, прощаться.

Я поцеловала младших, пожелав им слушаться родителей. Витка хихикнула и погладила еле заметный животик. Я обняла и поцеловала родителей. Мама смотрела на меня строго и с укором, мол, не могла потерпеть, таких родственников отхватили бы. Отец взял сумку, закинул на плечо корзину и вышел из дома. Мать дошла вместе с нами до калитки и помогла сесть на телегу. До станции нужно ещё доехать. Ерошка выбежал на дорогу и махал вслед обеими руками. А я ему. Я прощалась с городишком. Сердце оплакивало, как оказалось, безответную любовь. Хотя я уже сомневалась: была ли она вообще. Душа же стремилась к маячившему на горизонте будущему.