Глава 26

— Ты вообще будешь заниматься? — Вика отвлекается от тетради и смотрит на меня с осуждением. — Думаешь, он тебе просто так поставит?

Ничего я не думаю. Мне просто больно. Он так и не объявился, я вообще его не видела с того нашего разговора. Зато сплетни по универу гуляют.

— Нет, конечно, мне точно не поставит. — Пытаюсь въехать в то, что пишет Туева в ноутбуке. Пишет на английском, я через слово понимаю. На самом деле через три, но общий смысл вроде улавливаю.

— Тамар, я не слушаю сплетни. Вообще. — Слова Вики, ее строгий тон заставляют напрячься. — Но если мы работаем вместе, значит, работаем! Вот по этому исследованию можно написать целую главу.

Она пододвигает ко мне какую-то распечатку на английском.

— Вик, ты была хоть когда-то влюблена?!

Эти слова сами вырываются из меня. Как сейчас можно вообще думать об учебе?

— Не понимаешь, что мне не до… этого? — Киваю на ее ноут и отворачиваюсь.

Знаю, что как ребенок себя веду, но ничего не могу с собой поделать. Все силы уходят на то, чтобы не позвонить ему, не написать, не пойти искать его в универе. Получается, я только что Вике призналась в том, что влюблена в самого ненавистного препода нашей группы.

— Не-а. Не была, — равнодушно говорит Туева и берет в руки распечатку. — Ну раз ты не хочешь писать, так хотя бы займись презентацией. Можно уже слайда четыре сделать.

После минутного молчания она вдруг тоже повышает голос:

— Вообще, это наглость! Такой объем, и всего один день на подготовку! Совсем с катушек слетел.

— Синяев не меньше задает. — Пожимаю плечами. — И только мы с тобой вдвоем делаем, а так это групповое задание. На каждого не так уж и много получается.

Вика молчит, уходит с головой в доклад, я ее не отвлекаю. Пытаюсь хоть как-то справиться с презентацией.

Всю ночь не сплю, ворочаюсь. Все-таки он засранец! Ведь виноват же! По всем статьям виноват! Хоть бы позвонил уже!

Утром едем в универ вместе с парнями. Пашка с Козловым к нам на хвост прицепились и развлекают всю дорогу анекдотами. Колька обычно брезгует общественным транспортом, но сегодня почему-то поехал.

— Доклад готов? — спрашивает Ленка. Она хоть и не пристает больше к Туевой, зато у меня про Вику расспрашивала. Типа, что она любит, где работает. Как будто я знаю!

— Сделала, в смысле он готов.

— Не боишься отвечать сегодня перед Холодовым? — Маринке, как всегда, все интересно. — Он ведь мож…

— Помолчи, а? — недовольно бросает Голубев.

Похоже, Пашка теперь считает себя моим парнем. Надо же, чего удумал! Ходит за мной как приклеенный. И ведь не прогонишь! Друг как-никак. Наверное.

— А что? Тут такое про них говорят… — фыркает Люська и многозначительно закатывает глаза. Ты в паблике читал?

У нас, как и в любом нормальном вузе, есть куча чатов, где обсуждаются разные сплетни. Я туда не хожу: у меня в круглосуточном распоряжении два самых крутых инсайдера — Дятлова да Колька. Но они сами мало что рассказывают, а я перестала спрашивать.

— Читал. И что? Видела, что пост скрыли? Он и десяти минут не провисел.

Понятия не имею, что там было, но явно какая-то пакость. Не знаю, как бы я на это реагировала, если бы не Туева. То есть с Викой мы это не обсуждали, но смотрю на нее и вспоминаю, как ей было по фигу, что ее гнобят. Я раньше думала, что она просто забитая, затюканная, а на самом деле она реально не обращает на это внимания. В мире каком-то своем живет.

— Девочки, танцуйте! — вдруг восклицает Козлов, на секунду оторвавшись от телефона, и победным взглядом обводит всю компанию. Он даже не замечает, с каким осуждением на него смотрят сейчас две бабульки, что сидят недалеко от нас. — Не будет пидора сегодня! Его пары отменили, в смысле замены будут.

Как не будет?! Почему?! Куда же ты подевался, гад?! Галдеж, вопли, девчонки перекрикивают друг друга, у меня от них в ушах звенит.

— Том, ты рада? — Пашка в глаза заглядывает. — Орать не будет, приставать к тебе…

Смотрю на Голубева, и дикая мысль приходит в голову: может, прав Ярослав, что настоящую правду человеку всегда сообщают только матом?

Он не появился ни в четверг, ни в пятницу. Пропал куда-то. Я даже пару раз случайно проходила мимо его кабинета. Глухо. Дверь заперта. В универе у всех праздник, слух прошел, что он якобы уволился после разговора с ректором. Ко мне даже филологини подходили, спрашивали, правда ли. Вот кто должен быть рад, они на него ведь тотализатор открывали, хотели прижать его, чтобы под дудку их плясал. Но нет, расстроенные, вон морды кислые, хоть и разрисованные.

Зато Марат скучать не давал: однажды прямо в универе ко мне подошел, хорошо, что никого рядом не было. Пришлось ему популярно объяснить, что больше так не надо делать.

— Я не знал, что ты живешь с Машей вместе.

— Не с Машей, а с Мариной! — Сразу жалко стало Иваненко. Может, она там и устроила фейерверк из эмоций, но как же неприятно, когда понравившийся парень даже не помнит твоего имени. — Короче, она до сих пор под впечатлением от вашего неудавшегося свидания. И если узнает, что ты меня пригласил…

Бухтияров вроде неглупый парень, но смотрит на меня так, что понимаю: не доходит до него! Вот реально не понимает, что Маринка не простит такое. А мне с ней жить в одной комнате. Дружбой, правда, и доверием у нас уже не пахнет.

— Давай на выходных в кино, а?

Точно не понимает.

— Давай… попозже, хорошо?

Марат мне нравится, но почему-то спешу избавиться от него и снова остаться одна. Всегда ненавидела одиночество, а сейчас мне все время его не хватает. Зато выходные без Марата и без Пашки.

Вечером в субботу звонит мама, почти всю неделю она молчала, даже на мои сообщения не сразу отвечала. Они уехали утром в минувшее воскресенье, не дождавшись профессора-офтальмолога. Маме не понравилось, что Сеня квелый был и что температура у него подскочила, потом, правда, спала, но мама — это мама: в охапку мелкого и домой. Хотя, по-моему, лучше было бы тут остаться и выяснить, что с ребенком.

— Как там Ярослав? — вместо приветствия спрашивает мама. — Ну надо же, как гад запал ей в душу. Про наших пацанов ни слова не сказала, только о Дятловой вскользь упомянула, и все.

— Нормально, — вру я маме и сглатываю комок. Так нормально, что если в понедельник не объявится, то сама позвоню. Не верю, я просто не верю, что он мог взять и вот так, не попрощавшись, даже после той дурацкой ссоры, взять и исчезнуть. Не мог же ректор его уволить. Хотя там наверняка есть за что. Но меня-то никто никуда не вызывал. И официального объявления не было.

— Тамара… Тома, ты меня слышишь? — Опять я выпала из разговора. — Он тебя не обижает?

Ну как сказать, мам?

— А что с Сеней? Он здоров? — быстренько перевожу мамины мысли в нужную сторону.

— Да так себе, весь зеленый бегает. Ветрянку подхватил, в саду карантин объявили. Так что дома я с ним.

Невольно улыбаюсь, представляя брата, измазанного зеленкой. Ветрянка — это детство, когда можно самому себя разукрашивать и ничего тебе за это не будет. Не помню, чтобы у меня тогда что-то болело.

С мамой поговорила и еще раз проверила мобильный. Тишина.

Иваненко научит меня ругаться матом, вот ей-богу. Люськи не было на выходных, к родителям вроде уезжала, так Маринка вспомнила про меня, что когда-то, а на самом деле совсем недавно мы были настоящими подругами. Короче, рядом все время крутилась и зачитывала мне посты в разных пабликах. Пол-универа обсуждает, что с ним случилось и куда пропал. Все сходились на том, что он ушел с работы. Иваненко раз пять, наверное, мне об этом сказала.

Вот и сейчас, собираясь утром на учебу, спрашивает:

— Ты какая-то возбужденная, Том. Ждешь, будет ли Холодов?

— С чего мне его ждать? И угомонись уже!

Но, похоже, все правы, а я нет. У нас хоть и последняя пара с ним, а уже на подъезде к универу все знали, что Холодова нет и сегодня. Сижу на занятиях, смотрю на Святкина, того ветхого препода, который всем автоматы ставит, и думаю, что сейчас бы многое отдала, чтобы услышать саркастичную английскую речь.

— Том, ты едешь? — Перед глазами снова нарисовался Пашка. Они с Иваненко просто борются за приз самого надоедливого приятеля. — Я с тобой.

— Нет, Голубев. Ты — не со мной. Не был и не будешь никогда! — взрываюсь, но мне совсем не стыдно. — Я тебе все сказала еще на той неделе. Мы просто друзья, и все! Но иногда мне кажется, что и не друзья больше.

Резко поворачиваюсь и ухожу вглубь этажа. Хочу найти свободную аудиторию и сделать это. Один звонок. Просто один звонок. Очень важный звонок.

Сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас не выдержит. Один гудок, второй…

— Привет! — Голос глухой, чуть треснутый, но его, точно его.

— Здравствуйте… — А мой голос дрожит и вот-вот сорвется. — Вас неделю не было, я…

— У меня ветрянка, Тамара! Не знаешь, где бы я мог ее подхватить?

Ветрянка… Я чуть не расхохоталась в трубку. Как представила перед собой злого взлохмаченного черта и всего в зеленке! Но легко стало внутри сразу: значит, не уехал, здесь он.

По дороге читаю про ветрянку в сети. Веселья поубавилось: для ребенка это просто сыпь, а вот для взрослого… И протекает болезнь не в пример сложнее, чем в детстве, и последствия могут быть самые серьезные, вплоть до пневмонии и менингита. Не говоря уже о том, что оспины могут остаться на теле, а для такого красавчика это наверняка будет ударом по самолюбию. Но ему это даже полезно. Нет, конечно, я очень не хочу, чтобы он был изуродован оспой, но сбить с него спесь было бы неплохо.

Уже второй раз звонит с тех пор, как я из универа вышла. Что же ты раньше-то молчал? А сердце, дурное, радуется, что опять пыхтит в трубку.

— Давай я тебя лучше на машине встречу. Опять же заблудишься. Ты где сейчас?

Называю ему номер маршрутки, уверяю, что именно она едет до его улицы. Снова ругается в телефон. Ну конечно, вы не знаете, Ярослав Денисович, вы разве общественным транспортом пользуетесь?! Хорошо, если троллейбус от трамвая отличите! Сноб болезный!

Ветрянка его только еще более раздражительным сделала. Хотя, казалось бы, куда дальше-то?!

— …Не надо мне никакой зеленки, Скалкина! Я не ребенок!

Да неужели?

— А что тогда привезти?

— Себя привези. И быстрее, — буркнул в трубку и тут же отключился.

Ну быстрее так быстрее. Выхожу на остановке и вижу метрах в двухстах жилой малоэтажный комплекс, по виду новый. Здесь, значит, гад живет.

Волнуюсь, если честно. Это не к однокласснику в гости прийти, мандаринов принести и с его мамой чая попить на кухне. Никогда не бывала дома у преподов, да и у школьных учителей тоже. Ярослав не просто мой преподаватель, что и так давит сильно, он взрослый мужчина, от одного его вида у меня сердце каждый раз замирает, рядом с ним и плакать, и смеяться хочется. Как на вулкане, не знаешь, что завтра будет. И в кого у него такой характер ужасный?!

Подхожу к подъезду, а коленки уже трясутся, страшно. Я ведь не так уж и часто видела его в обычной жизни. Ну только когда вез меня по этим Дубкам, еще у Соньки Безруковой на дне рождения и в том центре торговом, где он познакомился с мамой и… Сеней.

Набираю номер квартиры и слушаю длинные бездушные гудки домофона. Воровато оглядываюсь по сторонам: ну а вдруг кто-нибудь из знакомых тут живет? Я уже ничему не удивлюсь, вот правда.

— Заходи! — приказывает мне домофон. — Шестой этаж.

Даже в малоэтажной застройке Холодов умудрился забраться выше всех.

Дверь приоткрыта, а самого гада не видно… Все так плохо?

Осторожно вхожу в квартиру. Надо же, какая светлая прихожая. Кладу на бежевый пуф сумку и осматриваюсь.

— Раздевайся!

Он стоит у комнатной двери, руки скрещены на груди. Хмурый, осунувшийся, а глаза… синие глаза горят лихорадочным блеском. Точно больной.

Стягиваю куртку, разуваюсь. Он так и стоит не шелохнувшись.

Елки! Мне и так неловко тут, хоть бы помог! Словно мысли мои услышал, молча берет мою куртку и вешает куда-то в шкаф.

— Тебе тапки нужны?

Мотаю головой и снова смотрю на Ярослава. Первый раз его вижу в домашней одежде, он кажется еще стройнее, легкая футболка и спортивные штаны точно не добавляют ему объема. А еще он опять небритый, с такой же щетиной, как я первый раз его увидела.

— Что рассматриваешь? Давно не видела?

— Во-первых, давно! А во-вторых, никогда не видела взрослого человека с ветрянкой. Вас как так угораздило?

Знаю, конечно, как, но он-то не знает, что Сенька болеет.

— Ветрянка — детская болезнь! А единственный ребенок, с которым я общался в последнее время, — это твой брат. Проходи давай. — Усаживает меня на диван, попутно отодвигая в сторону плед, а сам садится рядом. — Спасибо, что приехала!

Ну наконец-то!

Вблизи он выглядит еще более осунувшимся, даже похудевшим. Лицо пока чистое, но это вопрос времени, если точно ветрянка, то разнесет его так, что себя в зеркале не узнает… Он вообще ел хоть что-то?! В общаге в холодильнике есть сырники, еще мясо, жаркое можно было бы сварганить по-быстрому, если бы домой дал заехать…

— Ты точно этой дрянью переболела? — снова спрашивает меня, первый раз еще по телефону уточнял. — Не хватало тебе еще заболеть!

— Точно-точно! Еще зеленкой себя всю разрисовывала. Весело было.

А ему точно не весело, уставший весь и не в духе. Но почему-то совсем не страшный. Сейчас я уже не волнуюсь, наоборот, смех пробирает, как представлю его в зеленке. Прячу улыбку, но поздно.

— Тебе смешно? За этим приехала?

Вот гад! Да я тут неделю с ума сходила! А кстати…

— Я тут, пока к вам ехала, выяснила кое-что.

Забираюсь на диван с ногами и устраиваюсь поудобнее.

— Инкубационный период при ветрянке — минимум семь дней, а так и десять может быть. То есть, если вы заболели на минувшей неделе, мой брат точно ни при чем: времени мало слишком прошло. А если из-за Сеньки, — говорю и поднимаю руки, словно пытаюсь спрятаться от сверлящего злобного взгляда, — то болезнь должна была проявиться вот только сегодня или вчера. И тогда почему вы пропустили пару в среду и вообще в универе не появлялись? Вы где были всю прошлую неделю, а?

Я вконец наглею, но это же из-за него столько дней почти не спала!

Молчит, поганец, разглядывает меня с улыбкой. Даже не выглядит сейчас таким больным.

— Ты меняешься на глазах, Скалкина. Где та наивная милая дурочка, которую я подобрал на дороге? Хочу ее обратно.

— Перебьетесь! — Слово само вырывается из меня. Я уже хамлю преподавателю! Сейчас выставит меня вон, и все, гуляй, Скалка, обратно в свою общагу к Иваненко и Пашке.

— У меня вчера утром поднялась температура, ломота во всем теле, — помолчав немного, признается Ярослав. — Как в бреду день прошел. С утра вызвал врача, предположил, что вирус какой-то. Может, и ветрянка.

— Может?! — Подскакиваю на диване. — То есть это еще не точно?

— Если через пару дней превращусь в образину, значит, точно. Ладно, пошли, мой Пинкертон. — Берет меня за руку и ведет к прикрытой двери.

— Куда? Зачем?

— Спать, конечно. А ты думаешь, зачем я тебя позвал?

— В смысле? Вы чего… пере… спать со мной хотите?

— Мне нравится ход твоих мыслей, Тамара. И это обязательно произойдет. Но, к сожалению, не сейчас. Просто ложись рядом и помалкивай. Я спать не мог всю ночь.

И толкает меня к большой кровати, застеленной светло-синим бельем.

Что «это» обязательно произойдет?!

— Не буду я с вами спать! Вы тут не при смерти, чтобы я… того, — протестую, смущаясь окончательно. А он подходит ближе и обнимает меня.

— Просто рядом побудь со мной… немного, — шепчет в ухо, а я чувствую, как от его горячего дыхания кожа на шее покрывается мурашками, а по всему телу проходит легкая дрожь. — Мне плохо без тебя.

И мне плохо без тебя. Так зачем орать надо было тогда?! Обнимаю его крепко, не хочу отпускать. Гад, конечно, но такой потерянный.

— Мы думали, вас уволили, — вдруг произношу я. — Слух ходил, что вас к ректору вызвали после того, как… ну поругались между парами.

— Беспокоилась обо мне? — Держит пальцами мой подбородок, а сам в глаза заглядывает. — Думала, меня выгнали?

Он тихо смеется, снова прижимает к себе и объясняет:

— Мне нужно было отъехать на несколько дней, как раз по просьбе ректора. Все нормально.

— А еще говорят, что вы тут чем-то еще занимаетесь, не только преподаете. Это правда?

— Правда, — легко соглашается, а меня распирает любопытство. — И прекращай мне выкать, в спальне это звучит особенно дико.

Он чуть отстраняется, на лице гримаса боли. Он же болеет, Скалкина, а ты ему тут допрос устроила.

— Ложитесь, в смысле ложись, пожалуйста. А я рядом посижу.

Он и без слов ложится в кровать, вижу, что измотан весь. Все силы сейчас на меня потратил. Мне кажется, он уже спит, дыхание слегка прерывистое, но глаза закрыты плотно. Присаживаюсь рядом, едва касаюсь пальцами его ладони. И в то же мгновение падаю прямо на грудь Ярослава. Вот ведь гад хитрый!

Удерживает меня за спину и не дает встать.

— Я в одежде… уличной. Полдня в универе проходила в таком виде. А у вас тут… то есть у тебя…

— Так снимай давай. — Тянется уже к рубашке, еле сдержалась, чтобы не дать по рукам. Больной все-таки. — Тамар, просто ложись рядом. Неважно в чем. Хочешь, футболку свою дам?

Не знаю, что делать, а он уже на палец накручивает кончик косы, а потом вдруг стягивает резинку с волос.

— Распусти их, — просит, и я медленно, как под гипнозом, начинаю расплетать косу.

Он смотрит на меня как завороженный, и мне это безумно нравится, хоть и смущаюсь немного под его взглядом. Притягивая меня к себе, утыкается носом в волосы и нежно дышит в них.

— Ну наконец-то… — бормочет рядом и еще теснее прижимается ко мне. — А теперь спать…