Глава 2

Удар судейского молотка прозвучал в мертвой тишине зала как короткий и оглушающий выстрел в упор.

— В удовлетворении иска о признании завещания недействительным — отказать. Оставить последнюю волю покойного Полонского Сергея Эдуардовича в силе в полном объеме. Судебное заседание объявляется закрытым.

Голос судьи, равнодушный и скрипучий, резал по натянутым нервам ржавой пилой. Женщина в черной мантии собрала бумаги, сухо кивнула и скрылась за дубовой дверью.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я сидел за столом, сцепив пальцы в замок так крепко, что костяшки побелели, и смотрел прямо перед собой, на пустующее кресло судьи.

Мой звездный адвокат, Артур Журин, сидевший рядом, тяжело выдохнул и нервно ослабил узел галстука.

— Максим Сергеевич мы подадим апелляцию. У нас есть шансы в следующей инстанции, мы зацепимся за процессуальные нарушения.

— Заткнись, Артур, — мой голос прозвучал тихо, но в нем было столько концентрированного льда, что адвокат осекся на полуслове, словно поперхнувшись собственным языком.

Я медленно поднялся, расправил плечи и застегнул все пуговицы на пиджаке. Внешне я был идеален. Непроницаемая броня из дорогой ткани и ледяного презрения в глазах. Но внутри меня бушевал ад. Кипящая, черная смола ярости выжигала внутренности, поднимаясь к горлу.

Отец таки достал меня с того света. Он переиграл меня, даже лежа в закрытом гробу.

Я медленно повернул голову и посмотрел в другой конец зала. Туда, где за столом ответчиков сидела она, Даша.

Дочь моей бывшей мачехи. Причина, по которой мой мир прямо сейчас летел в бездну.

Она сидела, сжавшись в комок, словно напуганный зверек, попавший в свет фар несущегося на него грузовика. Бледная до синевы кожа, темные круги под глазами, растрепанные светлые волосы. У Даши был естественный, мягкий оттенок светлой пшеницы. Это был не тот выбеленный, искусственный платиновый блонд, который носила моя невеста Оливия или эскортницы, которых я предпочитал.

Несколько шелковистых прядей выбились из небрежного узла на затылке и упали на тонкие, напряженные ключицы, подчеркивая ее пугающую хрупкость. На ней было простое черное платье, которое висело на ее хрупкой фигуре, как на вешалке. Никакого лоска, никакой уверенности. Она совершенно не вписывалась в мой мир, где царили силикон, идеальные пропорции и агрессивная, продажная сексуальность. Обычная, ничем не примечательная девчонка, которая еще пару недель назад беззаботно училась в своем гребаном Лондоне, тратя деньги моего отца.

Я ненавидел себя за то, что мой мозг с фотографической точностью зафиксировал каждую деталь ее внешности.

Ее мать развелась с моим отцом много лет назад, но эта женщина обладала феноменальной способностью впиваться в мужчин как клещ. Они жили отдельно, но связь их не прервалась. Отец продолжал ее спонсировать, а эту девчонку отправил учиться в Англию, оплачивая ее счета, ее жилье, ее иллюзию красивой жизни. Пока я здесь, в Москве, рвал зубами конкурентов и строил нашу империю, она наслаждалась жизнью за мой счет.

А теперь, по больной прихоти мертвого старика, эта испуганная мышь стала владелицей половины всего, что было создано нашей семьей и по праву принадлежало мне. Половины моей компании, половины моего дома и половины моей гребаной жизни.

Она подняла взгляд и посмотрела на меня. В ее больших, расширенных от стресса глазах плескался чистый, неприкрытый животный страх. Она дрожала, мелко, едва заметно. Но я, как хищник, чувствовал эту вибрацию каждой клеткой своего тела. Она знала, кто я такой и на что я способен ради своей компании.

Ее дешевенький, нанятый за копейки адвокат суетливо собирал в портфель какие-то бумажки, бросая на меня затравленные взгляды. Победители так себя не ведут. Но они оба понимали: выиграть суд у Полонского — это одно, а вот пережить последствия этой победы — совершенно другое.

Я оттолкнул стул, звук ножек по паркету резанул по ушам, и медленным, размеренным шагом направился к ее столу. Охрана за моей спиной синхронно двинулась следом, но я остановил их коротким жестом руки. Это мое личное дело.

С каждым моим шагом Даша вжималась в спинку стула все сильнее, словно мечтала слиться с деревом, исчезнуть, раствориться в воздухе. Я подошел вплотную и навис над ней, опираясь обеими руками о полированную столешницу. На какую-то долю секунды до одури захотелось намотать эти ее светлые волосы на кулак, но я себя сдержал.

До меня донесся ее запах. Никаких тяжелых селективных духов, к которым я привык в своем окружении, только запах чистого тела, какого-то дурацкого цветочного шампуня и… горьковатый аромат паники.

— Поздравляю с победой, сестренка, — мой голос прозвучал как шелест змеиной чешуи, тихо и смертоносно.

Она вздрогнула от моего голоса.

— Я не хотела этого, Максим, — прошептала она пересохшими губами. Ее голос дрожал, а пальцы нервно теребили ремешок дешевой сумки, — Ты же знаешь. Мы с моей мамой никогда ни о чем не просили Сергея Эдуардовича.

— Не смей упоминать моего отца, — отрезал я, и в моих глазах полыхнуло такое бешенство, что Даша испуганно захлопнула рот, глотая воздух, — Твоя мать тянула из него деньги все эти годы после развода. Он оплачивал твой хваленый Лондон, твои шмотки, твою сытую жизнь вдали от Москвы. Но халява закончилась, Даша. Со смертью моего отца благотворительный фонд закрыт.

Я наклонился еще ниже, так что наши лица разделяли жалкие сантиметры. Я видел, как бьется жилка на ее тонкой, бледной шее.

— Суд оставил завещание в силе. И ты знаешь главное условие.

— Да. Год совместного проживания, — выдохнула она, отводя взгляд. Ей было невыносимо смотреть мне в глаза.

— Именно! Год под одной крышей в семейном особняке. Шаг влево, шаг вправо — нарушение условий, и тогда все отходит в благотворительность, или мне, если ты первая сбежишь. А я не собираюсь отдавать ни одного кирпича, ни одной акции из того, что принадлежит мне по праву крови.

Я выпрямился, брезгливо одергивая манжеты.

— У тебя два часа, чтобы собрать свои вещи. Мой водитель заберет тебя из той халупы, в которой ты живешь. Сегодня же ты переезжаешь в особняк.

— Но моя учеба… — попыталась слабо возразить девчонка, вскинув на меня отчаянный взгляд, — У меня через месяц экзамены в Лондоне. Я не могу просто все бросить! Максим, пожалуйста, давай договоримся! Мы можем подписать фиктивные бумаги…

— Никаких фиктивных бумаг, — процедил я сквозь зубы, — Ты думаешь, совет директоров и адвокаты фонда не будут за нами следить? Они приставят к нам ищеек. Стоит тебе улететь в свой гребаный Лондон больше чем на пару дней, они аннулируют завещание. Так что, звони в свой университет, и бери академ, или не знаю, что там, ну или переводись в Москву. Мне плевать. Но ровно в восемь вечера ты должна быть в моем доме с вещами. Опоздаешь на минуту — я лично прослежу, чтобы ты осталась на улице без копейки.

Я развернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Да мне и не нужен был ее ответ — у нее не было выбора. Она всего-лишь марионетка, которую мой мертвый отец дернул за ниточки, чтобы заставить меня плясать. Но я перережу эти нити. Я заставлю ее саму умолять меня о свободе.

Вечер опустился на Москву тяжелым, свинцовым небом. Мелкий ноябрьский дождь сек по панорамным окнам моего кабинета в особняке.

Я стоял с бокалом виски в руке, глядя на то, как за коваными воротами блестят фары подъехавшего "Мерседеса".

Она приехала.

Часы показывали 19:45. Послушная девочка! Испугалась.

Я сделал глоток обжигающего алкоголя, чувствуя, как он разливается по венам, хоть немного снимая напряжение последних суток. Этот дом был огромным. Около двух тысяч квадратных метров, три этажа, два крыла, десятки гостевых спален, бассейн, тренажерный зал. Настоящий дворец, в котором мы с ней легко могли бы жить, не пересекаясь неделями.

Если бы я этого захотел.

Но я этого не хотел.

Я услышал тихие шаги в коридоре. Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появилась домработница, Нина Васильевна.

— Максим Сергеевич, Дарья приехала.

— Пусть поднимется сюда, — бросил я, не оборачиваясь.

Через минуту за спиной раздался неуверенный скрип паркета. Я медленно повернулся.

Даша стояла у дверей, сжимая ручку небольшого дорожного чемодана так сильно, что костяшки побелели. Она выглядела потерянной. Она обвела взглядом просторный кабинет, обшитый темным деревом, с массивным столом, кожаными креслами и стеллажами с книгами. В ее глазах промелькнуло непонимание, а затем — болезненное узнавание.

— Это же была моя комната, — тихо произнесла она, словно не веря своим глазам.

О да, это была ее комната. До того, как ее мать собрала манатки и свалила от отца, прихватив девчонку с собой. Комната в розовых и пастельных тонах, с мягкими игрушками и дурацкими рюшами.

Я усмехнулся.

— Ключевое слово — была, Даша. Как только ты съехала, я приказал рабочим вынести отсюда весь твой девичий мусор и снести перегородки. Теперь это мой личный кабинет и моя территория.

Она сглотнула, опустив взгляд на свои ботинки.

— Я поняла. Где мне теперь жить? В каком крыле? В доме много места.

Ее голос дрогнул, но она старалась держаться, пыталась сохранить остатки достоинства. Это меня почему-то взбесило еще больше. Я не хотел видеть ее покорность, я хотел видеть ее сломанной.

— Бери свой чемодан и иди за мной, — приказал я, ставя пустой бокал на стол.

Я прошел мимо нее, намеренно задев ее плечом, заставляя отшатнуться, и вышел в широкий коридор второго этажа. Я слышал, как колесики ее чемодана послушно застучали по паркету позади меня.

Мы прошли мимо лестницы, ведущей в левое, пустующее гостевое крыло. Там было десять спален, каждая со своей ванной комнатой. Идеальное место для нежеланной гости. Там она могла бы жить, как привидение, не попадаясь мне на глаза, но я свернул направо, в хозяйское крыло, в мою личную, закрытую зону.

Я остановился у тяжелой двери из массива дуба. Следующая дверь, буквально в трех метрах по коридору, вела в мою собственную спальню.

Я нажал на ручку и распахнул дверь.

— Жить будешь здесь.

Даша неуверенно переступила порог и огляделась по сторонам. Просторная, светлая комната в минималистичном стиле, посередине огромная кровать, гардеробная, панорамное окно с видом на хвойный лес. Эта комната была идеальной, дорогой и абсолютно безликой.

— Спасибо, — тихо сказала она, оставляя чемодан у входа. Она обернулась и посмотрела на меня, в ее взгляде сквозила усталость, — А где твоя комната?

Я прислонился плечом к дверному косяку, засунув руки в карманы брюк. На моих губах заиграла медленная, издевательская ухмылка.

— Следующая дверь по коридору, прямо через стенку. Мы будем соседями.

Ее глаза расширились. Она резко побледнела, осознав масштаб катастрофы, ведь она хорошо помнила планировку дома, и она знала, что стена между этими двумя спальнями была единственная, где не была проложена усиленная звукоизоляция, потому что изначально эти комнаты проектировались как смежные для супругов, в этих комнатах когда-то жили мой отец и ее мать.

— Но почему здесь? — ее голос сорвался на испуганный шепот, — Максим, дом огромный и левое крыло полностью пустое. Зачем ты селишь меня рядом с собой?

— Потому что я так хочу, — мой голос лязгнул металлом. Иллюзия вежливости испарилась, — Запомни одну простую вещь, сестренка, по бумагам этот дом теперь наш общий, но по факту — ты здесь никто. Ты пленница завещания моего отца и ты будешь жить там, где я скажу. Ты будешь дышать тогда, когда я разрешу.

Я сделал шаг внутрь комнаты, загоняя ее глубже, заставляя отступать, пока ее спина не уперлась в край кровати.

— Ты думала, мы будем играть в дружную семью? Думала, будешь отсиживаться в другом конце дома за мой счет? Нет. Ты будешь на виду. Я буду контролировать каждый твой шаг. И поверь мне, Даша… — я склонился к ее уху, вдыхая этот раздражающий, сводящий с ума запах ванили и страха, — Я сделаю твою жизнь здесь настолько невыносимой, что через месяц ты сама сбежишь из этого дома, умоляя дать тебе бумаги на отказ от наследства.

Она зажмурилась, тяжело дыша. Ее грудь быстро вздымалась, и я, против своей воли, скользнул взглядом по вырезу ее скромного платья. Чертова физиология! Бешенство и адреналин всегда будили во мне зверя.

— Располагайся, — холодно бросил я, резко отстраняясь, — Ужин через час. Опоздаешь хоть на минуту — останешься голодной. У нас здесь жесткий график.

Я вышел, с силой захлопнув за собой дверь. Звук удара эхом разнесся по пустому коридору.

Я прошел в свою спальню, стянул через голову рубашку и швырнул ее в кресло. Внутри все клокотало от ярости. Она была здесь, в моем доме, на моей территории, за моей стеной.

Подойдя к стене, разделяющей наши комнаты, я приложил к ней ладонь. Она была достаточно толстой, чтобы не слышать шагов, но я прекрасно знал, что через стены все слышно. И я знал, что, если сегодня ночью я приведу сюда девку, Даша услышит каждый стон, каждый удар спинки кровати о стену, каждый крик нашего животного наслаждения.

Губы сами растянулись в жестокой, хищной улыбке.

Жить с ней не входило в мои планы, но раз уж отец заставил меня играть в эту игру, я буду играть по своим правилам, и превращу эту роскошную спальню в ее персональную золотую клетку, в камеру пыток для ее нервов и морали.

Она интеллигентная, домашняя девочка из хорошего лондонского общества? Отлично! Я покажу ей, что такое настоящий цинизм.

Я достал телефон и набрал номер своего ассистента в агентстве элитного эскорта.

— Алло. Да, это Полонский. Пришлите мне на вечер кого-нибудь. Самую громкую и раскованную из вашего каталога. Да, на особняк. Жду через два часа.

Сбросив вызов, я бросил телефон на кровать.

Добро пожаловать в ад, сестренка. Надеюсь, ты быстро сломаешься, потому что моя жалость умерла вместе с отцом.