Глава 15
Поездка в офис следующим утром была похожа на путешествие в вакууме.
В стерильном, кондиционированном воздухе автомобиля тишина была настолько плотной, что, казалось, её можно было разрезать ножом. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, заполняя собой всё пространство, просачиваясь под кожу и замораживая кровь.
Я сидела напротив Максима, и смотрела в окно глядя на проносящийся за окном бурлящий Стамбул, но видела лишь его холодное, идеальное отражение в тонированном стекле.
Как всегда, он был невозмутим, словно не было предыдущей ночи, словно он не трахал свою секретаршу, глядя мне прямо в глаза. Хищник в состоянии покоя, экономящий энергию перед новой охотой.
Елена, сидевшая рядом со мной, была его полной противоположностью.
Её безупречная фарфоровая маска дала трещину. Под слоем тонального крема я видела болезненную бледность, а в уголках плотно сжатых губ затаилось страдание. Она смотрела в одну точку, и я физически ощущала волны кипящего унижения и глухой ненависти, исходящие от неё. Но эта ненависть больше не была направлена только на меня. Теперь её львиная доля, ядовитая и обжигающая, предназначалась ему, её богу и её палачу.
Я же была спокойна и опустошена. Внутри меня не было ни страха, ни слёз, ни даже злости. Прошлой ночью я сгорела в огне его жестокости и унижения. А то, что сидело сейчас в этой машине, было Фениксом, восставшим из пепла. И этот Феникс жаждал победы.
Переговорная комната на сороковом этаже встретила нас запахом дорогого кофе и лицемерия.
Бурак Йылмаз и его свита уже ждали. Их улыбки были такими же фальшивыми, как и вчера, но сегодня в них сквозило неприкрытое самодовольство победителей.
— Максим, мои друзья! Рад вас видеть! — пророкотал Бурак, протягивая руку Максиму, — Надеюсь, вы хорошо отдохнули и готовы к плодотворной работе. Ваша очаровательная советница, надеюсь, не будет скучать сегодня, пока мы, мужчины, будем говорить о серьёзных вещах?
Он подмигнул мне, и это было хуже, чем вчерашнее пренебрежение. Это была снисходительность, где он низводил меня до уровня красивой безделушки, которую привели посидеть для вида.
Я промолчала, лишь вежливо улыбнулась уголком губ. Максим тоже проигнорировал его выпад. Они начали обсуждать общие вопросы, и я почувствовала, как вчерашняя схема повторяется. Они снова пытались вычеркнуть меня из уравнения и сделать пустым местом.
Я почувствовала, как внутри шевельнулся призрак старой Даши, той, что хотела сжаться в комок и стать невидимой, но стальная решимость, выкованная ночью, не дала ей поднять головы. Я молчала. Мой час ещё не настал.
Терпение, Даша. Терпение. Пусть они увязнут в своём самодовольстве.
Ястреб разложил свои бумаги, Елена приготовилась стенографировать, её рука с ручкой слегка подрагивала. Максим вёл переговоры с ленивой грацией хищника, играющего с добычей. Он позволял им говорить, кивал, задавал уточняющие вопросы. Он словно расставлял фигуры на доске, готовясь к главной партии.
И вот, разговор коснулся того самого пункта 4.3 — страхования рисков.
— …таким образом, все форс-мажорные ситуации в акватории Босфора, включая политические риски и задержки по вине портовых служб, ложатся на вашу компанию, — самодовольно заявил один из юристов Бурака, пожилой мужчина с лисьими глазками, — Это стандартная юридическая практика, милая леди, вам, возможно, это неизвестно.
Он обратился ко мне, и это была их фатальная ошибка. Они решили не просто проигнорировать меня, а унизить, указав на мою мнимую некомпетентность.
Бурак кивнул, отпивая эспрессо. Он был уверен в своей победе.
Я медленно поставила свою чашку с водой на стол. Тихий стук фарфора о стекло прозвучал в комнате неожиданно громко. Все взгляды, как по команде, устремились на меня.
Бурак нахмурился. Его юрист посмотрел на меня со снисходительной усмешкой. Ястреб удивлённо приподнял бровь. Елена замерла с ручкой над блокнотом.
Максим не смотрел на меня. Он смотрел на Бурака, но я знала, что всё его внимание, вся его хищная сущность, прикована ко мне. Он дал мне слово ещё утром, когда я показала ему свои расчёты, и теперь он ждал, как я использую это оружие.
— Прошу прощения, господин Йылмаз, — мой голос прозвучал ровно и холодно, — Мне кажется, в вашей «стандартной практике» допущена небольшая неточность.
Юрист самодовольно фыркнул.
— Девушка, это не практика, это международное право. Не думаю, что вам стоит вмешиваться…
— Именно, — я посмотрела ему прямо в глаза, и он осёкся на полуслове, — Международное морское право, в частности, Международная конвенция об ответственности и компенсации за ущерб в связи с перевозкой морем опасных и вредных веществ, которую Турция ратифицировала, если мне не изменяет память, в октябре 2012 года.
Тишина стала оглушающей. Юрист открыл и закрыл рот, как выброшенная на берег рыба. Бурак перестал улыбаться, его холёное лицо медленно начало багроветь.
— Эта конвенция касается только опасных грузов, — выдавил он наконец, с трудом сохраняя самообладание.
— Совершенно верно, — кивнула я, — А строительные материалы и химические компоненты для их производства, которые мы планируем поставлять, по вашей же таможенной классификации, утверждённой вашим министерством торговли, относятся к категории «умеренно опасных», что автоматически подводит их под юрисдикцию данной конвенции. Перекладывание этих рисков на нас будет прямым нарушением ваших же международных обязательств, и любой морской суд, будь то в Гамбурге или Сингапуре, встанет на нашу сторону. Мы потеряем время, но вы потеряете и деньги, и репутацию.
Я откинулась на спинку кресла. Мой ход был сделан. Шах.
Ястреб, Олег Иванович, смотрел на меня с нескрываемым, почти шокированным изумлением. На его лице финансиста, привыкшего к сухим цифрам, проступило настоящее, живое восхищение.
— Она права, — тихо, но отчётливо произнёс он, обращаясь к Максиму, и в его голосе звучали стальные нотки, — Абсолютно права.
Бурак что-то зашипел своим юристам на турецком. Те начали лихорадочно листать свои планшеты, их самоуверенность испарилась, как дым, а я смотрела на Максима — ни единый мускул не дрогнул на его лице.
Но я увидела, как на долю секунды в его тёмных, непроницаемых глазах мелькнула какая-то вспышка.
Переговоры были сорваны. Турки взяли перерыв на «дополнительные консультации». Это была моя первая настоящая победа.
Когда они вышли, Олег Иванович повернулся ко мне.
— Дарья Николаевна… это было виртуозно. Просто виртуозно. Вы сэкономили нам миллионы.
— Я просто сделала свою работу, Олег Иванович, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Максим Сергеевич, ваша советница — настоящий бриллиант, — не унимался Олег Иванович.
Максим медленно повернул голову и посмотрел на меня.
— Она ещё не обработана, — ровным голосом произнёс он, — Слишком много острых граней, но потенциал есть.
Это была его своеобразная похвала.
* * *
Мы вернулись в их офис поздно вечером, чтобы подписать итоговый протокол дня. Турки были недовольны, ведь пункт 4.3 был переписан в нашу пользу. Это была их безоговорочная капитуляция.
Когда всё было закончено, Ястреб и Елена уехали собирать вещи, а мы с Максимом остались в огромной переговорной, чтобы вдвоём просмотреть финальные документы.
Ночной Стамбул за окном сверкал, как рассыпанные по чёрному бархату бриллианты. Мы сидели на разных концах длинного полированного стола, и тишина между нами была густой, почти физически ощутимой, но это была уже не та утренняя, враждебная тишина — это была тишина после битвы. Тишина двух воинов, стоящих на поле, усеянном телами врагов.
Максим молча просматривал бумаги, а я делала вид, что тоже читаю, но видела лишь отражение его сосредоточенного лица на тёмном стекле панорамного окна.
Наконец, он отложил последнюю страницу и поднял на меня глаза.
— Неплохо, Ольшанская, — его голос был сухим, почти безразличным, но я услышала в нём хриплую нотку усталости и чего-то ещё, — Вы их почти раздавили.
Я подняла на него свой холодный, усталый взгляд. Внутри всё дрожало от напряжения, но я не позволила этому просочиться наружу.
— Я просто использовала их же правила против них, — ответила я ровно, и, сделав паузу, добавила, глядя ему прямо в глаза, — Все как вы и учили.
Его внимательный взгляд прожигал насквозь, словно пытался заглянуть мне в душу и прочитать мои мысли. Словно пытался понять, что во мне изменилось и что сломалось, или, что выковалось заново.
— Значит, вы хорошая ученица, — медленно произнёс он.
— Я быстро учусь, — парировала я, — Особенно когда учитель такой… требовательный.
Он усмехнулся. Не улыбнулся, а именно усмехнулся — уголком губ, хищно и опасно.
— Тогда учитесь быстрее, — сказал он, поднимаясь, — Война только началась, а наши враги не всегда сидят напротив за столом переговоров.
Между нами возникло первое хрупкое, опасное ощущение «мы». Мы против них, мы, запертые в одной клетке, но теперь смотрящие в одном направлении.
Именно сейчас я остро поняла, что эта холодная война будет гораздо более страшной и сладкой, чем я могла себе представить, потому что теперь я играла по его правилам, и, чёрт возьми, мне это нравилось.