Глава 16

Утро после моей маленькой победы было наполнено густым, как мёд, напряжением. За завтраком в небольшом турецком ресторанчике, расположенном не далеко от нашей виллы, Елена не проронила ни слова, её лицо напоминало трагическую маску, а Олег Иванович, напротив, не сводил с меня восхищённого, почти отеческого взгляда, что смущало меня до глубины души.

Максим больше не смотрел на меня как на досадную помеху. Теперь в его глазах был расчёт, интерес и что-то ещё, похожее на оценку.

— Олег Иванович, я вам с Еленой купил билеты на дневной рейс в Москву, — начал он без предисловий.

Елена вздрогнула, её чашка звякнула о блюдце.

— Но, Максим… Сергеевич, — голос Елены дрогнул, — переговоры ещё не закончены…

— Основные условия договора почти согласованы, — отрезал он, не глядя на неё, — Благодаря блестящей работе Дарьи Николаевны, турки приняли наши ключевые условия. Дальнейшее — дело техники, проработка мелких юридических деталей. Олег Иванович, ваше присутствие теперь нужнее в Москве для подготовки финансовой базы. Елена, вы начнёте готовить предварительные отчёты для совета директоров. Мы с Дарьей Николаевной останемся здесь ещё на пару дней, чтобы финализировать процесс.

Это был приказ, не подлежащий обсуждению. Он отсылал их, точнее — отсылал её. И оставлял меня наедине с собой.

Елена поднялась, её лицо было белым, как полотно.

— Я пойду соберу вещи, — процедила она и, не взглянув ни на кого, скрылась из виду.

Ястреб, допив свой кофе, тоже встал.

— Что ж, решение разумное, — сказал он, а затем, повернувшись ко мне, добавил с неожиданной теплотой, — Дарья Николаевна, я был неправ на ваш счёт. У вас голова светлее, чем у половины нашего правления. Не подведите.

Он протянул мне руку, и я, растерявшись, пожала её. Это было первое проявление уважения от человека из его ближайшего круга. И оно стоило дорого!

* * *

Следующие два дня превратились в марафон. Мы с Максимом работали бок о бок, вгрызаясь в каждую строчку, каждый параграф многостраничного контракта. Атмосфера была деловой, почти стерильной, но под этой поверхностью бурлили невысказанные слова и недосмотренные взгляды. Напряжение между нами стало иным. Оно было похоже на туго натянутую струну, готовую в любой момент лопнуть — или заиграть неведомую, опасную мелодию.

К концу второго дня мы были на грани завершения согласования. Турки были вымотаны и злы. Их попытки вернуть утраченные позиции разбивались о нашу с Максимом слаженную оборону. Я предлагала юридическую зацепку, он тут же подхватывал её и превращал в мощный финансовый аргумент. Мы стали механизмом, единым целым, и это пугало и пьянило одновременно.

Мы вышли из переговорной последними. Я чувствовала дикую усталость, но и странный азарт. Я шла по длинному, пустому коридору из стекла и мрамора, когда меня окликнули.

— Госпожа Полонская, один момент.

Я обернулась. Это был Кемаль, правая рука Бурака. Молодой, лощёный, с хищной улыбкой и слишком дорогими часами. Именно он недавно так снисходительно пытался указать мне на моё место.

— Слушаю вас, господин Кемаль, — ответила я, сохраняя ледяное спокойствие. Максим задержался позади, разговаривая по телефону, и, видимо, не сразу заметил маневра Кемаля, чем тот и воспользовался.

— Вы очень умная девушка. Для девушки, — начал он, подходя ближе. Его слишком сладкий, удушливый одеколон ударил в нос, — И очень красивая. Господин Йылмаз — человек старой закалки. Он не ценит такие таланты в женщинах. А я ценю.

Он подошёл вплотную. Я инстинктивно сделала шаг назад, но упёрлась в стеклянную стену.

— О чём вы? — мой голос прозвучал твёрдо, но сердце забилось чаще.

— Я о том, что мы могли бы договориться, — его голос стал вкрадчивым шёпотом, — Вы и я. Без этих стариков. Маленький бонус лично для вас. Пара уступок с вашей стороны, и вы вернётесь в Москву очень, очень богатой девушкой. Подумайте. Зачем вам этот Полонский? Я могу предложить вам гораздо больше, чем просто работу.

Его взгляд скользнул по моей фигуре, нагло и грязно. Я почувствовала, как к горлу подступает волна отвращения.

— Мой ответ — нет, — отчеканила я, — Если вы еще не поняли, я сестра Максима, и все что происходит, в моих интересах в том числе. А теперь, если позволите, мне нужно идти.

Я попыталась обойти его, но он преградил мне путь и схватил за руку. Его пальцы впились в моё запястье, горячие и влажные.

— Не будь такой наивной, красавица, — прошипел он, — В этом мире всё и все покупаются. Вопрос лишь в цене. Поедем сейчас в ресторан, обсудим твою…

Он не договорил.

Я не видела, как Максим подошёл и не слышала его шагов. Я просто почувствовала, как воздух вокруг нас заледенел. Кемаль осёкся и побледнел, глядя куда-то мне за плечо. Я подняла глаза и увидела Максима.

Он стоял в метре от нас, его телефон был уже убран. Он не кричал, не хмурился. Его лицо было абсолютно спокойным, и от этого становилось страшно. Он медленно, почти лениво, подошёл к нам.

— Мне кажется, — его голос был тихим, еле слышным, но в нём звенела сталь, — Моя сестра и мой партнёр сказала вам «нет».

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к лицу Кемаля. Затем он опустил глаза на руку турка, всё ещё сжимавшую моё запястье. Медленно, с какой-то издевательской грацией, он поднял свою руку и положил её поверх руки Кемаля.

И я услышала тихий хруст.

Кемаль взвыл от боли и мгновенно разжал пальцы. Моя рука была свободна, но Максим не отпускал его.

— Мой партнёр не обсуждает дела в коридорах, — продолжил он всё тем же ледяным шёпотом, глядя турку прямо в глаза, — И я не помню, чтобы разрешал вам её трогать. Ещё раз увижу вас ближе чем на пять метров от неё вне зала переговоров, и наш контракт закончится, вместе с вашей карьерой. Я понятно объясняю?

Он сжал руку сильнее. Кемаль, белый от боли и страха, закивал, не в силах вымолвить ни слова.

Максим отшвырнул его руку с таким презрением, будто коснулся чего-то мерзкого.

— Убирайся, — бросил он.

Турок, потирая запястье, почти бегом скрылся за углом.

* * *

Мы ехали на виллу. Адреналин всё ещё бил в виски. Я смотрела на свое запястье, на котором остался красный след от хватки Кемаля.

— Не нужно было этого делать! — выпалила я, поворачиваясь к Максиму.

Максим посмотрел на меня, его брови сошлись на переносице.

— Чего именно?

— Этого спектакля! Этой демонстрации силы! Я сама могла с ним справиться!

— Справиться? — в его голосе прозвучала ирония, — Ты собиралась процитировать ему ещё одну конвенцию?

— Я не твоя собственность, которую нужно охранять! — буркнула я, чувствуя, как слёзы злости и унижения подступают к глазам, — Я так устала быть пешкой в твоих играх!

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым, взглядом, проникающим, казалось, в самую душу.

— Ты не права, — его голос был глухим, и в нём прозвучала такая усталость, какой я никогда раньше не слышала, — Ты не пешка.

Он сделал паузу, его глаза потемнели.

— Ты мишень. И пока ты носишь мою фамилию, даже в шутку, пуля, предназначенная тебе, полетит и в меня. Эти люди, Даша, они не играют по правилам. Они не остановятся ни перед чем, чтобы получить то, что им нужно. И сегодня ты видела лишь самое безобидное их проявление.

Я смотрела на него, и весь мой гнев испарился, оставив после себя лишь звенящий холод осознания.

— Так что прекрати изображать из себя героиню, — закончил он почти шёпотом, — и просто делай, что я говорю.

Максим констатировал жуткий, неоспоримый факт. Он впервые поставил нас в одну лодку не как хозяин и рабыня, а как две цели, связанные одной невидимой верёвкой.

Он сидел так близко, что я чувствовала тепло его тела. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах что-то тёмное, сложное и бесконечно одинокое.

Последний день в Стамбуле был похож на затяжную пытку в душной комнате без окон. Переговоры не просто зашли в тупик — они превратились в вязкое, липкое болото, из которого, казалось, не было выхода. Турки, униженные и злые после моего выпада с конвенцией, упёрлись рогом в вопросах банковских гарантий.

Их тактика была примитивна и эффективна: они выставляли всё новые и новые, заведомо невыполнимые требования, очевидно, пытаясь измотать нас, заставить совершить ошибку, вынудить пойти на уступки от безысходности.

Мы вернулись на виллу далеко за полночь, разбитые и выжатые до последней капли. Я чувствовала себя так, словно из меня высосали не только силы, но и саму душу, оставив лишь пустую, гудящую оболочку. Воздух на террасе, куда мы молча вышли, был прохладным и пах солью, увядающим жасмином и безнадёжностью. Перед нами на низком столике громоздились стопки документов, графиков и пустых кофейных чашек — наш штаб битвы.

— Они тянут время, — глухо произнёс Максим, сбрасывая пиджак на спинку кресла. Он провёл рукой по лицу, потирая глаза. Жест, полный такой неприкрытой, человеческой усталости, что я невольно замерла, наблюдая за ним. Броня дала трещину. Король на мгновение показал, что он смертен, — Ждут, что мы моргнём первыми.

— Они хотят реванша, — тихо сказала я, глядя на тёмные воды Босфора, где одинокий огонек корабля медленно полз к горизонту, — За то, что мы прижали их к стенке. Похоже, что это уже не бизнес, а вопрос их мужской гордости и чести.

— Честь? — он усмехнулся, — У этих людей нет чести. Только калькулятор в голове и яд в венах. Они ищут нашу слабую точку и хотят крови.

Мы молчали, погружённые каждый в свои мысли. Тишину нарушал лишь ленивый шелест ветра в пальмовых листьях и тот самый далёкий, тоскливый гудок корабля.

— Может, если мы предложим им другую схему гарантий? Через швейцарский банк? Более сложную, но с тройной верификацией? — я потянулась к стопке документов, пытаясь найти нужный файл. Мои веки были свинцовыми, буквы расплывались перед глазами, превращаясь в неразборчивые чёрные кляксы от усталости.

— Я думал об этом, — голос Максима был ровным, но я слышала в нём стальные нотки сдерживаемого бешенства, — Они откажутся. Им нужно не обеспечение сделки, они хотят увидеть моё унижение.

— Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на меня, и в его глазах полыхнул холодный, яростный огонь.

— Они хотят, чтобы гарантом выступил лично я. Всеми своими активами, не компания, а лично я, Максим Полонский.

Я вскинула на него глаза, и озноб пробежал по моей спине.

— Но это же безумие! Это полностью развяжет им руки! Любая провокация, любая подстроенная задержка — и они смогут запустить механизм отъёма…

— Всего, — закончил он за меня, и в этом одном слове прозвучал лязг металла, — Вот именно, они хотят не сделку, а хотят удавку на мою шею. И хотят, чтобы я сам её себе на шею надел и протянул им конец верёвки.

— Бред!

Я снова потянулась за документами, которые лежали на самом краю стола. Мне нужно было что-то делать, думать, искать лазейку, иначе мой мозг просто отключился бы от перегрузки. Рука дрогнула от усталости, тело больше не слушалось. Пальцы соскользнули с гладкой поверхности папки, и в следующее мгновение вся стопка — десятки листов с графиками, расчётами и юридическими выкладками — с сухим, шелестящим вздохом полетела на пол, разлетевшись по всей террасе, как стая подстреленных белых птиц.

— Чёрт! — вырвалось у меня. Ярость на собственное бессилие обожгла изнутри. Я мгновенно опустилась на колени, пытаясь собрать это бумажное бедствие.

Я не ожидала, что Максим двинется с места. Я думала, он бросит очередную колкость про мою неуклюжесть или просто останется сидеть, погружённый в свои тёмные мысли. Но вместо этого я услышала тихое шуршание дорогой ткани, и он опустился на колени напротив меня.

Мы молча собирали листы в наступившей, звенящей тишине. Наши руки иногда сталкивались — случайные, мимолётные касания, от которых по моей коже каждый раз пробегал электрический разряд. И вот, когда остался последний лист, забившийся под ножку стола, мы потянулись к нему одновременно.

Наши головы столкнулись.

Несильно, с глухим, почти комичным стуком. Удар был таким лёгким, но он словно выбил весь воздух из моих лёгких, остановил время и заставил мир замереть.

Мы замерли на коленях, на холодном мраморном полу террасы, окружённые разбросанными бумагами. Наши лица были в сантиметрах друг от друга, так близко, что я могла видеть крошечные золотистые искорки в его тёмных, как ночное море, глазах. Так близко, что я чувствовала его тёплое дыхание, с едва уловимым ароматом горького кофе и чего-то терпкого — его личного, опасного запаха.

Мир сузился до этого крошечного пространства между нами. Шум моря, шелест ветра, далёкий город — всё исчезло. Остался только оглушающий стук моего сердца, который, казалось, отдавался гулким эхом в наступившей тишине, и звук его прерывистого дыхания.

И в этот момент вернулось оно. То самое предательское, грязное возбуждение из той ночи в его спальне. Но оно было другим. Очищенным от ужаса и отвращения. Теперь это была чистая, концентрированная тяга, животный магнетизм, который разлился по моим венам расплавленным свинцом.

Это чувство смешалось с уважением, которое я начала испытывать к этому человеку, с адреналином нашей общей битвы, с той самой тонкой, но прочной ниточкой «мы», которая протянулась между нами.

Я смотрела в его глаза и видела в них не властного монстра, не жестокого манипулятора. Я видела отражение собственной усталости. В его взгляде не было ни холодной ярости, ни насмешки. Там была глубокая, въевшаяся в кости измотанность человека, который всю свою проклятую жизнь сражается в одиночку.

Его взгляд медленно опустился ниже, к моим губам. Я видела, как дёрнулся кадык на его шее, когда он сглотнул. Я видела, как напрягся и расслабился крошечный мускул у него на скуле. Он, казалось, тоже был парализован этим моментом, этим внезапным, нелепым сближением, которое разрушило все барьеры.

Я видела борьбу в его глазах. Желание оттолкнуть, приказать, рыкнуть, вернуть всё на свои места, и другое желание — тёмное, простое, древнее как мир. Желание сократить последний, ничтожный сантиметр, разделявший нас.

Он медленно, очень медленно, поднял руку. Я вздрогнула всем телом, ожидая чего угодно — приказа, удара, грубого жеста, который разрушил бы это хрупкое мгновение, но он лишь аккуратно, почти невесомо, убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы, чуть шершавые, на долю секунды коснулись моей щеки.

Мою кожу обожгло, словно по телу пропустили разряд в тысячу вольт. Я резко выдохнула, и этот тихий звук прорвал пелену тишины.

Это разрушило чары.

Мы оба отшатнулись друг от друга так резко, словно коснулись раскалённого металла. Я неловко отползла назад, прижимая к груди стопку бумаг, как щит, который не мог защитить от бури, бушевавшей внутри. Он так же резко поднялся на ноги, отворачиваясь, словно вид моего лица был ему невыносим.

Тишина, которая повисла между нами, была в тысячу раз оглушительнее, чем любой крик. Она была наполнена невысказанными словами, несделанными шагами и пугающей до дрожи возможностью того, что могло бы случиться.

— Нужно работать, — прошептала я, мой голос был чужим, осипшим, он не слушался меня.

Максим стоял ко мне спиной, глядя на тёмный Босфор. Его широкие плечи были напряжены до предела.

— Да, — глухо ответил он, — Работать.

Но мы оба знали, что это ложь — работать было уже невозможно. В эту секунду что-то треснуло и сломалось — невидимая стена между нами, выстроенная из страха, ненависти и недоверия, покрылась сетью глубоких трещин.

Мы оба почувствовали это запретное, губительное притяжение.

Мы оба заглянули в пропасть между нами и увидели на дне нечто пугающее, тёмное и влекущее, и мы оба этого испугались до смерти.

Теперь наша война будет вестись не только с турками, самым опасным врагом стали мы сами друг для друга.