Глава 17

МАКСИМ

Я проснулся от удара собственного сердца. Резкий, глухой толчок в груди, вырвавший меня из поверхностного, тревожного сна, в котором я снова и снова падал в бездну. Я лежал несколько секунд, тяжело дыша, пытаясь отогнать липкие остатки кошмара.

За окном едва брезжил рассвет, окрашивая Босфор в жемчужно-серые, безжизненные тона. Но я смотрел не на него. Перед моим внутренним взором, с навязчивой, сводящей с ума, фотографической чёткостью, стояла картина — холодный мраморный пол террасы, разбросанные листы бумаги и её лицо. Так близко. Непозволительно, опасно близко.

Её глаза, цвета штормового неба перед грозой, в которых не было больше страха, только бездонная, как и у меня, выжженная дотла усталость. Её губы, полуоткрытые, влажные, от которых, как мне казалось, пахло мятой и чем-то неуловимо сладким, как летний дождь. Мои пальцы, коснувшиеся её щеки. Шёлк её кожи под моей огрубевшей, привыкшей к власти рукой. Это мимолётное касание прожгло меня до костей, оставив фантомный ожог, который я чувствовал до сих пор.

Чёрт!

Я рывком сел в кровати, сбрасывая с себя шёлковую простыню, которая вдруг показалась удушающей. Холодный пот покрывал спину. Что это было? Секундное помутнение рассудка, вызванное переутомлением и литрами выпитого кофе? Или что-то ещё? Что-то, чему в моей идеально выстроенной системе координат не было ни названия, ни объяснения.

Я, Максим Полонский, который управляет эмоциями так же легко, как курсом акций, который рассматривает людей как активы на бирже, на мгновение потерял контроль.

Я хотел её поцеловать. Не для того, чтобы унизить, сломать или доказать свою власть. А просто потому, что хотел. Этот простой, первобытный, неконтролируемый импульс пугал меня больше, чем срыв многомиллиардной сделки. Деньги можно вернуть. Власть можно отвоевать. Но потеря контроля над самим собой это начало конца.

Я встал и подошёл к панорамному окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Оно остудило лоб, но не внутренний пожар. Я привык ломать людей. Разбирать их на винтики, находить слабости, страхи, болевые точки и давить, методично, безжалостно, пока они не превратятся в покорный, управляемый механизм. Я пытался сделать это и с ней. Я бросал в неё весь свой арсенал. А она? Она приняла всё это, пропустила через себя, и вышла с другой стороны, не сломленная, а какая-то закалённая что ли.

За завтраком она вела себя так, словно вчерашнего вечера не существовало. Словно не было ни того нелепого столкновения, ни моего прикосновения, ни той искры, которая едва не спалила нас обоих.

Она спустилась на террасу в строгом сером костюме, её волосы были собраны в тугой узел, на лице не было ни грамма косметики, но хорошо отражался непробиваемый панцирь профессионализма. Она была подчёркнуто вежлива, холодна и сосредоточена исключительно на работе.

— Доброе утро, Максим Сергеевич, — сказала она, не поднимая на меня глаз, когда я сел за стол. Её голос был ровным, как гладь замёрзшего озера. Она намеренно вернулась к официальному обращению, снова дистанцируясь от меня.

— Я просмотрела финальные правки турецкой стороны. На первый взгляд, всё соответствует нашим утренним договорённостям, но я бы хотела ещё раз перечитать полную версию перед подписанием.

Она снова построила между нами высокую, ледяную и неприступную стену. И, к моему собственному изумлению, меня это взбесило. Не просто разозлило — взбесило до скрежета зубов.

Я привык к её страху, к её ненависти, к её отчаянным вызовам. Эти эмоции были направлены на меня, они создавали между нами связь, пусть и извращённую, сотканную из боли и яда, но там я был для неё центром её маленького ада, и это давало мне власть. А сейчас между нами была пустота. Ядрёная, стерильная, профессиональная дистанция. Она избегала моего взгляда, её плечи были напряжены, и весь её вид говорил: «Я здесь только по работе. Не приближайся».

— Разумеется, — ответил я так же холодно, намеренно переходя на «ты», чтобы пробить её оборону, — Мы ничего не подпишем, пока ты не дашь своё одобрение.

В её глазах на секунду мелькнуло удивление. Она вскинула на меня быстрый, колючий взгляд, и я уловил его.

Есть! Пробил! Она ожидала, что я проигнорирую её просьбу, возьму всё на себя, снова низведу её до роли статиста, но правила игры изменились. Я изменил их сам.

Поездка в офис прошла в той же гнетущей, вакуумной тишине, которая стала её главным оружием против меня.

Она сидела напротив, прямая как струна, и смотрела в окно, но я знал, что она не видит ни проносящихся мимо мечетей, ни суеты улиц. Она была внутри себя, в своей ледяной крепости, куда мне не было входа.

Я смотрел на её профиль, на упрямую, гордую линию подбородка, на тонкую, уязвимую линию шеи, на светлые волосы, несколько непокорных прядей которых снова выбились из строгого пучка и теперь трепетали от движения воздуха в салоне. Я, не отрываясь, смотрел на эти светлые завитки, и перед глазами снова вставала картина прошлой ночи. Вспоминал, как мои пальцы коснулись её кожи, её тепла, её жизни. И чувствовал глухое, почти болезненное раздражение.

Я хотел, чтобы она посмотрела на меня. Хотел снова увидеть в её глазах хоть что-то — злость, вызов, да хоть тот же въевшийся в подкорку страх. Что угодно, кроме этого отполированного, холодного безразличия. Она отняла у меня привычные рычаги давления и оставила меня в растерянности.

В переговорной нас встретила новая атмосфера. Густая, пропитанная запахом дорогого парфюма и невысказанной ненависти.

Турки были подчёркнуто, почти оскорбительно корректны.

Никаких сальных шуток, никакого снисходительного тона.

Бурак Йылмаз улыбался, но его улыбка не касалась глаз. Его глаза оставались холодными и злыми, как у хищника, которому наступили на хвост. Они проигрывали, и они этого нам не прощали. Эта вежливость была хуже открытой вражды.

— Господин Полонский, госпожа Полонская, — Бурак сделал едва заметный, но полный сарказма акцент на моём вчерашнем обращении к Даше, — Мы изучили все ваши поправки и полностью с ними согласны. Наши юристы подготовили финальную, чистую версию контракта. Я предлагаю не тратить время и перейти к подписанию.

Он с театральным жестом положил на стол две массивные папки из синей кожи с золотым тиснением.

Я взял свою копию. Пальцы ощутили холод дорогой кожи. Я открыл и пробежал глазами по ключевым пунктам. На первый взгляд всё казалось верным — цифры, даты, реквизиты, все совпадало. Олег бы сейчас скрупулёзно, с лупой в руках, проверял каждую запятую, но я доверял своей памяти, своей способности видеть картину целиком. И, как оказалось, зря, моя самоуверенность едва не стоила мне всего.

Я краем глаза наблюдал за Дашей. Она читала не так, как я. Она читала медленно, вдумчиво, её палец скользил по строчкам, словно она сканировала не только текст, но и то, что было между ним, выискивая замаскированную ложь. Я видел, как она сосредоточенно закусила нижнюю губу, как слегка нахмурились её светлые брови, собрав на переносице две крошечные складочки. Она была полностью поглощена процессом.

Она дошла почти до конца, до раздела «Арбитраж и форс-мажорные обстоятельства», и замерла. Её палец застыл на одном из абзацев, как игла сейсмографа, зафиксировавшая подземный толчок. Она перечитала его. Ещё раз. И ещё. А потом медленно, очень медленно, подняла на меня глаза.

— Что там? — тихо спросил я по-русски, наклонившись к ней.

— Ловушка, — так же тихо, почти беззвучно, ответила она.

Бурак напрягся, как старый волк, услышав чужую речь в своей стае.

— Какие-то проблемы, Максим? Мы можем чем-то помочь?

Я проигнорировал его, не сводя глаз с Даши.

— Объясни.

— Пункт 11.4, - её голос был ровным, как кардиограмма мертвеца, — Написано витиевато, но суть проста: в случае возникновения «политической нестабильности в регионе», определение которой остаётся на усмотрение турецкой торгово-промышленной палаты, — она сделала акцент на последних словах, — они получают право в одностороннем порядке заморозить все наши активы на территории Турции до «стабилизации ситуации». А наши гарантии, которые мы предоставляем, переходят под их операционное управление для «обеспечения сохранности совместного предприятия».

Я почувствовал, как кровь застучала в висках. Удавку всё-таки просунули.

Красиво! Элегантно, почти незаметно. «Политическая нестабильность» в этом регионе — понятие настолько растяжимое, что им можно оправдать что угодно — от смены министра до забастовки докеров в порту. Это был узаконенный, юридически безупречный рейдерский захват.

— Гениально, Бурак, — я медленно поднялся, отодвинув тяжёлое кресло. Я посмотрел на него и, выдерживая длинные паузы, начал медленно, отчётливо хлопать в ладоши. Звук в мёртвой тишине переговорной был оглушительным, словно я надавал пощёчин. Мой голос был обманчиво спокойным, почти бархатным.

— Просто гениально. Браво. Вы решили, что мы не умеем читать мелкий шрифт? Или просто понадеялись, что моя очаровательная спутница будет слишком занята своим маникюром?

Лицо Бурака превратилось в непроницаемую каменную маску, но я видел, как в его глазах вспыхнула и погасла паника.

— Максим, это стандартный пункт для защиты наших инвестиций… это просто формальность…

— Хватит! — я ударил ладонью по столу и резкий, оглушительный звук заставил всех вздрогнуть. Всех, кроме Даши. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой.

— Этот цирк окончен. Контракта не будет. Мы найдём других партнёров в Турции. Более честных, если такие здесь вообще существуют. Дарья, мы уходим.

Я намеренно назвал её по имени.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Я знал, что она идёт за мной и слышал тихий, уверенный стук её каблуков по мраморному полу.

Она не отставала, не бежала — она шла в ногу со мной. Мы снова сработали как единый, отлаженный механизм. Как оружие, нацеленное в одну точку.

И в этот момент я понял, что больше не хочу её ломать.

Я хочу, чтобы она всегда была на моей стороне.

Мы сидели в ресторане в частном терминале аэропорта с видом на взлётное поле. Наш самолёт уже готовили к вылету.

Сделка века, над которой мы работали неделями, рухнула. И, как ни странно, я не чувствовал разочарования. Я чувствовал ярость, и ещё гордость за Дашу. Какая она внимательная и дотошная в документах. Пожалуй, она переплюнула даже меня. Видимо, мой старик заметил в ней это и не спроста он составил такое завещание. Я все чаще и чаще стал об этом думать.

Даша молчала, глядя в окно. Она снова соорудила между нами стену. И я понял, что меня это бесит гораздо больше, чем сорванный контракт.

— Почему ты молчишь? — не выдержал я.

Она повернулась ко мне, и я заметил в её глазах усталость.

— А что вы хотите услышать, Максим Сергеевич? Поздравления с тем, что мы едва не потеряли миллиарды?

— Я хочу услышать, что ты думаешь, — сказал я, сам удивляясь своим словам.

Она смотрела на меня несколько секунд, словно решая, можно ли мне доверять.

— Я думаю, они не ожидали, что мы заметим. Они были уверены, что вы подпишете контракт, ослеплённый перспективами. А я ведь для них просто красивая кукла, и они не учли меня как боевую единицу. Это был их просчет.

Она была права. Чёрт возьми, она была права во всём. Я больше не хотел её ломать, я хотел её изучить. Хотел понять, как работает её мозг. Откуда в этой хрупкой, запуганной девчонке в её возрасте столько ума, столько силы и столько выдержки? Ситуация с турками лишь усилила моё неосознанное, сводящее с ума влечение к ней.

— Даша…

Я хотел сказать что-то ещё, что-то о вчерашнем вечере, о том, что произошло на террасе, но в этот момент в зал почти вбежал запыхавшийся сотрудник аэропорта.

— Господин Полонский, к вам посетитель. Он говорит, это срочно.

Я нахмурился.

— Я никого не жду.

Но было уже поздно. В дверях ресторана появился Бурак Йылмаз. Один, без своей свиты. Его пиджак расстёгнут, на лбу виднелись бисеринки пота, а его самоуверенность куда-то испарилась.

— Максим… прошу, дай мне пять минут, — его голос был хриплым.

— У вас одна минута, — отрезал я.

— Это была ошибка. Мои юристы… они перестраховались. Я не знал об этом пункте, клянусь!

Я рассмеялся ему в лицо.

— Не держи меня за идиота, Бурак.

— Хорошо! Знал! — он с отчаянием ударил себя по бедру, — Это было глупо с моей стороны! Но мы не можем потерять этот контракт! Мои инвесторы меня уничтожат! Прошу, Максим, дайте нам ещё один шанс, задержись еще на один день. Мы перепишем всё, как вы скажете.

Он унижался, и это было не приятно, но я смотрел не на него, я смотрел на Дашу. Она сидела с непроницаемым лицом, но я видел, как напряжены её плечи.

Я перевёл взгляд на турка.

— Дня у нас нет, наш самолёт вылетает через час.

— Но…

— Но, — я сделал паузу, — Если вы так хотите продолжить, следующая встреча состоится через неделю, в Москве, в моём офисе, с полностью переписанным контрактом, который сначала пройдёт проверку моих юристов и личную вычитку госпожой Полонской. Это мои условия. Либо так, либо никак.

Бурак смотрел на меня несколько секунд, потом его плечи обмякли.

— Я согласен, — выдохнул он, — Мы будем в Москве.

Он развернулся и сгорбившись пошёл прочь.

Я снова посмотрел на Дашу.

— Ты довольна? — спросил я.

Она медленно кивнула.

— Бизнес жесток, — добавил я.

Я смотрел на неё, и понимал, что эту ледяную стену между нами теперь никуда не деть и она стала ещё выше. Я выиграл битву с турками, но, кажется, проигрывал войну с Дашей. И я впервые в жизни не знал, как мне дальше себя с ней вести.

Как, чёрт возьми, подобраться к человеку, которого ты так долго и методично пытался сломать?