Глава 18

МАКСИМ

Уже час прошел, а мы все еще сидели в стерильном, безликом комфорте частного терминала стамбульского аэропорта, и это ощущение триумфа, которое должно было пьянить, казалось фальшивым, как улыбка Бурака Йылмаза. Да, я загнал его в угол, да, я заставил его унижаться и лететь в Москву на моих условиях, но это не было победой.

Я смотрел на Дашу, сидевшую напротив за маленьким столиком. Она молчала, глядя в панорамное окно на взлётную полосу, где наш самолёт, сверкая на солнце, лениво ждал своих пассажиров.

Даша совсем не обращала на меня внимание, казалось, что она глубоко погружена в свои мысли, и, чёрт возьми, меня это бесило. Бесило до скрежета зубов.

В этот момент мягкий женский голос из динамиков на трёх языках — турецком, английском и, к моему удивлению, русском — сообщил, что в связи с надвигающейся грозой и штормовым предупреждением все вылеты из аэропорта имени Ататюрка откладываются на неопределённый срок.

Я посмотрел в окно — идеально голубое небо на горизонте действительно начало затягивать уродливыми сизыми тучами. Стамбул решил не отпускать нас так просто.

— Чёрт, — вырвалось у меня. Незапланированная задержка — худшее, что можно было придумать.

Почти сразу к нашему столику подлетел менеджер терминала, низкорослый турок с заискивающей улыбкой.

— Господин Полонский, приносим извинения за неудобства. По прогнозам, гроза продлится несколько часов. Мы не можем рисковать вашей безопасностью, и чтобы скрасить ваше ожидание, мы приготовили для вас наш лучший VIP-лаунж, комнату отдыха. Там вы сможете комфортно переждать непогоду.

Он сделал приглашающий жест.

— Комнату? — переспросил я, уже зная ответ.

— Да, одну, господин. К сожалению, остальные уже заняты делегацией из Саудовской Аравии, но она очень просторная, с двумя зонами отдыха, баром, душевой. Вам и вашей супруге будет очень удобно.

Супруге. Он сказал «супруге». Я краем глаза посмотрел на Дашу. Она замерла, её щеки залил лёгкий румянец, но она промолчала, не поправив его. Эта маленькая деталь почему-то доставила мне странное, извращённое удовольствие.

— Хорошо, — кивнул я, — Проводите.

Сидеть ещё несколько часов в этом ресторане, сверля друг друга взглядами, было бы настоящей пыткой. Закрытое пространство, где мы будем вынуждены либо игнорировать друг друга, либо, наконец, поговорить, казалось меньшим из зол.

Комната оказалась роскошной и бездушной, как номер в пятизвёздочном отеле. Панорамное окно во всю стену, за которым уже хлестал ливень, иссиня-чёрные всполохи молний разрезали небо. Мягкие диваны, кофейный столик, и в углу — небольшая барная стойка, на которой поблёскивали бутылки.

Я подошёл к бару. Выбор был предсказуем: коньяк, несколько сортов виски, водка. И, в ведёрке со льдом, — бутылка «Вдовы Клико». Я взял в руки тяжёлую бутылку виски.

— Будешь? — спросил я, кивнув на шампанское.

Даша стояла у окна, глядя на бушующую стихию. Она обнимала себя за плечи, словно ей было холодно.

— Не откажусь, — тихо ответила она, не оборачиваясь.

Я налил себе два пальца виски, а ей полный бокал игристого. Я подошёл и протянул ей бокал. Наши пальцы снова соприкоснулись. Даша вздрогнула, но бокал взяла. Мы стояли рядом, глядя на грозу, и молчали. Тишину нарушал лишь шум дождя и далёкие раскаты грома.

— Спасибо, — вдруг сказала она, нарушив молчание.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— За что? За шампанское?

— За то, что заступились, там, в ресторане… и в коридоре с Кемалем.

Я сделал глоток. Виски обжёг горло.

— Я поступил как нормальный мужчина в этой ситуации. Не за что меня благодарить.

Мы снова замолчали. Я допил свой виски и налил ещё. Она — свой бокал шампанского. Алкоголь начал делать своё дело. Острые углы сглаживались, напряжение понемногу спадало, уступая место тягучей, меланхоличной усталости.

— Зачем ты так стараешься, Даша? — спросил я, сам не зная, зачем, — Вся эта учёба в Лондоне, работа в кафе, стипендии… Я посмотрел твоё личное дело, ты же могла просто позвонить отцу. Он бы прислал тебе столько денег, что ты могла бы купить весь свой грёбаный университет вместе с деканом.

Она наконец повернулась ко мне. Её глаза блестели от шампанского и, кажется, от непролитых слёз.

— Потому что я не хотела быть для него просто «дочерью его бывшей жены». Я хотела, чтобы он мной гордился.

Её голос дрогнул, и тут плотину прорвало.

— Мама… она очень переживала, что у неё не сложились с тобой отношения. Она говорила, что ты был колючим, злым подростком, который видел в ней только захватчицу. Она понимала это, но ей было больно. Она очень любила вашего отца. И он её. Просто… ты был против, и она не выдержала.

Я замер с бокалом в руке. Колючий, злой подросток. Это было про меня. Я ненавидел её мать за то, что она заняла место моей. За то, что отец снова улыбался, а я хотел, чтобы он страдал вместе со мной.

— А для меня… — продолжала она, её голос стал тише, — Сергей Эдуардович… он заменил отца. Мой родной отец ушёл, когда мне было пять. Я его почти не помню. А твой… он учил меня кататься на велосипеде, он проверял мои дурацкие домашние задания по математике, он подарил мне мою первую серьёзную книгу. Он верил в меня, Максим. Больше, чем кто-либо.

Она сделала большой глоток шампанского, осушив бокал.

— Когда я уехала в Лондон, я поклялась себе, что не возьму у него ни копейки сверх того, что он платил за учёбу. Я работала официанткой, мыла посуду, писала по ночам курсовые для богатеньких идиотов. Я стала лучшей на курсе не для себя — для него. Я хотела приехать сюда, в Москву, на практику, в «Полонский Групп». Я хотела работать с ним, учиться у него. Он сам мне это предложил, когда я была здесь на последних каникулах. Сказал, что видит во мне потенциал.

Потенциал. У меня в голове что-то щёлкнуло.

Я вспомнил. Разговор с отцом, где-то год назад. Он сидел в своём кабинете, курил сигару.

«Знаешь, Макс, — сказал он, — а Дашка-то наша растёт не по дням, а по часам. Умница. Голова светлее, чем у половины моего совета директоров. Думаю, летом возьму её к себе в отдел аналитики, пусть понюхает пороху. Будет толк». Я тогда лишь презрительно фыркнул, пропустив его слова мимо ушей.

— Он говорил мне об этом, — глухо произнёс я.

На её лице отразилось удивление, смешанное с болью.

— Говорил?

— Да. Сказал, что хочет взять на практику одну токовую девчонку из Лондона.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась одинокая слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони.

— А потом… они погибли. И это завещание. Оно для меня было таким же шоком, как и для тебя, Максим. Я никогда ни на что не претендовала. Мне не нужна эта империя. Я понимаю, что это твоё по праву. Всё, чего я хочу — это выполнить его последнюю волю. Прожить этот чёртов год под одной крышей, как он хотел. Может, он думал, что мы сможем… не знаю… подружиться? А потом я подпишу все бумаги. Перепишу на тебя каждый рубль каждую акцию. Потому что я просто хотела, чтобы он гордился мной. А теперь его нет.

Она замолчала, отвернувшись к окну, за которым всё ещё бушевала гроза.

Я стоял, оглушённый. Вся моя теория, вся моя стройная картина мира, где она была хитрой, расчётливой интриганкой, охотницей за наследством, рассыпалась в пыль. Она оказалась… другой. Настоящей, уязвимой, и до боли одинокой. Такой же, как и я.

В ту ночь я почти не спал. Мы разошлись по разным углам комнаты, и я лежал на диване, глядя в потолок, и впервые за много лет думал не о цифрах и сделках, я думал об отце.

Почему он так поступил? Почему так тепло относился к ней, к чужой, по сути, девочке? Может, он видел в ней то, чего не хватало мне? Не деловую хватку, не стальной характер. А что-то другое, человеческое.

И впервые, с леденящим душу ужасом, я задал себе вопрос:

А может, это я был неправ? Может, её мать была хорошей женщиной? Может, это я, со своим подростковым эгоизмом и своей болью по умершей матери, разрушил их брак? Я отравил атмосферу в доме своей ненавистью, своим презрением. Я сделал всё, чтобы она почувствовала себя чужой, и она ушла. А отец… он снова остался один. Из-за меня?

Эта мысль была невыносимой. Она ломала фундамент всей моей жизни, в которой я всегда был прав.

Когда забрезжил рассвет, гроза утихла и небо над Стамбулом было чистым, умытым, словно обновлённым, мягкий голос из динамиков сообщил, что вылеты разрешены.

Мы шли по коридору к нашему гейту в полном молчании, но это была уже другая тишина. Не враждебная, не ледяная, а какая-то хрупкая, наполненная недосказанностью и только что открывшейся, пугающей возможностью понять друг друга.

Когда мы садились в машину в Москве, я, не задумываясь, взял её небольшой чемодан из рук Виктора и сам положил его в багажник. Она удивлённо посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Дорога до особняка прошла в том же молчании, но я больше не смотрел на неё как на врага. Я смотрел на неё и видел не дочь моей мачехи, я видел девушку, которая скорбит о моём отце так же сильно, как и я.

В эту ночь для меня что-то поменялось, точнее, — абсолютно всё.