Глава 19

МАКСИМ

Неделя, последовавшая за нашим возвращением из Стамбула, была похожа на затишье после ядерного взрыва. Воздух в офисе был густым, наэлектризованным, но тихим. Пыль осела, и на руинах моей прежней уверенности в собственном всемогуществе начали пробиваться ростки чего-то нового, непонятного и, откровенно говоря, пугающего.

Хрупкая, едва уловимая нить перемирия, протянувшаяся между мной и Дашей в той VIP-комнате аэропорта, не оборвалась. Она вибрировала, натянутая до предела, но держалась. Мы оба, словно два сапёра, ступали по этому новому минному полю наших отношений с предельной осторожностью. Ледяная стена, которую она так усердно возводила, никуда не делась, но в ней появились крошечные, едва заметные трещины, сквозь которые просачивалось что-то похожее на… понимание?

Я выпустил её из «аквариума».

Это решение, принятое на автомате, оказалось самым верным из всех, что я принимал за последний год и она расцвела в своём новом кабинете. Не как тепличный цветок, а как хищное, умное растение, добравшееся до солнца, которое теперь раскидывало корни и, казалось, готовилось к охоте. И это, сука, было чертовски притягательно.

Олег Иванович, смотрел на неё с благоговением, как на финансовое чудо. Он, этот старый циник, сам был поражён её проницательностью.

— Максим Сергеевич, — тараторил он мне после одного из совещаний, где Даша буквально разделала под орех отчёт целого финансового отдела, — Это же просто… феерия! Она видит структуру сделки так, как никто из нас! Мозги, Максим Сергеевич, мозги! Такие в наших кругах не валяются!

Юристы, которых она гоняла в хвост и в гриву, выходя из её кабинета, выглядели так, словно их пропустили через центрифугу — помятые, но в их глазах читалось нескрываемое уважение. Она не просто знала своё дело — она жила им. Она видела лазейки там, где другие видели тупик, и находила риски там, где все видели лишь блестящие перспективы.

Мой отец был бы в восторге.

Эта мысль теперь не вызывала во мне приступа ревности, которая раньше скручивала нутро, только глухую, ноющую боль и странную, тёплую гордость. От этого открытия стало не по себе. Я, блядь, гордился ей.

— Максим Сергеевич, звонил Козлов, — доложила Елена по селектору. Её голос был механически ровным, идеальным, но я различил в нём нотки затаённой, ядовитой обиды, которые появились после Стамбула. Каждый раз, когда я говорил с ней, чувствовал её скрытое недовольство. Она, конечно, вела себя безупречно, но её взгляды на Дашу стали почти осязаемыми, полными неприязни.

— И что этот старый хрен хотел? — бросил я, не поднимая головы от отчётов.

— Настаивает на том, чтобы присутствовать на подписании контракта с турками, — невозмутимо продолжила Елена, — Говорит, как будущий партнёр и родственник, он должен быть в курсе всех ключевых сделок. Ему важно показать свою вовлечённость.

Я сжал в руке ручку так, что побелели костяшки. Этот старый лис не унимался, он лез, как таракан, во все щели, пытаясь пометить мою территорию. Мою, блядь, территорию!

— Елена, соедините меня с Игорем Борисовичем, — приказал я, стараясь сохранить спокойствие, — И принесите мне кофе. Двойной эспрессо, без сахара. И поживее, пожалуйста.

Через минуту в трубке раздался его елейный, пропитанный самодовольством голос.

— Максимушка, здравствуй, дорогой! Сокол ты мой ясный! — заворковал он так сладко, что у меня чуть зубы не свело, — Долетели слухи, что ты там турок этих нагнул, как надо! Слышал, твоя новая протеже, Дарья, проявила себя блестяще! Молодец, хватка отцовская! Вот я и подумал, надо бы мне подъехать на подписание, посмотреть в глаза этим басурманам, поддержать тебя, так сказать. Мы же теперь почти семья!

«Семья». Это слово в его исполнении звучало как угроза, как ловушка. Как, сука, оковы на моих запястьях.

— Игорь Борисович, я ценю вашу заботу, — мой голос был холодным, — Но подписание — это закрытое корпоративное мероприятие. Протокол не предусматривает присутствия третьих лиц, не имеющих прямого отношения к сделке. И Даша не «протеже». Напоминаю, она — совладелец.

— Ну что ты, как не имеющих! — фальшиво рассмеялся он, игнорируя моё последнее замечание, — Я что, чужой тебе человек? Да что там я! Оливия уже платье для помолвки выбирает! Она каждую неделю шлёт тебе сообщения, а ты ей не отвечаешь! Ты же понимаешь, какой это уровень, Макс? Наш союз — это не просто сделка, это, блядь, политическое заявление! А ты мне тут про протоколы!

Я прикрыл глаза. Политическое заявление? Какое, на хуй, помолвочное платье? Он говорил о моей жизни так, будто это очередной строительный проект, очередной актив, который нужно грамотно оформить. И в этом проекте мне отводилась роль послушного мальчика.

— Мой ответ — нет, Игорь Борисович. Повторюсь, это закрытое мероприятие. И это не обсуждается. Если хотите обсудить наше слияние, а не мою личную жизнь или выбор платья вашей дочери, назначьте встречу на следующей неделе. Мой секретарь свяжется с вами. А сейчас, извините, у меня совещание.

Я сбросил звонок, не дожидаясь его ответа. Чувство было такое, словно я только что отбился от стаи комаров, но знал, что он так просто не отступит. Этот шакал будет караулить добычу до последнего.

Вечером, когда офис превратился в гулкое, безлюдное царство стекла и бетона, я бесцельно бродил по коридорам, не в силах заставить себя уехать домой. В особняке было слишком тихо, а здесь, по крайней мере, витал призрак дневной суеты.

Проходя мимо кабинета Даши, я затормозил. Дверь была приоткрыта, и полоска света падала на тёмный ковролин. Я, как грёбаный шпион, замер в тени, наблюдая.

Она сидела за столом, подперев щёку рукой, и неотрывно смотрела в экран ноутбука. Свет от монитора выхватывал из полумрака её лицо, делая его почти прозрачным. Он безжалостно подчёркивал тёмные круги под глазами, следы бессонных ночей и въевшейся усталости, но в её позе, в том, как прямо она держала спину, не было ни капли слабости. В этот момент она была похожа на одинокого капитана на мостике своего корабля, ведущего его сквозь девятибалльный шторм.

Она вдруг подняла голову, словно почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились через полумрак коридора. Она не вздрогнула, не отвела взгляд, не испугалась, как раньше, она просто смотрела на меня. Прямо, изучающе, без тени подобострастия. И в этой звенящей тишине, в этом молчаливом поединке взглядов было больше, чем во всех словах, сказанных за эту неделю. Там было и перемирие, и признание, и, сука, какое-то новое, опасное напряжение.

— Ещё работаешь? — спросил я, выходя из тени и входя в её кабинет. Мой голос прозвучал хрипло, как будто я не говорил несколько часов.

— Проверяю финальные правки, — она кивнула на экран, её голос был ровным, но усталым, — Наши многоуважаемые юристы, видимо, решили, что пара лишних миллионов нам карман не оттянет… особенно в графе «непредвиденные убытки». Упустили одну формулировку в приложении.

Я подошёл и, перегнувшись через её плечо, уставился в экран. Цифры, параграфы, сноски… Мой мозг машинально начал анализировать текст, но через секунду я перестал что-либо соображать. От неё пахло… дождём. Не просто дождём, а озоном после сильной летней грозы. И ещё чем-то неуловимо знакомым, тёплым, из самого детства. Книги. Так пахли старые книги в кожаных переплётах в отцовской библиотеке. Я вдохнул этот запах слишком глубоко, почти неприлично, и в груди что-то предательски ёкнуло, как перегруженный трансформатор.

— Хорошая работа, — глухо произнёс я, резко отступая на шаг назад, словно обжёгся. Мне срочно нужна была дистанция, — Но на сегодня хватит. Поезжай домой, тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днём.

Она посмотрела на меня с таким искренним, неприкрытым удивлением, что я мысленно усмехнулся. Да, детка, это был приказ, замаскированный под заботу. Каюсь, старые привычки умирают с трудом.

— Я почти закончила, тут на пять минут…

— Это не просьба, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем обычно, но не терял при этом в весе, — Завтра битва, а солдаты должны выходить на битву отдохнувшими. Это приказ. От твоего, так уж вышло, главнокомандующего. Отправляйся. Виктор внизу, уже полчаса тебя ждёт.

Она молча кивнула. Спор со мной был, очевидно, энергозатратнее, чем доделывание работы. Она закрыла ноутбук и аккуратно сложила бумаги в папку.

Я стоял и смотрел на неё, как идиот. Куда, блядь, подевалась та испуганная, затравленная девочка, которую я встретил в зале суда? Та, которую я хотел растоптать, сломать, превратить в пыль? Передо мной стояла женщина. Выкованная из стали и самого тонкого шёлка.

И, к своему абсолютному, животному ужасу, я понимал, что хочу её.

Блядь. Я хочу её. Просто и страшно. До судорог в пальцах. Хочу услышать, как она стонет моё имя.

Эта мысль ударила, как удар под дых. Я едва не задохнулся от её внезапности и силы. Это было неправильно, опасно и губительно для нас обоих, но это было единственной правдой в моём лживом, идеально просчитанном мире.

День подписания был похож на финал шахматной партии, которая длилась, сука, целую вечность. Переговорная на семьдесят пятом этаже сверкала чистотой и хирургическим холодом. Воздух был таким наэлектризованным, что, казалось, можно было прикуривать, просто щёлкнув пальцами.

Мы сидели за столом, как фигуры перед последним ходом. Я — мрачный король, которого только что вытащили из-под шаха. Даша — ферзь, изящный и смертоносный, готовый нанести последний удар. Олег Иванович, — ладья, надёжная и прямая. Два наших главных юриста — пара нервных, но цепких слонов. И Елена… она была пешкой, которую вот-вот сметут с доски. Бледная, как смерть, с блокнотом в руках, она сидела, вжавшись в кресло.

Турки вошли ровно в одиннадцать. Они вошли, как делегация, идущая подписывать капитуляцию — подчёркнуто вежливые, почти, блядь, покорные.

Бурак Йылмаз, этот старый интриган, подошёл сначала ко мне, его рукопожатие было вялым, как у дохлой рыбы, а затем, к полному, нескрываемому изумлению своей свиты, он подошёл к Даше.

— Госпожа Полонская, — он слегка склонил свою холёную башку. Голос его сочился елеем, но я видел, как дёргается жилка у него на виске, — Моё почтение. Ваша проницательность… она достойна восхищения.

Даша лишь вежливо кивнула. Шах и мат, ублюдок. Она не просто выиграла эту партию — она заставила короля противника публично признать, что его поимели. Красиво, сука. Просто охуенно красиво.

Подписание прошло быстро, почти буднично. Словно мы оформляли не сделку на миллиарды, а какую-то сраную ипотеку. Никаких уловок, никаких попыток наебать в последнюю секунду. Они приняли все наши условия, проглотили все поправки. Мы обменялись тяжёлыми кожаными папками. Дорогие ручки «Паркер» оставили свои росчерки на гербовой бумаге — сделка была заключена.

Я встал, Бурак тоже поднялся. Его лицо мгновенно расплылось в фальшивой, заискивающей улыбке. Он, видимо, решил, что раз война окончена, можно снова попытаться втереться в доверие.

— Что ж, Максим, мой друг! — провозгласил он с театральным пафосом, — Я думаю, такое грандиозное событие стоит отметить хорошим обедом! Я уже забронировал лучший столик в «Пушкине»! Икра, водка, всё как мы любим!

— Боюсь, это невозможно, — перебил я его, мой голос был ровным, но не оставлял пространства для манёвра, — У нас очень плотный график. Мои юристы проводят вас и уладят оставшиеся формальности. Олег Иванович, проследите, чтобы все копии были заверены и отправлены куда следует. Елена, подготовьте пресс-релиз.

Когда турки скрылись за дверью, я развернулся к Даше. Она выглядела смертельно уставшей, но в её глазах горел тот самый триумфальный огонёк, который сводил меня с ума. Она сидела, слегка откинувшись на спинку кресла, и выглядела как королева, только что завоевавшая новое королевство.

— Поздравляю, госпожа Полонская, — сказал я тихо, чтобы слышала только она, — Это твоя победа. Может, отметим? Шампанское, ужин… Что скажешь?

Она посмотрела на меня, и на её губах промелькнула тень виноватой улыбки.

— Прости, Макс, — она впервые за долгое время назвала меня так, и это короткое слово ударило, как разряд тока.

— Мне Катя писала, — она кивнула на свой телефон, — Они с братом ждут меня в своей кофейне. Хотят отпраздновать конец семестра, да и просто… посидеть. Нормально.

«Нормально». Это слово прозвучало как приговор. Она хотела «нормально», а со мной, видимо, «нормально» не бывает.

— Поезжай, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Конечно, поезжай. Виктор отвезёт тебя и будет ждать, сколько потребуется.

Она посмотрела на меня с такой искренней, тёплой благодарностью, которая кольнула меня прямо в сердце. Благодарность за то, что я отпускаю её на пару часов попить кофе с друзьями. Боже, в какого же конченого монстра я превратился, если такие простые вещи вызывают у неё подобную реакцию?

— Спасибо, — прошептала она. Это простое слово прозвучало интимнее любого поцелуя. Она подхватила свою сумку и выскользнула из переговорной, оставив после себя лёгкий, едва уловимый шлейф своего запаха и звенящую пустоту.

Я остался один посреди этой деловой суеты. Юристы шуршали бумагами, Олег Иванович довольный отдавал распоряжения, но я не чувствовал ни хуя.

Я смотрел на пустой стул, где только что сидела Даша, и с леденящей душу ясностью понимал, что мне не с кем разделить этот триумф.

— Максим Сергеевич, посмотрите на этот пункт… — начал было Олег.

— Потом, — отмахнулся я и, не глядя ни на кого, пошёл к себе, в свою берлогу. В комнату отдыха, в своё логово, куда не было доступа никому. Мне нужно было побыть одному и подумать. Переварить всё, что, блядь, произошло за последние недели, и понять, почему победа ощущается, как самое сокрушительное поражение в моей жизни.

Моя берлога встретила меня тишиной и знакомым запахом кожи, полированного дерева и дорогого виски. Этот запах всегда действовал на меня как транквилизатор, но сегодня он не помогал. Я подошёл к бару, взял в руки тяжёлую бутылку односолодового, повертел её, но так и не открыл. Пить не хотелось. Хотелось просто, блядь, исчезнуть.

Я рухнул на огромный кожаный диван, который стоил как годовой бюджет небольшой африканской страны, и закрыл глаза. Усталость, которую я игнорировал неделями, навалилась разом, как бетонная плита. Тело стало чужим, свинцовым. Сознание поплыло, и я провалился в сон, как в открытый люк.

И мне приснилась она.

Это был не тот пошлый, грязный сон, какие иногда случались после особенно паршивых дней. Он был… настоящим. Таким, сука, реальным, что я до сих пор чувствую на коже соль морского бриза.

Мы были не в офисе, не в особняке, а где-то на берегу бескрайнего моря. Солнце, тёплый, почти белый песок, который щекотал босые ноги. Даша была в простом белом платье, которое трепал ветер. Она бежала от меня по кромке воды, и смеялась. Боже, как она смеялась — звонко, чисто, беззаботно. Этот смех проникал мне под кожу, в кровь, в самую душу, вымывая оттуда всю накопившуюся грязь и усталость.

Я догнал её, схватил за руку. Она обернулась, её глаза сияли ярче, чем солнце. Я дотронулся до её щеки, и она не отшатнулась. Наоборот, подалась навстречу, прижимаясь к моей ладони, как доверчивый котёнок.

Я наклонился, чтобы поцеловать её. Её губы были мягкими, тёплыми, они пахли морем и шампанским. Я целовал её, и это было так, сука, правильно, так естественно, словно я всю жизнь только этого и ждал. Мои руки скользили по её телу, под тонкой тканью платья, она отвечала мне с такой же отчаянной, голодной страстью. Не было ни страха, ни ненависти, ни грёбаных контрактов, только двое людей, нашедших друг в друге спасение от одиночества.

Я входил в неё, и это было похоже на возвращение домой после долгой, изнурительной войны. Ощущение полной, абсолютной завершённости. Я двигался в ней, и с каждым толчком мир вокруг растворялся, оставались только мы. Я чувствовал, как приближается разрядка, как всё моё существо стягивается в один тугой, пульсирующий узел чистого, незамутнённого наслаждения…

И я кончил.

С тяжёлым, рваным, абсолютно реальным стоном, который вырвался из моей груди.

Я резко открыл глаза.

Сон лопнул, как мыльный пузырь, растаял, как мираж в пустыне. Надо мной склонилось чужое лицо.

Елена.

В её глазах читалась жуткая, тошнотворная смесь триумфа, страха и какой-то, блядь, собственнической нежности.

Секунду я не мог понять, что происходит. Мозг отказывался сопоставить божественное блаженство сна с этой отвратительной, пошлой реальностью, а потом до меня дошло — она стояла на коленях передо мной, между моих ног. Мои брюки были расстёгнуты. Она вытирала рот тыльной стороной ладони, ведь я только что кончил ей в рот.

Холодная, ледяная ярость затопила сознание.

Ярость от того, что она посмела войти сюда, в моё личное, сука, пространство без приглашения. Посмела прикоснуться ко мне, пока я был беззащитен, посмела украсть момент, который в моём сне, в моей душе принадлежал другой. Она осквернила его, залезла своим грязным ртом в самое сокровенное.

— Вон! — прорычал я и хриплый, звериный голос словно был не мой.

Я оттолкнул её от себя с такой силой, что она отлетела и неловко влетела в край дивана.

Она испуганно вскрикнула, глядя на меня широко раскрытыми, полными слёз глазами. Её идеальная маска профессионала треснула и рассыпалась в пыль.

— Максим… я… я просто хотела…

— Что, блядь, ты хотела, Лена?! — я вскочил, застёгивая на ходу брюки. Меня трясло от омерзения так, что стучали зубы, — Хотела сделать мне приятное? А я просил тебя об этом?!

— Я думала… мы… — её голос дрожал, срывался на жалкий писк, — Я люблю тебя, Макс. Правда люблю. Я думала, что между нами что-то есть… не только работа.

«Люблю». Это слово прозвучало как самая грязная пощёчина.

— Между нами? — я рассмеялся жёстким, злым, лающим смехом, — Между нами никогда ни хуя не было, Лена. Запомни это раз и навсегда. Между нами был контракт, и ты — мой секретарь. Иногда — удобный способ снять напряжение. И всё. Точка.

Я видел, как гаснет последняя надежда в её глазах. Как её лицо искажается от боли. Это было жестоко, но мне было плевать.

— Но… в Стамбуле… ты был так нежен со мной… — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку.

— Я был пьян и зол, — сказал я безжалостно, глядя ей прямо в глаза, — Не придумывай себе сказок.

— Это из-за неё? — прошипела она, и в её голосе зазмеился яд, — Из-за этой Ольшанской? Этой выскочки? Ты смотришь на неё по-другому. Думаешь, я слепая?! Я всё вижу!

— Тебя вообще не должно ебать, на кого и как я смотрю, — отрезал я, подходя к ней вплотную и нависая над ней, — А теперь слушай сюда, и слушай внимательно. Наши с тобой интимные отношения закончились. Мы больше не трахаемся, ты поняла? Чтобы я больше никогда не видел тебя в этой комнате. Ты остаёшься моим секретарём, и я плачу тебе охуенные деньги за твою работу и твою преданность. Так вот, будь добра, работай, и не лезь, сука, туда, куда тебя не просят.

Видимо, она всё ещё на что-то надеялась. Она смотрела на меня, её губы дрожали. И я нанёс последний, контрольный удар.

— Если я ещё раз замечу, что ты пытаешься переступить эту черту, — я говорил тихо, отчеканивая каждое слово, — Я тебя уволю, без выходного пособия и с такими рекомендациями, что тебя даже уборщицей в придорожный сарай не возьмут. Тебе ясно?

Лена опустилась на пол, закрыла лицо руками и зарыдала. Громко, истерично, некрасиво. Так плачут женщины, у которых отняли надежду, но я ей её никогда и не давал.