Глава 22

ДАША

Я проснулась от тишины. Не от той гулкой, давящей тишины пустого дома, к которой я привыкла, а от отсутствия звука.

Я не открывала глаза. Секунду я лежала неподвижно, вслушиваясь, пытаясь уловить малейший шорох — скрип паркета в ванной, щелчок зажигалки на террасе. Но не было ничего, воздух был неподвижен и холоден. Тепло от его тела, которое всю ночь окутывало меня, как самый надёжный в мире кокон, исчезло.

Липкий, холодный, знакомый до боли страх просочился сквозь остатки сна и сдавил грудь ледяным обручем.

Я резко открыла глаза.

Огромная кровать, ещё хранящая следы нашей ночи, была пуста. Подушка рядом со мной была холодной.

Максим ушёл. Не просто встал и вышел в душ, он ушёл давно.

Я села, кутаясь в одеяло, а мой взгляд судорожно метался по комнате. Его одежда, брошенная вчера вечером на кресло, исчезла, его телефон не лежал на тумбочке, словно его и не было. Словно всё, что произошло между нами было сном. Яркий, безумный, обжигающий сон, после которого я проснулась в своей прежней, одинокой реальности.

Но это был не сон.

Я опустила глаза на простыню и увидела маленькое, тёмное пятнышко на безупречной белизне. Я коснулась его пальцем. Оно было уже сухим.

И тут меня накрыло. Не слезами, а чем-то гораздо хуже. Какой-то ледяной, звенящей паникой. Я вскочила с кровати, забыв про наготу, и бросилась к двери. Коридор был пуст. В холле внизу было тихо.

Он уехал.

Я вернулась в комнату и меня затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Я сползла по стене на пол, обнимая колени.

«Идиотка! Какая же ты идиотка, Даша!»

Голос в моей голове был злым, насмешливым, тот самый голос разума, который я так успешно вчера вечером утопила в его глазах.

«Ты сама всё разрушила! Ты поверила! Ты, которая знала его, как никто другой. Знала его жестокость, его цинизм, его умение играть людьми. Ты поверила, что одна ночь, один разговор, один поцелуй могут изменить монстра? Ты решила, что стала для него особенной?»

Я зажала уши, пытаясь заглушить этот безжалостный голос. Но он становился только громче.

«Он получил то, что хотел. Он добил тебя. Не смог сломать силой — сломал нежностью. Он увидел, что ты поплыла, раскрылась, доверилась и нанёс удар. Просто ушёл, не сказав ни слова, показав тебе твоё истинное место. Ты была для него просто очередной игрушкой. Более сложной, более интересной, но всё той же игрушкой на одну ночь».

Слёзы хлынули из глаз. Горячие, злые, унизительные слёзы. Я плакала не от боли, я плакала от ярости на собственную глупость. Я должна была держать оборону. Я должна была и дальше быть для него «госпожой Полонской», неприступной Снежной королевой. Я должна была уехать в свою съёмную квартиру, подальше от него, от этого дома, от этого безумия.

А я? Я сама легла в его постель. Я сама отдала ему всё, что у меня было, моё тело, мою невинность, и, что самое страшное, — мою душу. Я распахнула её перед ним, а он просто заглянул, усмехнулся и ушёл, оставив дверь настежь, чтобы туда задували все сквозняки мира.

Нина Васильевна нашла меня на полу. Она вошла без стука с подносом, на котором стоял кофе. Увидев меня, она ахнула.

— Дашенька! Девочка моя, что с тобой?!

Она бросилась ко мне, пытаясь поднять.

— Где он? — прохрипела я, мой голос был чужим, сорванным.

— Максим Сергеевич? Так он рано утром улетел в командировку. На три дня, его срочно вызвали.

Командировка! Как удобно! Какая, блядь, прекрасная отговорка!

Три дня.

Семьдесят два часа.

Четыре тысячи триста двадцать минут.

Я считала и ждала. Я превратилась в живой, натянутый до предела нерв. Каждый звук уведомления на телефоне заставлял моё сердце подпрыгивать и тут же падать в пропасть, но это были сообщения от Кати, от преподавателей, от банка, но не от него.

Ни одного звонка, ни одного, сука, короткого СМС. «Как ты?», «Всё в порядке?», «Я вернусь». Ничего. Полная, оглушающая, убийственная тишина.

Я не писала ему. Гордость, или то, что от неё осталось, не позволяла.

Я не хотела быть навязчивой. Не хотела услышать в ответ холодное: «Мы же обо всём договорились. Это была просто ночь. Не усложняй».

Я боялась. Впервые за долгое время я снова его боялась. Боялась его равнодушия, которое было страшнее любой жестокости.

Я ходила на работу, механически выполняла свои обязанности, присутствовала на совещаниях, изучала документы. Моё тело было здесь, в офисе, но моя душа осталась там, в его спальне, на той самой простыне с предательским пятном.

На третий вечер я вернулась в особняк совершенно разбитая. Я знала, что сегодня он должен вернуться, и я не знала, что делать и как себя вести? Сделать вид, что ничего не было? Устроить скандал? Собрать вещи и уйти?

Я приняла ванну, надела простую шёлковую пижаму и легла в кровать, в своей комнате. Я не вернулась в его спальню, я вернулась в свою крепость.

Я читала какую-то книгу по экономике, но буквы расплывались перед глазами. Я просто ждала.

МАКСИМ

Три дня в Екатеринбурге были похожи на ад.

Я провёл тринадцать совещаний, разнёс в пух и прах совет директоров уральского филиала, уволил троих топ-менеджеров и чуть не придушил подрядчика, который пытался впарить мне липовые сметы. Я работал, как одержимый, по двадцать часов в сутки, забивая голову цифрами, отчётами, логистикой. Я пытался вытравить из головы образ красного пятна на белой простыне.

Не получалось.

Каждую ночь, засыпая в стерильном номере отеля, я снова и снова прокручивал в голове ту ночь. Вспоминал каждый её вздох, каждое прикосновение, и сходил с ума от мысли, что я всё сделал не так, что я был груб, что я сделал ей больно, что я не имел на это никакого права.

На третий день, перед вылетом обратно, я слонялся по аэропорту, как неприкаянный, и мой взгляд упал на витрину ювелирного бутика.

Я никогда не покупал женщинам дорогих подарков.

Деньги на счёт — да.

Машины, квартиры — бывало.

Но украшения… это было слишком личное. Слишком интимное.

— Мне нужно что-то… особенное, — бросил я девушке-консультанту, которая смотрела на меня, как на ожившую обложку «Форбс».

Она засуетилась, раскладывая на чёрном бархате бриллианты, сапфиры, изумруды. Всё было не то, слишком кричащее, слишком пошлое, как на Оливии.

И тут я увидел его — тонкий браслет из белого золота. Невесомый, почти невидимый, и лишь одна крошечная подвеска — капля сапфира, такого же глубокого, синего цвета, как её платье в тот вечер. Рядом лежали серьги-пуссеты в том же стиле. Элегантно, идеально, и до неприличия, сука, дорого.

— Заверните, — сказал я, протягивая свою чёрную карту.

Это был не просто подарок, это было извинение, благодарность и обещание.

Я не знал, как сказать ей всё это словами. Может, эта безделушка скажет за меня? Или она решит, что я просто пытаюсь откупиться от нее, как от очередной шлюхи?

Всю дорогу до Москвы я сжимал в кармане эту маленькую бархатную коробочку и чувствовал себя самым большим и самым счастливым в мире мудаком.

ДАША

Было уже за полночь, когда я услышала тихий гул подъезжающей машины. Моё сердце замерло — он приехал.

Я выключила свет и зарылась под одеяло, притворившись спящей. Я слышала, как хлопнула входная дверь, слышала его тяжёлые, уверенные шаги в холле, а потом он начал подниматься по лестнице. Я затаила дыхание. Куда он пойдёт? К себе? Или…

Шаги замерли у моей двери.

Секунда. Две. Пять. Они показались мне вечностью. Ручка двери медленно, беззвучно опустилась, дверь тихо открылась, пропуская в комнату полоску света из коридора.

Он вошёл.

Я лежала, не дыша, чувствуя его присутствие каждой клеткой своего тела.

Он постоял у двери, потом тихо прошёл к моей кровати. Я слышала, как скрипнула половица под его весом, когда он сел на самый краешек.

Я не знала, сколько он так сидел. Минуту? Десять? Он просто сидел и смотрел на меня, спящую. Я чувствовала его взгляд даже сквозь закрытые веки. Он был тяжёлым, изучающим.

Потом я услышала тихий, едва заметный щелчок, он что-то положил на тумбочку рядом с моей кроватью. Постоял ещё мгновение и так же тихо пошёл к выходу.

И в этот момент я поняла, что, если я позволю ему сейчас уйти, эта тишина между нами останется навсегда. Она превратится в ледяную стену, которую мы уже никогда не сможем сломать. Я не могла этого допустить, не после той ночи.

Гордость? Да к чёрту гордость. Страх? Он и так уже выжег меня изнутри за последние три дня. Хуже уже не будет.

Когда его силуэт почти скрылся в дверном проёме, я села в кровати.

— Макс.

Он замер, а потом очень медленно обернулся. В полумраке я не могла разглядеть выражение его лица, но чувствовала, как всё его тело напряглось.

Я не стала ничего говорить. Слова сейчас были бесполезны, они бы всё только испортили. Я просто сбросила с себя одеяло и верх своей тонкой шёлковая пижамы. Л лунный свет, падавший из окна, обрисовал каждый изгиб моего тела, каждую выпуклость.

А потом я сделала то, чего сама от себя не ожидала. То, на что никогда бы не решилась прежняя Даша Ольшанская.

Я сняла остатки пижамы, легла и слегка раздвинула ноги. Это был не пошлый, не вульгарный жест, это был вызов и приглашение.

Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и весь мой вид говорил: «Хватит убегать. Иди сюда и возьми меня. Докажи, что та ночь не была ошибкой».

Он стоял в дверях, и я видела, как тяжело вздымается его грудь. Я видела борьбу в его тёмном силуэте, а потом он и закрыл за собой дверь, отрезая нас от остального мира.

Он не сказал ни слова, просто подошёл к кровати и начал раздеваться. Медленно, не отрывая от меня своего горящего взгляда. Он стянул через голову свитер, расстегнул ремень на джинсах.

И всё это время его глаза были прикованы к моим. В них плескался такой ураган эмоций, что у меня перехватило дыхание — там были и вина, и желание, и ярость, и нежность.

— Даша… — прошептал он, — Прости меня.

— Просто будь со мной, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы и притягивая его лицо к своему.

И он был.

Это было не похоже на нашу первую ночь. Та была открытием, откровением, нежным и осторожным, а эта ночь была бурей. В ней была вся та боль, вся та тоска, всё то отчаяние, что накопились в нас за эти три дня.

Его поцелуи были яростными, голодными, словно он пытался наверстать упущенное время, словно боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку.

Я отвечала ему с такой же силой. Я царапала его спину, кусала его губы, шептала его имя, как заклинание. Это было не просто занятие любовью, это была битва за нас. Мы словно пытались вытравить друг из друга одиночество, изгнать всех демонов, что сидели внутри.

Он входил в меня не нежно, а властно, мощно, до самого основания. И я принимала его. Принимала всю его силу, всю его ярость, всю его боль. Каждый его толчок был утверждением: «Ты моя». И каждый мой стон был ответом: «Только твоя».

Мы не спали до самого рассвета. Когда шторм утих, мы просто лежали, обнявшись, совершенно обессиленные, но умиротворённые. Я лежала, положив голову ему на грудь, и слушала, как бешено колотится его сердце, постепенно приходя в норму. Тишина вернулась, но теперь она была другой.

Я проснулась от запаха крепкого и ароматного кофе. Я открыла глаза. Максим сидел на краю кровати, уже одетый в домашние брюки и футболку, и держал в руках две чашки.

Он протянул мне одну.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был спокойным, но в нём уже не слышались нотки вины.

— Доброе, — ответила я, садясь и кутаясь в одеяло.

Мы пили кофе молча. Это была неловкая, но нужная пауза, перед тем, как начать говорить.

— Я мудак, — сказал он наконец, глядя в свою чашку.

— Это я уже поняла, — не удержалась я от шпильки.

Он поднял на меня глаза, и в них промелькнула тень улыбки.

— Я испугался, Даша. Когда я проснулся утром… и увидел… — он запнулся, — Я не знал. Почему ты не сказала?

Я пожала плечами, чувствуя, как краснеют щёки.

— А что я должна была сказать? «Кстати, Максим Сергеевич, прежде чем мы перейдём к делу, у меня для вас небольшое объявление»?

Он усмехнулся, на этот раз по-настоящему.

— Я повёл себя, как последний трус. Просто сбежал. Прости.

Я поставила чашку на тумбочку и только тогда заметила маленькую, тёмно-синюю бархатную коробочку.

— Что это? — спросила я.

— Открой.

Мои пальцы слегка дрожали, когда я подняла крышку. Внутри, на белом шёлке, лежали тонкий браслет из белого золота с крошечной каплей сапфира и такие же серьги. Они были невероятно идеальными.

— Максим… они… они прекрасны. Но зачем?

Он взял мою руку и сам застегнул браслет на моём запястье. Холодный металл коснулся кожи.

— Это не откуп, — сказал он серьёзно, глядя мне в глаза, — Это извинение и обещание, что я больше никогда не сбегу. Да и мне просто хотелось сделать тебе приятно.

Слёзы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз это были слёзы счастья. Я наклонилась и поцеловала его.

— Я тоже хочу кое-что пообещать, — прошептала я ему в губы.

— Что?

— Что, если ты ещё раз исчезнешь на три дня без единого звонка, я тебя найду и убью.

Он рассмеялся, громко и от души, запрокинув голову назад. И я впервые услышала, как он смеётся по-настоящему.

Я смотрела на него, на этот браслет на своём запястье, на солнечные лучи, играющие в наших чашках с кофе, и понимала, что война окончена. И, кажется, я в ней победила.

Но утро идеальным было не долго.