Глава 21

МАКСИМ

Тишина в машине на обратном пути не давила, как раньше, не звенела от невысказанной ненависти, эта тишина была другой. Она была похожа на затишье в эпицентре урагана, когда буря всё ещё бушует вокруг, но в одной крошечной точке наступает хрупкое, противоестественное спокойствие.

Даша не отпускала мою руку. Её тонкие, прохладные пальцы были переплетены с моими, и этот простой, незамысловатый жест был единственным якорем, который удерживал меня от того, чтобы не сорваться в штопор. Я смотрел на мелькающие за окном огни ночной Москвы, но видел только отражение наших сцепленных рук в тёмном стекле. Её тепло просачивалось сквозь мою кожу, успокаивая зверя, который всё ещё рычал внутри, требуя крови и разрушений после унизительного фарса в «Метрополе».

Я переваривал увиденное. Не саму сцену в ВИП комнате — она была пошлой и дешёвой и, в общем-то, предсказуемой для мира, в котором я жил. Я переваривал свои ощущения — отвращение к Оливии, к её отцу, ко всей их лживой, прогнившей семейке, но глубже, под слоем брезгливости, прорастало огромное, всепоглощающее, почти пьянящее облегчение, словно с моей шеи только что сняли удавку, которую я сам, идиот, был готов затянуть. Этот скандал был моим спасением.

Я, блядь, думал, что контролирую всё, что брак с Оливией это холодный, просчитанный бизнес-ход, актив, который укрепит империю. А оказалось, что я был последним лохом в этой партии, готовым купить красивую, но пустую обёртку, не заглядывая, что за дерьмо в неё завёрнуто.

Виктор остановил машину у парадного входа. Его лицо в зеркале заднего вида было, как всегда, непроницаемой каменной маской, но я был уверен, что он в курсе всех событий — такие, как он, знали всё и всегда. Он молча вышел, и открыл нам двери.

Особняк встретил нас гулкой, холодной тишиной. Яркий свет в холле казался неуместным, он лишь подчёркивал пустоту этого огромного, бездушного дома. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким, потому что рядом была она.

Мы вошли внутрь.

Нина Васильевна, как ночной призрак, материализовалась в холле, чтобы забрать наши пальто.

— Ужин, Максим Сергеевич?

— Нет, Нина. Спасибо. Можете быть свободны.

Она исчезла, а мы остались одни посреди мраморного великолепия. Даша наконец отпустила мою руку, и я сразу почувствовал холод.

— Ты как? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. В нём не было ни грамма любопытства.

В этом своём платье цвета ночного неба она казалась неземной, до нежности хрупкой, но в то же время невероятно сильной.

— Я в порядке, — солгал я.

— Не ври, — сказала она так же тихо, — Я видела твоё лицо.

Она развернулась, чтобы пойти в свою комнату, и я с паническим ужасом понял, что не могу её отпустить. Если она сейчас уйдёт, я останусь один на один с этим дерьмом, и меня просто разорвёт на части.

— Постой, — вырвалось у меня, — Не уходи.

Мы сидели в библиотеке.

Здесь, среди тысяч книг, которые собирал ещё мой дед, а потом и отец, всегда было спокойнее. Пахло старой бумагой, кожей и пылью веков. Я налил себе виски, а ей я молча протянул бокал с водой.

Я сделал большой глоток, огонь от алкоголя прокатился по горлу, но не принёс облегчения.

— Я, блядь, думал, что я самый умный, — сказал я, глядя на тёмные корешки книг, — Думал, что просчитал всё на десять ходов вперёд. Слияние с Козловым, этот брак… Для меня это была просто шахматная партия. Фигуры, которые я двигаю, как хочу.

Я усмехнулся, но смех получился кривым, полным горечи.

— А оказалось, что я сам был самой тупой пешкой на этой доске. Идиот, который почти променял свою свободу на союз с… этим.

Я не стал описывать ей в деталях то, что увидел. Это было слишком грязно и мерзко, но я видел в её глазах, что она всё понимает без слов.

— Весь этот мир, — я обвёл рукой пространство, — вся эта грёбаная «элита», все эти приёмы, улыбки, рукопожатия… Это всё — фальшивка. Большой, сука, театр, где все играют свои роли. И я тоже играл. Играл в безжалостного, циничного ублюдка, которому на всё насрать, кроме денег.

Я посмотрел на Дашу. Она сидела в глубоком кожаном кресле напротив меня, и не перебивала, просто слушала.

— И я так заигрался, что чуть не поверил в это сам. Все мои так называемые «отношения»… — я поморщился, вспомнив лицо Елены в своей берлоге, — Это было не по настоящему. Как пластиковая еда.

Даша аккуратно поставила свой бокал на столик.

— Я знаю, каково это, когда весь мир кажется ложью, — тихо сказала она, — Когда я жила в Лондоне, я видела таких же людей. Дети богатых родителей, которые покупали себе дипломы, дружбу, любовь, они смотрели на меня, как на пустое место, потому что у меня не было нужной фамилии и нужного счёта в банке. Макс ты не обязан в этом участвовать. Ты можешь быть другим.

Она назвала меня «Макс». Это звучало так просто и естественно из ее уст, и от этого простого имени у меня внутри что-то дрогнуло.

— Твой отец тоже устал от этой лжи, — продолжила она, — Поэтому он так ценил настоящее. Любил мою маму, ел из простой посуды у нас на кухне, спал на маленьком диванчике с мамой у нее в спальне, и верил в меня, — Даша засмеялась от своих приятных воспоминаний, даже не замечая этого.

Я смотрел на неё, и её образ на лестнице сегодня вечером снова встал у меня перед глазами. Этот её смех… Он был смехом из моего сна. Такой звонкий и настоящий.

— Я видел тебя во сне, — вырвалось у меня, я не успел себя остановить.

Её щёки залил лёгкий румянец.

— А когда ты спускалась по лестнице сегодня… я, блядь, дышать забыл.

Я встал и подошёл к ней. Она подняла на меня глаза, и в них я прочел ожидание.

— Ты единственная, кто видел меня таким, со всем моим дерьмом, со всей моей злостью, и ты не отвернулась от меня.

Я остановился в шаге от неё. Напряжение в воздухе стало таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Когда ты держала меня за руку в машине… это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы вернуться и разнести этот грёбаный «Метрополь» к чертям собачьим.

Я смотрел в её серые, как утреннее небо, глаза. В них плескалось столько всего недосказанного, и усталость, и облегчение, и что-то, что, как мне показалось, было нежностью. Моя рука сама потянулась к её щеке. Я коснулся, и Даша подалась навстречу, прикрыв глаза.

— Даша… — прошептал я, — Я так, блядь, устал быть один.

— Я тоже, Макс. Очень устала.

Мы были двумя одинокими душами, которые слишком долго бродили в темноте, не зная, что свет всего в шаге друг от друга.

И тогда я наклонился и поцеловал её.

Нежно, осторожно, словно пробуя на вкус самый запретный плод в Эдемском саду — плод, который мог дать жизнь или уничтожить нас обоих. Мои губы едва коснулись её, и я замер, давая ей шанс оттолкнуть меня или уйти. Но она ответила. Её губы были мягкими, тёплыми, как в том сне, поцелуй был лёгким, как дыхание, но он разжёг во мне огонь, который я так долго держал под замком.

Я почувствовал, как она запустила пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе. Её ногти слегка царапнули кожу головы, и это прикосновение послало мурашки по всему телу. Поцелуй стал глубже, голоднее. Её язык робко коснулся моего, и я ответил, осторожно исследуя, пробуя её на вкус. Я чувствовал, как её тело расслабляется в моих руках, как она тает, доверяя мне себя.

Я подхватил её на руки. Даша была почти невесомой, хрупкой, как фарфоровая статуэтка, которую я боялся разбить. Она обвила ногами мою талию, не отрываясь от моих губ, и её тепло проникло сквозь одежду, разжигая во мне что-то первобытное, но нежное. Я понёс её наверх, в ту самую спальню, которая так долго была осквернена фальшью и опустил её на огромную кровать.

Шёлк её платья был холодным, как ночной воздух, но под ним её кожа горела горячим, живым и манящим теплом. Я опустился на колени перед ней, глядя в её глаза, и медленно, едва касаясь губами, поцеловал её шею, чувствуя, как бьётся её пульс под кожей. Она тихо застонала, и этот низкий, вибрирующий звук был самой сладкой музыкой для моих ушей, музыкой, которую я хотел слушать вечно.

Мои губы скользнули ниже, к ключицам, где кожа была такой тонкой, что я чувствовал вкус соли на ней. Я расстёгивал молнию на её платье пальцами, которые слегка дрожали от волнения или от страха что это сон, и он вот-вот кончится. Платье соскользнуло с её плеч, обнажая простое, кружевное, белое, как снег бельё. Оно не было вызывающим, но в нём была такая невинная, естественная красота, что у меня перехватило дыхание.

— Максим… — прошептала она, когда платье упало к её ногам, оставшись тёмно-синим озером на белом ковре, — Ты уверен?

Я поднял голову, встретив её взгляд. В её глазах плескалась та самая уязвимость, которую она так долго прятала от меня. Я коснулся её щеки, проводя большим пальцем по нижней губе.

— Я ни в чём в своей жизни не был так уверено.

Она кивнула, и её глаза потемнели от желания. Я стянул с неё бельё, медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи.

Её тело не было модельным, оно было совершенством и настоящим. Я не мог отвести взгляд от её мягких изгибов бёдер, нежной линия живота, полных грудей, которые вздымались с каждым вздохом. Я целовал её живот, чувствуя, как она дрожит под моими губами, как её пальцы впиваются в мои плечи. Я спустился ниже, к внутренней стороне бедра, где кожа была особенно чувствительной, и услышал, как её дыхание сбилось.

Когда я вошёл в неё, мы оба длинно и с облегчением выдохнули, словно наконец-то нашли воздух после долгого погружения. Это было слияние двух измученных, одиноких душ, которые слишком долго скитались в темноте.

Я двигался в ней медленно, бережно, не торопясь, чувствуя каждый миллиметр, каждую её реакцию. Я смотрел в её серые, как грозовое небо глаза, полные доверия и страсти, и видел в них своё отражение. Я видел мужчину, который наконец-то нашёл свой дом.

Её стоны были тихими, мелодичными, они эхом отдавались во мне, усиливая каждое движение. Я шептал ей на ухо глупости и чувствовал, как она сжимается вокруг меня, отвечая не только телом, но и душой.

Это был не секс. Это было познание. Я изучал её тело, как самую сокровенную тайну, которую ждал всю жизнь. Каждый изгиб, каждую родинку. Я целовал её так, словно хотел смыть с неё все прошлые обиды, все мои жестокости, все стены, которые мы возводили. Мои руки нежно, но настойчиво гладили её спину, бока, грудь, чувствуя, как она выгибается навстречу. А она отвечала мне с такой же отчаянной нежностью, словно хотела исцелить все мои шрамы. Её пальцы скользили по моей груди, по плечам, оставляя следы огня.

Мы занимались любовью до рассвета, иногда нежно, как в первый раз, иногда яростно, когда эмоции перехлёстывали через край. Мы плакали от переизбытка чувств, от облегчения, от того, что наконец-то нашли друг друга. Мы смеялись над тем, как наши тела спотыкаются в темноте, над тем, как она задевает локтем лампу. Мы шептали друг другу на ухо какие-то глупости, о том, как я ненавижу кофе без сахара, а она обожает дождь.

Я проснулся оттого, что солнце нагло било мне прямо в глаза сквозь щель в шторах. Первая мысль была — какого хера я не задвинул их на ночь? А вторая… Вторая была не мыслью, она была ощущением тепла.

Живое, сука, человеческое тепло рядом. Я не открывал глаза, боясь, что это остатки того самого сна. Но нет, это был не сон.

Запах Дашиных волос, лёгкий, как летний дождь, щекотал нос, её ровное, спокойное дыхание согревало мне грудь. Я чувствовал, как ее рука лежала на моём животе, а кончики пальцев слегка подрагивали во сне. Я медленно открыл глаза.

Она спала, свернувшись калачиком, уткнувшись мне куда-то под мышку. Без строгой брони из делового костюма, со слегка припухшими от ночных поцелуев губами, она выглядела юной и беззащитной, и до одури, блядь, красивой.

Я смотрел на неё, и внутри меня что-то сдвинулось с места. Что-то огромное, замшелое, покрытое толстым слоем цинизма и льда, дало трещину. Я провёл пальцем по её щеке, едва касаясь, а она что-то пробормотала во сне, и прижалась ко мне ещё теснее. И в этот момент я почувствовал простое, идиотское, абсолютно иррациональное счастье. Я, блядь, Максим Полонский, лежу в своей постели и улыбаюсь, как конченый дебил. Дожили.

Я осторожно, стараясь не разбудить её, попытался высвободиться из её объятий, нужно было в душ и отлить. А еще нужно было выпить кофе, и, чёрт возьми, собраться с мыслями, потому что мой устоявшийся мир сегодня ночью перевернулся с ног на голову.

Я откинул край одеяла и замер.

На белоснежной, сука, идеальной простыне из египетского хлопка, прямо там, где она лежала, расплылось небольшое, но отчётливое тёмно-красное пятно.

Секунду мой мозг, привыкший обрабатывать терабайты финансовой информации, отказывался понимать, что видит. Я тупо пялился на это пятно, как баран на новые ворота. А потом до меня дошло.

Она была, сука, девственницей!

Меня словно окатило ледяной водой. Я резко сел в кровати, глядя то на мирно спящую Дашу, то на это неопровержимое, блядь, доказательство на простыне. Холодный пот прошиб спину.

«Как?! Как, твою мать, я мог не понять?!»

В голове заметались обрывки прошлой ночи. Её робость вначале, которую я списал на смущение, то, как она вздрогнула, когда я впервые вошёл в неё. Я тогда подумал, что это от переизбытка чувств, от долгого воздержания. Я, мудак самоуверенный, даже не допустил мысли…

«Почему она не сказала?! Почему, блядь, не остановила, не сказала ни слова?!»

Я вспоминал нашу ночь. Был ли я нежен? Да, блядь, я старался. Старался быть не таким, как всегда. Не животным, которое просто берёт своё. Но достаточно ли нежным для первого раза?

Я вспоминал её тихие стоны, её слёзы… Я думал, это слёзы счастья, облегчения, а если это были слёзы боли, которую она просто терпела, чтобы не показаться слабой? Чтобы не испортить момент?

Меня затопило чувство вины.

Я, который считал себя искушённым любовником, знающим о женщинах всё, оказался тупым, невнимательным скотом. Я взял её невинность, даже не подозревая об этом. Я забрал то, что, возможно, она хранила для кого-то другого. Для кого-то, кто был лучше меня.

«Или я имел на это право?» — прошептал ядовитый змей в моей голове.

«Она моя. С того самого момента, как переступила порог этого дома. Она — часть моей территории. И всё, что на моей территории, принадлежит мне».

Я помотал головой, пытаясь отогнать эту омерзительную мысль.

Я посмотрел на её спящее лицо. Такое спокойное и доверчивое. Она отдала мне себя, доверила мне самое сокровенное, а я, кретин, даже не понял, какой бесценный дар получил.

Что мне теперь делать? Разбудить её?

Спросить: «Даша, а ты, случайно, не девственницей вчера была? Извини, не заметил». Бред. Это будет пошло, унизительно для нас обоих.

Я не мог сейчас смотреть ей в глаза.

Не мог. Мне нужно было время подумать и переварит, понять, как, чёрт возьми, жить с этим дальше.

Взгляд упал на телефон, лежавший на тумбочке. На экране светилось напоминание: «9:00. Вылет в Екатеринбург. Совещание по уральскому филиалу». Я должен был лететь сегодня вечером, но перенёс на завтрашнее утро, чтобы проснуться с ней.

Решение пришло мгновенно.

Я, как последний трус, решил просто, блядь, сбежать.

Тихо, как вор, я выскользнул из кровати. Быстро принял ледяной душ, пытаясь смыть с себя это чувство вины. Не помогло.

Натянул на себя первое, что попалось под руку — джинсы и кашемировый свитер. Нацарапал на листке бумаги записку для Нины Васильевны: «Срочная командировка. Буду через три дня», и ни слова для Даши. Ни единого, сука, слова.

Я уже стоял в дверях, когда обернулся.

Она всё так же спала, зарывшись в одеяло. А на простыне алело это маленькое, но такое огромное пятно.

Это моё клеймо или моя награда?

Я захлопнул дверь и почти бегом спустился вниз.

* * *

Уважаемые читатели!

Завтрашняя глава немного сдвинется по времени, и выйдет ближе к вечеру, как и сегодняшняя.

Ну а вы, будьте добры, поддержите автора (меня) звездочкой на главной странице, подспикой и комментарием, за что я буду вам очень признательна.

Всех люблю, Ева.