Глава 13

В конце января у Светланиного отца день рождения.

Конечно, мои родители, как давние и надежные не только партнеры, но и друзья, приглашены, я – тоже. И хотя нет никакого желания идти, проигнорировать это мероприятие я не могу, потому что будет много важных людей, на фоне которых надо держать достойную марку.

Уже позже, на ночь глядя, когда все посторонние разбредутся и останется только ближайший круг соратников, все маски будут сброшены и показательные игрища будут закончены. К тому времени меня уже там не будет.

В последнее время я все больше отделяюсь от дел семьи, выстраивая собственное направление, чем вызываю откровенное недовольство отца, уже расписавшего мою жизнь на пятьдесят лет вперед.

Увы. Здесь его ждет разочарование. Гораздо большее, чем он мог себе представиться.

— Где же ваша дочь Геннадий Савельевич? — интересуется один из партнеров, загоняя Светиного папаню в тупик.

Людям интересно узнать сплетни. Все в курсе нашего развода и того, что в результате него часть договоренностей между нашими семьями утратила силу. Ко мне с такими вопросами не подходят, наверно морда моя злая отпугивает. А вот он так старательно разыгрывает заботливого папулю, что избежать логичного любопытства не удается.

— Да-да, что-то давно Светочки не видно, — поддерживает его жена и жадный взгляд в мою сторону.

Я жестко смотрю в ответ, поэтому она краснеет и отворачивается.

Мне даже интересно как Геннадий будет выкручиваться, потому что одно знаю наверняка – Света не придет к нему. Не из-за живота, не из-за самочувствия, или беременных предрассудков. Нет. Она не придет, потому что не простила его, так же, как и меня.

Потому что меня прогнули перед браком, а ее уже в процессе. Когда красивая картиночка распалась, и вместо мужа, о котором можно было только мечтать, рядом оказался злой мерзавец, она сбегала от меня к отцу, а он с улыбкой и словами:

— Надо, дочь, надо, — пинком отправлял ее обратно.

Кольнуло где-то между позвонками, когда вспомнил те несчастные глаза, ту растерянность, в которой она пребывала после возвращения. Не похожа она была на хитрую заговорщицу и охотницу за женихами. Выглядела, как человек, у которого полностью выбили почву из-под ног и оставили наедине с катастрофой.

Почему я не заметил этого тогда? Почему не понял? И продолжал слепо верить, что она заодно с предками и приложила свои цепкие лапки к тому, чтобы загнать в ловушку.

Спустя время, многое видится в другом свете и совершенно не радует.

— Светлана приболела. Она позвонила, поздравила, — выкручивается ее отец, — Когда поправится, у нас с ней будет скромный семейный праздник.

Ага. На который она тоже не придет.

Он переводит разговор в другое русло и выглядит довольно беспечным, но я знаю, что его бомбит от того, что Света оказалась такой упертой, что послала всех, кто после новости о беременности, застучал пятками требуя, чтобы мы снова сошлись.

И меня в том числе.

Она молодец, сделала то, на что мне в свое время не хватило пороху. Просто перечеркнула жирном крестом все, что не устраивало и выбрала свои собственные решения. Безо всяких там обид, мести и прочего говна, в котором я сам вымарался по самые уши.

Кажется, мне есть чему у нее поучиться.

Ближе к вечеру выхожу на пустынную террасу и слышу, как наши отцы беседуют:

— Нахалка, только позвонила и все. Я ей трижды напомнил, что на мероприятии она должна появиться под руку с Кириллом, улыбаться всем, а потом сидеть в стороне и не отсвечивать.

— Надавить надо было, — мой батя сурово сводит брови. Еще один родитель от бога. — есть обязанности перед семьей. Хочешь не хочешь, заткнись и делай.

Его девиз по жизни.

— Не с руки давить как-то. Беременная.

— Беременная не больная. Тоже мне оправдание.

Скрипя зубами, иду к ним, но они так увлечены вопросами воспитания непутевых детей, что ничего не замечают.

— Сегодня не хочу портить себе настроение, — сложив руки на груди, Геннадий раздраженно прохаживается из стороны в сторону, — завтра наведаюсь к ней для разговора. Совсем от рук отбилась, пора уже свое место знать.

— Все разговоры со Светой только через меня.

Услышав мой голос, оба вздрагивают и оборачиваются.

— Кирилл? — у папаши поднимаются брови.

— Я кажется, всех предупреждал, чтобы к ней не лезли. Ни со своими нравоучениями, ни с требованиями.

Переглядываются недовольно, потом отец вывозит ожидаемое:

— Мы не вмешивались, потому что считали, что вы сами разберетесь. Ты уже давно должен был мозги ей на место вправить. А что в итоге?

— Что? — нагло усмехаюсь, прекрасно зная, что его это выбесит.

— Вы должны были уже расписаться заново, чтобы внимания лишнего не привлекать и не давать повода для сплетен. А ты даже не смог ее привести на важное мероприятие!

— А я собирался?

— Кир, мне кажется, ты не понимаешь сложность момента, и что ты должен…— начинает Савельевич тоном старого доброго дядюшки, но я бесцеремонно перебиваю:

— Отнюдь. Я прекрасно понимаю, что на самом я должен. И это точно не пляски под вашу дудку. Со Светой мы разберемся сами. Свои советы и тем более приказы, оставьте для подчиненных. Узнаю, что кто-то из вас посмел к ней сунуться, и разговор будет другим.

— Ух ты, — отец не скрывает сарказма, — и что же ты сделаешь?

Что я сделаю? То, что должен был сделать в прошлый раз:

— Я сложу с себя все полномочия, выведу свои активы и на этом наше сотрудничество закончится. Ищите себе другого преемника. Хотите со стороны берите, хотите по-быстрому сами строгайте. Мне все равно.

— Что ты несешь? — он тут же встает в позу, но мне насрать, и нет желания опускать привычную непробиваемую маску и строить из себя равнодушного дятла.

— К Свете не приближаться. Я ясно выразился?

— И куда ты денешься? Без семейного бизнеса?

— Ты реально думаешь, что на нем клин светом сошелся? И что у меня нет других вариантов?

Он смотрит мне в глаза, пытаясь понять блефую я или нет.

Это не блеф. Пути отступления давно готовы, просто не настолько еще припекло, чтобы дать ход изменениям. Кажется, время настало.

— Свету не трогать, — это последние мои слова на этой вечеринке победителей.

Ухожу ни о чем не жалея, и уже у самого выхода меня догоняет мать.

— Кирилл, погоди. Стой.

Обречённо, подняв глаза к потолку, вздыхаю. Нагрубить матери язык не поворачивается, поэтому угрюмо оборачиваюсь:

— Что?

Она подходит ближе, выглядит робкой и взволнованной.

…А потом обнимает. Просто бросается на шею и сжимает крепко-крепко, на ухо обронив тихое:

— Ты молодец, сынок. Я уверена, у вас со Светой есть шанс.

Отпускает так же быстро и сразу уходит. А я, немного ошалевший и растерянный смотрю ей вслед, и хлопаю глазами.

Шанс действительно есть. Теперь я это знаю.

***

После душного семейного мероприятия я еду домой, но уже на повороте на свою улицу, понимаю, что мне нечего там делать. Пустое, холодное помещение, которое сегодня кажется совершенно неуютным, по одной простой причине. Потому что там все сделано, по-моему, по-Смолински.

Я устал от самого себя, от того, чем окружил свое существование. Очень устал.

Поэтому проезжаю мимо дома, даже не взглянув на темную махину. Я еще до конца не понимаю себя и своих чувств, но душа упорно тянется в другое место, на другой конец города, к типовым застройкам. Туда, где одинаковые многоэтажные коробки стоят бок о бок и заглядывают друг другу в светящиеся окна.

Мне так надоело бороться с самим собой, со своими тараканами и ветряными мельницами, что просто отпускаю ситуацию и еду. Не знаю зачем, не знаю насколько и на какой результат рассчитываю. Вдавливаю педаль газа в пол и лечу, наслаждаясь зеленой волной. На всем пути ни одного красного светофора, ни одной пробки или даже мало мальского затора. Это окрыляет.

Но когда заползаю в Светкин двор и занимаю чье-то расчищенное парковочное место, накатывает ступор. Я сижу, вцепившись пальцами в остывающий руль и смотрю на ее подъезд. Взгляд в точку. Мыслей в голове ноль.

Я как робот, как железный дровосек, у которого внезапно заржавели и посыпались все шестеренки.

На часах еще только десять, но окна бывшей жены уже не светятся. У нее режим. Ирина Михайловна строго велела ложиться раньше и отдыхать качественнее, а Светка ответственная, все выполняет. Молодец.

Я почему-то представляю ее в кровати, под пушистым одеялом, в теплой ночной рубашке и носках с бегемотиками. Раньше они мне казались тупыми, как и тапки в виде кошачьих лапок, как и все остальное связанное с навязанной женой. А теперь… теперь я все больше убеждаюсь, что тупым был кое-кто другой.

Однако всласть поразмыслить об этом чудесном открытии у меня не получается, потому что в поле зрения попадает Ленка, Светина подруга. Высокая бойкая девица, которая всегда раздражала меня до зубовного скрежета.

Она выскакивает из такси, которое увязло в снегу на въезде во двор, и несется мимо моей машины, естественно не замечая меня. На ходу открывает свою сумку, копошится там, не глядя под ноги, поскальзывается и едва не приземляется на задницу.

— Бестолочь, — качаю головой, а она тем временем взлетает на крыльцо и с размаху припечатывает таблетку к домофону. Потом дергает так, что едва не срывает с петель тяжелую металлическую дверь и несется внутрь.

Что за…

Прежде, чем понимаю, что делаю, выскакиваю из машины и иду следом, как раз успевая подскочить ко входу до того, как дверь захлопнется.

Внутри пусто. Ленки нет, а лифт уже ползет наверх, семафоря синими цифрами на табло. Я хлопаю по кнопке вызова, но понимаю, что ждать долго, поэтому несусь по лестнице, чувствуя, как с каждой отмерянной ступенькой, в груди становится тяжелее.

Почему у Ленки ключи? Для нее в порядке вещей — вот так врываться? Или что-то случилось?

Я не успеваю заметить, как долетаю до нужного этажа. Светина подруга уже копается в замке и совсем не по-женски матерится.

— Твою мать, неужели нормально свет нельзя сделать?

Перегоревшая лампочка бессильно моргает под потолком, на в силах справиться с сумраком на лестничной площадке. Я на ходу достаю телефон, включаю фонарик и направляю его на нужную дверь.

— Ты? — у Лены изумленно вытягивается физиономия, — чего надо?

— Света где?

— Где-где, — шипит она, снова возвращаясь к замку, — в клинике!

Снова ступор. В этот раз какой-то обжигающий и одновременно тягучий.

— Что случилось?

— Рожать собралась.

— В смысле? Ей еще рано, — мозги быстро подсчитывают срок, — еще две недели.

— Нет никаких двух недель, — раздается щелчок и Ленка распахивает дверь, — Она себя отлично чувствовала, поэтому решили в кино сходить, пока еще есть возможность. Все хорошо поначалу было, а в середине сеанса у нее начал ныть живот. Мы в клинику, а у нее на середине пути воды отошли. Прямо в такси. Я ее сдала, сама сюда, за беременной сумкой.

— Почему мне не позвонили?

— А ты кто такой, чтобы тебе звонить? — холодно спрашивает она и, не разуваясь, несется в комнату, — Потом уберусь.

Через три секунды выскакивает обратно с большой, туго набитой спортивной сумкой:

— Все готово!

Это какой-то бред.

— Смолин, не тормози! — бесцеремонно выталкивает меня из квартиры, — Меня такси ждет.

— Я тебя отвезу.

Открывает рот, явно собираясь возразить, но тут же захлопывает и кивает:

— Вези.

Дальше все как в тумане. Мы мчимся до клиники так быстро, насколько это вообще возможно. Влетаем на парковку, и не успеваю я заглушить двигатель, как Ленка уже вываливается из салона, хватает баул с заднего сиденья и несется к приемной. Я следом, нагоняю на полпути, отнимаю тяжелую сумку.

— Дай сюда!

Она с трудом разжимает пальцы, будто не уверена, что мне можно доверить такую ценную ношу, одаривает меня сердитым взглядом и дальше.

В приемном отделении нас встречает пожилая медсестра.

— У нас передача. Для Светланы Игнатовой. Она поступила примерно час назад.

— Хорошо, — женщина спокойно забирает сумку, — я отнесу.

— С ней все в порядке? С ребенком все в порядке?

— Она в палате, ее готовят к экстренному кесареву. Большего я вам сказать не могу. Все подробности через ее врача.

Вашу ж мать…