Глава 17

В таком же ритме проходит еще пара недель.

Мы с Ксюшей находим удобный ритм сосуществования, Кирилл по-прежнему рядом, и это уже воспринимается как само собой разумеющееся.

Кажется, он меня приручил к своему присутствию, и что еще хуже приучил к тому, что на него можно положиться. От этого не по себе. Вернее, от этого страшно до одури. Потому что я не могу его понять, не могу просчитать. Хочется верить в одно, а прошлый опыт подкидывает совсем другое.

Он взрослый, и к отцовству подходит осознанно. Это плюс, огромный, но от этого же меня и трясет, потому что нет-нет да и колет мыслью, что все это ради ребенка, что я здесь вообще ни при чем. Просто инкубатор, наседка для его детеныша.

Слова о навязанной обузе так прочно засели у меня в голове, что я никак не могу от них избавиться и перевернуть страницу. Они царапают, кусают, топчутся на моей неуверенности в себе.

Но в то же время, я не могу не замечать, что отношение Смолина в корне поменялось. Как он смотрит, как говорит, что делает. Другой.

Может, все-таки что-то есть…

Эта надежда сидит на второй чаше весов и, если честно, греет по ночам.

Я вижу сны про нас. Иногда такие жуткие, что просыпаюсь в слезах, заново окунувшись в тот безразличный ад, который он подарил мне в прошлый раз. А иногда наоборот, теплые и светлые, отчего потом весь день играет улыбка на губах.

Я ловлю себя на мысли, что жду его. Жду, когда придет к нам после работы, или завалится с самого утра в выходной. Жду звонка. Жду простых сообщений. Пытаюсь остановиться, напоминаю себе, чем все закончилось в прошлый раз, но все сильнее вязну в наших новых отношениях.

В один прекрасный день прихожу в себя перед зеркалом, замазывая синяки под глазами, чтобы казаться более свежей и миленькой. А потом и вовсе понимаю, что принарядилась, да и волосы не в комелек забраны, а заколоты в очень даже милую прическу.

Капец…

Пытаюсь себя настроить на серьезный лад, убедить, что так нельзя, что надо в первую очередь думать о ребенке, о ее будущем, а все эти охи-ахи и чувства на разрыв значения не имеют. Но увы, у сердца свое мнение. Оно как выбрало тогда Смолина, так и бьется быстрее только когда Кирилл рядом.

Похоже на болезнь, а как излечиться не знаю. А когда смотрю на Кира с Ксюхой на руках и вовсе не уверена, что хочу излечиваться.

И конечно же, просыпается она. Королева моей нервотрепки. Ревность!

Я все чаще думаю о том, как продолжается его вечер или ночь после того, как он уходит от нас. В поисках очередной утки? Хотя ему и не надо искать. Она сими ходят за ним гуськом и надрывно крякают, в надежде обратить на себя его ледяное внимание.

Гоню от себя картины их возможного досуга, всеми силами пытаясь вернуть себе то натренированное равнодушие, которым только и спасалась во времена нашего брака.

Но увы, не получается. Я слишком уязвима сейчас, слишком ранима. Все мои щиты с рождением ребенка дали трещину, и пока мне не удается их восстановить.

Это рушит иллюзию того, что я самодостаточная, сильная и могу со всем справиться. Это страшно. Я будто снова становлюсь той девочкой, которая ждала от брака чудес, а в итоге получила камеру эмоциональных пыток. Заново проходить через такое я не хочу, разрываюсь между желанием узнать правду о личной жизни и страхом, что мне там снова нет места. Мечусь и думаю, думаю, думаю.

В итоге так задалбываю Вселенную своими думами, что она дает мне шанс разобраться во всем самой.

В четверг днем накрывает зубная боль. Такая сильная, что терпеть просто невозможно, поэтому я прошу Лену немного посидеть с Кнопкой, а сама бегом несусь в клинику. Проторчав там почти два часа, выползаю, как не живая. Пол лица онемело от заморозки, рот на бок, губ не чувствую.

Кое-как звоню подруге и шепчу в трубку:

— Я все. Скоро буду.

— У нас все хорошо, можешь не торопиться.

Я бы и рада поторопиться, но сил нет и ноги вялые, как макаронины.

И вот ползу я по снежной каше, тру онемевшую щеку, а потом вдруг вспоминаю, что закончился детский крем. А по дороге как раз торговый центр. Ну не удача ли?

Магазины для детей находятся на втором этаже, чтобы добраться до них надо подняться по эскалатору, пройти мимо вереницы бутиков. Витрины пестрят кружевами и атласом, и внезапно мне хочется побаловать себя чем-то красивым.

Надеюсь, Лена не обидится, если я задержусь еще на десять минут?

Тайком, как провинившаяся школьница заскакиваю в магазин и, замирая от восторга, начинаю перебирать комплекты на вешалках.

Аж, трясет! Я уже не помню, когда с таким интересом смотрела на белье.

— Вам что-нибудь подсказать? — Спрашивает девушка-консультант, но я отказываюсь, и она тут же переключается на новую посетительницу, зашедшую в магазин.

— Да, Кисуль, представляешь, он мне все нервы вымотал, — капризно тянет девица, — Очень сложный, мужик. Очень.

— Да, что ты знаешь о сложных мужиках…— ворчу себе под нос, а потом поднимаю взгляд и дёргаюсь, как от удара.

Это та самая Цаца, которая заложила меня в парке перед Смолиным.

Она ведь не о нем сейчас говорит?

Напрочь забываю о том зачем пришла, и вся превращаюсь в слух.

— Я уж к нему и так, и эдак, — небрежно крутит в руках яркий комплект, потом вешает обратно и берет черное кружево.

А я почему-то в этот момент думаю о том, что на мне хлопковые трусы в ромашку, и бюст с прокладками, чтобы не текло молоко. Нервно поправляю курточку, внезапно почувствовав себя убогой.

На Цаце шубка по задницу, юбка кожаная и высокие сапоги на длиннющих ногах. Волосы цвета молочного шоколада блестят в свете ламп, ну и, конечно, смачные губы, подведенные розовым блеском.

— Ты что! — возмущается она на реплику невидимой собеседницы, — конечно стоит! Если бы ты его увидела, то поняла бы. Там одни глаза чего стоят. Голубые, светлые-светлые, а ресницы как смоль.

Точно про Смолина говорит.

— Так да, Кисунь, да. Я тоже считаю, что надо брать быка за рога. Время идет, пора уже переходить на новый этап отношений. Выйду за него замуж, рожу… Грудь? — смеется, прикладывая к себе перед зеркалом полупрозрачный верх, — у него денег столько, что я заново себе и сиськи, и все остальное сделаю.

Чувствую, как щеки начинает калить. Злюсь, бешусь, и в то же время не могу вдохнуть во все легкие – что-то колет внутри, мучает, причиняя боль.

А губастая не замечает ничего, хотя я, уже не скрываясь, смотрю на нее в упор.

— Что я планирую? — кокетливо продолжает она, — Сейчас куплю оружие массового поражения и рвану к нему на работу. У него, знаешь ли, очень удобный стол в кабинете.

Она тихо смеется над своей шуткой, а я закипаю. Настолько, что иду следом за ней, когда она покидает магазин.

В какой-то момент я ловлю себя на вполне логичной мысли, что меня это не касается. Мы со Смолиным давно в разводе, он мне ничего не должен. Он и в браке не заморачивался с такой фигней как верность узам, теперь-то чего ждать?

О какой верности вообще может идти речь, мы ведь даже не вместе. Он просто приходящий папаша своему ребенку. И то, что каждый вечер он у меня дома – не значит ровным счетом ничего. Остальное – только мои фантазии, и проблемы, соответственно, тоже только мои.

Останавливаюсь. Провожаю взглядом короткую юбку, и скрипнув зубами заставляю себя повернуть обратно.

Меня это не касается. Не касается. Не касается!!!

Но…

— Лен, я немного задержусь? Выручишь?

— Без проблем, — она что-то жует, — как раз пройду курс молодого бойца.

Не понимаю, что она хочет этим сказать. Подруга в последнее время вообще странная. Улыбается, от вопросов отлынивает, вся такая загадочная, прямо куда деваться.

Сейчас мне некогда в этом разбираться. Я потом ее непременно зажму в углу и все выпытаю, но пока мысли заняты другим.

— Спасибо, — благодарю за помощь и отключаюсь, а спустя десять минут уже запрыгиваю в такси и еду к Смолину на работу.

Чувствую себя жалкой и неуверенной в себе идиоткой. Я даже не знаю, что говорить, если он меня заметит, но все равно еду. Что-то ворочается внутри, гонит меня вперед, не позволяя остановиться и погрязнуть в сомнениях.

Мое состояние напоминает болезнь, от которой надо постоянно прививаться. Пропустишь укол и все, агония обеспечена. Вот и сейчас мне нужен такой укол, потому что я снова растворилась в Смолине. Незаметно для себя, оправдываясь и прикрываясь ребенком, я снова подпустила его слишком близком и за это, наверняка, придется расплачиваться.

Но пусть лучше это произойдет сейчас, чем когда будет слишком поздно, и я снова превращусь в безответно влюбленную тень, из которой равнодушный голубоглазый демон вытянет все соки.

Всю дорогу я пытаюсь убедить себя, что поступаю правильно, что так надо. Что я, в конце концов, стала сильнее, и уже не боюсь остаться одна. В прошлый раз справилась, а значит еще раз справлюсь. И вообще повторение – мать учения.

По какому-то жуткому стечению обстоятельств, я подъезжаю к офису одновременно с Губошлепиной несмотря на то, что отправилась в путь раньше меня. Не иначе, как знак свыше.

Она идет первая, я за ней, чувствуя себя полной дурой. Еще есть шанс развернуться и уйти, но я упрямо игнорирую его.

На вахте незнакомый охранник. Губастая называет офис Смолина, я другой, на этаж ниже, и нас обеих без проблем пропускают.

Мы проходим к лифтам. Она жамкает на кнопку, а мне остается только ждать, когда двери распахнутся, и смотреть на наши отражения в хромированной поверхности. Цаца на каблуках в шубке и мини-юбке, и уставшая мамаша в пуховике, и с перекошенными после зубного губами.

По-моему, выбор любого мужика очевиден…

Она перекидывает через плечо, сияющие словно зеркало волосы, я поглубже натягиваю шапку с помпоном. Плевать. Я знаю, что могу быть ни капли не хуже. Сейчас просто такой период, когда распашонки и памперсы волнуют меня больше собственных нарядов.

Неживой голос объявляет «первый этаж» и створки плавно разъезжаются в стороны. Мы заходим внутрь, Губастая нажимает кнопку этажа, на котором работает Смолин, я на одну ниже. Стараюсь на нее не косить, а она так и вовсе не замечает моего присутствия. Достает пудреницу и смотрит в маленькое круглое зеркальце, проверяя все ли в порядке с макияжем.

Конечно, в порядке, как иначе. Ведь не к какому-нибудь слесарю Васе едет, а к голубоглазому демону. Так что все у нее на высшем уровне. Разве что стринги от нового комплекта чуток натирают. Но это я уже придумываю из вредности.

Когда лифт останавливается на моем этаже, я неспешно выхожу, всеми силами отыгрывая спокойствие и незаинтересованность. Но стоит только за моей спиной сомкнуться створкам, как срываюсь с места.

Я не могу воспользоваться лифтом, потому что меня тогда наверняка заметит утка, поэтому несусь к лестнице, расположенной на другом конце коридора.

— Девушка! — возмущается какой-то мужчина, которого я едва не сбиваю с ног, — спокойнее можно?

Да я еще само спокойствие.

На ходу извиняюсь и бегу дальше. Шапка в руке, шарф реет по воздуху, куртка нараспашку. Вверх скачу как горная коза, перемахивая через ступеньку. И чем ближе к цели, тем сильнее разрывает грудную клетку.

Зачем я здесь? Почему не могу оставить все в прошлом и идти дальше, не оглядываясь?

А ответ простой. Я все еще люблю Смолина, и не могу избавиться от этих разрушающих чувств. Чтобы отказаться от них мне нужен толчок. Такой, чтобы всю дурь мигом из головы выбило. И я уверена, что сейчас его получу.

Страшно? Да. Больно? Еще как. Есть ли надежда? Не могу ответить на этот вопрос. Потому что тогда будет еще страшнее и больнее.

Поднявшись на этаж, я аккуратно выглядываю в коридор. Утки уже нет. Ей как раз хватило времени, чтобы проникнуть в логово зла.

Я уже собираюсь выглянуть из своего укрытия, как одна из дверей открывается, и коридор выходит помощница Смолина.

Понятно… Выпроводили, чтобы не мешала.

Ну Светка, держись. Будет тебе сейчас такое шоу, что закачаешься.

Собираю в кулак всю свою волю и смелость, и делаю первый шаг. Будь, что будет

Когда до цели остается совсем немного, маленькая испуганная девочка внутри меня начинает рыдать и проситься домой. Она устала и больше не хочет ни разочарований, ни разоблачений, и просто мечтает о спокойной жизни, в которой все понятно, и в которой берегут и любят.

Наивная девочка, бестолковая… Я жалею, что до сих пор не смогла вытравить ее из своего сердца. Было бы легче жить без нее, без ожиданий, надежд и прочего бреда, способного причинить боль. Хорошо ведь. Никого не любишь, никого не ждешь, ни на кого не рассчитываешь. Ну красота же?

Наверняка красота. Как в замке у Снежной Королевы. Холодно и нет места чему-то по-настоящему важному. Зато нервы целые. А мне очень не хватает целостности этих самых нервов, судя по тому, как позорно гуляют коленки.

Остановившись возле двери, я закрываю глаза.

Ну же не тормози!

Не получается, передо мной будто невидимая стена, которую я пытаюсь пробить и не могу. Да еще кроет дурацкое дежавю. Мне ведь не впервой вот так, прячась за спиной очередной цацы ползти в кабинет к Смолину. Намазано мне там что ли? Или магнит какой стоит? Приманка для влюбленных дурочек.

И вот я только собираю в кулачок своего внутреннего бойца, как приближается торопливый стук каблуков. С той стороны двери!

А я прямо перед ней стою! Сейчас либо по лбу створкой, либо вообще к стене отлечу.

И что делать в такой ситуации? Правильно! Глупости!

Моя глупость заключалась в том, что я не смогла придумать ничего лучше, как отскочить в сторону, а потом и вовсе юркнуть под пустующий стол Смолинской секретарши.

Такой идиоткой, я себя в жизни не чувствовала. В пуховике, шапке, под столом. По спине струится пот, а глаза, как у совы, таращатся в просвет под столешницей. Бежать и перепрятываться поздно, я в западне. Если меня найдут, это будет такой позор, что словами не передать.

Однако сокрушаться некогда – дверь распахивается и перед моим взором открывается распрекрасная картина.

Девица эта, в коротенькой шубке нараспашку, а под шубкой только тот бюст, который она при мне купила. Юбка на месте, но один чулок – а на губастой именно чулки, несмотря на мороз – так вот, один чулок сполз до колена.

Рядом с най Кирилл. Он бесцеремонно тащит ее к выходу мимо моего укрытия.

Смотрю на них и не дышу. Шевельнуться боюсь. Да что там шевельнуться, моргать лишний раз опасаюсь.

— Кирилл, — с нотками истерики пищит она, — стой.

Он молчит. Как ледяная глыба, без единого слова или эмоции продолжает тащить ее вперед.

— Да остановись же ты!

В этот момент у нее съезжает и второй чулок.

— Не будь свиньей! Дай одежду поправить.

Кир все-таки тормозит и так резко отпускает ее руку, что Губастую ведет в сторону и она тяжело приваливается к стене. Смотрит на него с такой обидой, что любого другого мужика дрогнуло бы. У Смолина же не дрожит ничего.

— Поправляй свое барахло и на выход.

— Ты считаешь, это нормально? Вот так с девушкой обращаться, — дрожащими лапками она пытается подтянуть ажурные чулки.

— Я нормально обращался. По-хорошему.

— Общался? Да ты игнорировал меня! Я звонила, писала, а в ответ тишина. Ты ни разу не откликнулся с того вечера, как мы ходили на тот чертов каток.

— Ты, наверное, пропустила тот разговор, в котором я ставил точку?

— Да какая точка? — она внезапно льнет к нему. Обвивает руками шею и тянется к губам, — Кириш, какая точка? Зачем? Я же нравлюсь тебе, ты хочешь меня…

Пытается поцеловать, но Смолин только голову выше поднимает и накрашенные губы чиркают по подбородку, оставляя за собой яркий след.

Я на автомате думаю о том, что он никогда не любил разукрашенные губы. Большие – да, размалеванные – нет.

Очень полезная информация, когда сидишь под столом и боишься чихнуть.

— Хватит, — Кир безжалостно отстраняет ее за плечи, — в порядок себя привела? Уходи.

— Да что тебе не так?! Я же все делаю, стараюсь, а ты как замороженный. Никакого интереса в глазах!

— Хм…может это потому, что мне не интересно? — хмыкает Смолин, — вообще. Ни капли?

Она игнорирует последние слова и продолжает истерить, не понимая, что с каждой секундой все крепче заколачивает гвозди в крышку своего несостоявшегося плана по поимке Кирилла

— Я звонила тебе почти каждый вечер. Неужели так трудно ответить? Поговорить со мной хоть раз.

— Я не имею привычки разговаривать с теми, кого отправил в отставку, — судя по интонации Кир уже начинает терять терпение, — тем более по вечерам у меня дела.

— Интересно какие? Другая телка? Телки?

Меня тоже очень интересует этот вопрос, поэтому я превращаюсь в слух.

— У меня дочь, — как ни в чем не бывало произносит он, и у бедной Губошлепки случается разрыв шаблона.

— Дочь?

— Да. Пока кормим ее, пока купаем.

— К..купаете? — она аж заикаться начинает, — с кем?

— С моей женой.

— Ты же развелся! Я точно знаю.

Кир жмет плечами:

— Что делать, ошибки бывают у всех.

— Вы снова вместе?

В ответ на этот истеричный вопрос, Смолин совершенно уверенно отвечает:

— Да. Мы начали все с начала.

Меня аж паралич пробивает. Я теперь из-под этого стола никогда не вылезу.

— А я…я… — задыхается она, — а я, между прочим, тоже беременная!

— Поздравляю.

— От тебя!

Он прохладно улыбается:

— Убогая попытка.

Она сама это понимает и тут же краснеет, но не сдается:

— Я могу быть рядом не взирая на твою жену.

— Не можешь.

— Да почему? Когда тебя останавливало кольцо на пальце? — уж очень ей не хочется упускать из своих сетей Смолина.

Только она не понимает, что он не золотая рыбка, готовая исполнять все желания, а большая белая акула, которая проглотит и не заметит.

— Потому что я хочу быть с ней.

— Кир! — она еще пытается что-то ему предъявить, но его терпение уже закончилось. Он распахивает дверь одной рукой, второй берет красотку под локоть и бесцеремонно выставляет за порог.

— Всего хорошего.

— Кирилл!

— У тебя минута, чтобы свалить. Потом зову охрану.

— Но…

— До свидания, — захлопывает дверь у нее перед носом, и преспокойно идет обратно в свой кабинет, так и не заметив меня, скрюченную под секретарским столом.