Глава 3

На расстоянии быть смелой и решительной гораздо проще. Я могу позволить себе игнорировать звонки отца, и не обращать внимания на его гневные послания. Он все грозиться предпринять какие-то меры, но на самом деле рычагов у него практически нет. Только деньги. И он очень сильно переоценивает стремление людей обладать ими. Мое так точно. Я ничего не хочу. Ни машин, ни квартир, ни шопоголичного безлимита, ни всего остального, чего по мнению отца я должна страстно хотеть, и что до дрожи должна бояться потерять.

Я заранее готовилась к отходу, поэтому у меня есть накопления. Никто не контролировал девочку в тратах, в результате девочка смогла скопить приличную сумму.

У меня есть машина, которую хрен у меня кто заберет.

У меня есть работа. Даже три, потому что в последние дни, стремясь излечиться от сердечной боли, я загрузила себя по полной программе. Причем работа такая, что при всех своих возможностях отец никак не сможет на нее повлиять. Разве что будет бегать по всему интернету и контролировать там всех и вся.

У меня есть квартира, которую мне оставила бабушка в обход своего деспотичного сына. Две комнаты, не центр, но и не самая окраина, а самое главное, что на другом конце города от прежней жизни, от Смолина.

Про Кирилла думать все так же больно. Правда боль из острой колющей перешла в затяжную, ноющую, и я наивно мечтаю, что когда-нибудь утром проснусь, а этот нарыв на моей душе прорвался и все прошло.

Мы почти не общаемся. Раз в несколько дней он звонит и монотонно спрашивает, как у меня дела. Я отвечаю, что все прекрасно, и на этом наш разговор заканчивается. Видать, я все еще числюсь у Кирилла на балансе в графе «жена», поэтому он проявляет вежливое внимание к моей персоне.

После каждого звонка становится тяжело дышать, и я долго сижу, уставившись мутным взглядом на его фотку на экране. Это снимок с нашей свадьбы. На нем я вся свечусь и улыбаюсь в тридцать два зуба, а Смолин скупо тянет губы в усмешке. Я тогда думала, что он по жизни такой суровый и сдержанный, а оказалось, что ему просто насрать и на меня, и на эту свадьбу. Я это поняла позже, когда увидела, как он смеется в компании, куда меня не пригласили.

Иногда мне хочется порыдать, но я запрещаю себе это делать. Иногда мечтаю позвонить ему сама и просто поговорить. Ни о чем. Но знаю, что он сошлется на занятость, прикрывая ей нежелание вести скучные беседы. Иногда наоборот хочу позвонить и сказать ему, что он конченый мудак. Но это было бы неправдой.

Смолин не плохой. Просто не мой. Вот и все.

Месяц пролетает будто в бреду. Я плыву по течению, едва успевая отмечать очередной день в календаре, и окончательно прихожу в себя только накануне важной даты.

Вот и все. Рубеж.

Море помогло, но полностью залечить раны ему не по силам. Пора возвращаться. Мой рейс поздно вечером, а в столицу я прилетаю уже за полночь, вызываю такси и еду домой. И только на полпути до меня доходит, что я по привычке назвала наш со Смолиным адрес. Адрес дома, в котором для меня больше нет места.

— Простите, — виновато улыбаюсь водителю, — я ошиблась с адресом. Мне нужно совсем в другую сторону.

Ловлю быстрый недовольный взгляд через переднее зеркало и жму плечами. Что ж, бывает. От дурных привычек не так-то просто избавиться.

Квартира встречает меня пустотой и запахом средств для уборки. Я заранее попросила подругу, чтобы та организовала службу клининга и привела мою берлогу в порядок. В итоге кругом чистота, порядок…и холод. Мне пока не уютно здесь, не получается осознать, что теперь это место – мой дом. Поэтому сплю прямо в одежде, плюхнувшись на неразобранный диван. Завтра я заберу свои вещи у Кирилла, а пока так.

Утром меня будит будильник. Он истошно вопит и бесит так сильно, что хочется швырнуть в стену, но вместо этого я лишь раздраженно хлопаю ко кнопке и иду в душ. Потом долго крашусь и привожу себя в порядок.

Обычно девочки хотят быть самыми красивыми на своей свадьбе, я же хочу быть самой красивой на собственном разводе. Тщательно замазываю темные круги под глазами, крашу ресницы так, что они становятся похожи на хлопушки, блеск на губы.

Я красивая. И отражение в зеркале это равнодушно подтверждает. Даже при большом желании не догадаешься, какая свалка у меня внутри. Разве что взгляд немного грустный. Хотя с чего ему быть веселым-то?

К назначенному времени я вызываю такси и еду в ЗАГС. Сижу на заднем сиденье, тереблю ремешок сумочки и не могу справиться с сердцебиением.

У меня развод на носу, вот-вот появится новый штамп в паспорте, а меня трясет от одной мысли, что я сейчас увижу его!

Вот не дура ли?

Дура…

В этом убеждаюсь, когда захожу внутрь и в конце коридора возле окна вижу фигуру Смолина, затянутую в костюм стального цвета. И тут же внутри все крошится, разлетается в хлам, с треском ломается на части.

Я соскучилась по нему. По человеку, для которого никогда ничего не значила.

Во рту снова горечь. К счастью, за этот месяц токсикоз утих, и я уже не бегу блевать от каждого волнения, но в животе крутит. Я невольно прикрываю его ладонью, но тут же отодвигаю руку в сторону, боясь выдать себя опрометчивым жестом.

— Привет, — подхожу к нему с ничего не значащей улыбкой.

Смолин оборачивается на мой голос, окидывает меня взглядом с ног до головы и кивает в знак приветствия.

— Как дела?

Зачем я спрашиваю? Можно подумать, он скажет правду.

— Отлично. А у тебя?

А у меня через жопу.

— По-разному.

— Готова?

— Давно.

Джентльмен в нем неубиваем. Привычным, выверенным жестом Кирилл предлагает мне локоть, и мне не остается ничего иного, как принять предложение. Мы под руку идем в кабинет, где нас разведут, и я малодушно прошу, чтобы этот путь был долгим. Мне хочется еще немного ощущать его тепло под своей ладонью.

Спустя полчаса мы уже стоим на крыльце ЗАГСа и смотрим в разные стороны.

Вот и все, наш недолгий надрывный брак остался в прошлом. Нужные подписи поставлены, штампы тоже, дверца золотой клетки открыта.

Не скажу, что ампутация прошла безболезненно, но… небеса не рухнули мне на голову, сердце, бешено сокращающееся в груди, так и не разорвалось, да и вообще мир не изменился. Наоборот, утренние облака рассосались и вышло яркое солнце.

Наверное, это хороший знак.

У нас обоих были выключены телефоны, и Смолин включает первым.

— Твой отец не сдается, — с легкой ухмылкой разворачивает телефон, и я вижу на экране десяток пропущенных.

— Пожалуй, я пока потерплю без связи.

Сейчас не то настроение, чтобы слушать очередные угрозы и упреки. Как-никак жить заново начинаю.

— Ты на работу?

Кирилл неопределенно ведет плечами, и я расцениваю это как не желание отвечать на вопросы посторонних. Что ж, он в своем праве.

— Я сейчас поеду домой…к тебе, — тушуюсь под пристальным взглядом, — Надо собрать вещи. Когда буду уходить, ключи оставлю на тумбочке, дверь захлопну. Я быстро. Обещаю…

Не успеваю договорить, а Кир уже спускается со ступенек, и не оборачиваясь, произносит:

— Идем. Я тебя отвезу.

— Не надо. Я сама.

— Идем.

На этом наш спор заканчивается.

Оказаться с ним в одной машине – это совсем не то, что нужно в данной ситуации, но я не могу отказать себе напоследок в таком мучении. Пусть еще немножко поштормит, поболит, а потом начну отвыкать.

Его седан в самом конце парковки, и чтобы добраться до него, приходится преодолеть сотню шагов бок о бок. Очень странно идти рядом с человеком, который еще утром был твоим мужем, а сейчас уже нет. Мне вообще сегодня все странно, я будто смотрю через мутный калейдоскоп и не могу понять, что происходит. Детали смешиваются, звуки стынут, все вокруг ненастоящее.

Кир садится на водительское, я рядом и тут же отворачиваюсь, чтобы не пялится на него. Лучше уж смотреть на город за окном – ни черта не понятно, не особо интересно, но зато безопасно. Хотя это иллюзия.

В том, что совершила ошибку, я убеждаюсь, спустя пару минут, когда ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. В салоне пахнет ИМ, здесь везде только он.

Я все-таки сдаюсь и разворачиваюсь боком, чтобы тайком подсматривать за бывшим мужем.

Одной рукой Кирилл держит руль, второй опирается на дверцу и пальцами задумчиво водит по губам. Он выглядит спокойным, и глядя на него ни за что не догадаешься, что полчаса назад у человека состоялся развод. Молодец. Мне до такого самообладания и степени пофигизма еще расти и расти.

Точеный профиль притягивает взгляд, и я, наплевав на все, смотрю. Жадно, впитывая знакомые детали, чтобы отложить их в отдельную ячейку памяти. Заодно учусь отпускать.

В машине тихо. Смолин не стал включать музыку, а говорить нам не о чем – кроме развода общих тем нет. Это даже смешно. Хмыкнув, качаю головой и отворачиваюсь, тут же чувствуя на себе пристальный взгляд.

— Ты как?

Жму плечами:

— Немного потряхивает, но в целом неплохо.

Такой ответ Кирилла удовлетворяет, потому что больше вопросов он не задает. Зато берет телефон, открывает мессенджер что-то кому-то пишет. Я снова кошусь на него и вижу, как на губах появляется едва заметная усмешка. Спустя миг, когда она становится шире, я испытываю дикое желание узнать, с кем у него переписка, чьи слова его так развеселили. И снова ревность. Куда же без этой вездесущей суки? Она проходится по венам и острым шипом бьет под сердце.

Вдох. Выдох.

Все. Тихо.

Меня это больше не касается.

Да и не касалось никогда.

Я опять отворачиваюсь к окну и оставшуюся часть пути, сижу, как неподвижная статуя. Скорее бы все это закончилось.

Когда Кир притормаживает возле дома, его мобильник начинает гудеть, оповещая о вызове:

— Папаня твой, — Смолин недовольно цыкает, — иди. Я скоро подойду.

Между ними много деловых связей и есть темы для разговоров. Поэтому я послушно выбираюсь наружу и с ровной прямой спиной иду через. Надо играть роль королевы, и на это уходят все силы.

Через забор меня окликает пожилая соседка:

— Светлана, здравствуйте!

— Здравствуйте, Ольга Викторовна. Как ваше ничего? — улыбаюсь, пряча за каменным забором свою боль.

— Хорошо. А как вы? Давно вас не видно было. Отдыхали?

— Отдыхала, — смиренно соглашаюсь, не желая вводить ее в курс дела. Сама потом узнает, что я здесь больше не живу.

Машу ей рукой и отворачиваюсь, чтобы достать из сумки ключ и ловлю себя на мысли, что не хочу заходить внутрь. Возможно, я боюсь найти развешанные по люстрам женские трусы, горы оберток от презервативов, а то и голую бабу в спальне, на нашей с ним кровати.

Однако в дому все так же, как и до моего отъезда. Никаких побочных трусов и чужих задниц. Только находиться здесь все равно больно, поэтому, не теряя время, я иду в гардеробную и начинаю собирать барахло.

За этим занятием меня и застает Смолин. Он останавливается в дверях, заправив руки в карманы, подпирает плечом косяк и наблюдает за мной.

— Как там папуля?

— Передает тебе пламенный привет.

Представляю…

— Тебе помочь?

— Не надо. Справлюсь сама.

— Тогда я пока в кабинете, — Кирилл уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь перевести дыхание.

Просто восхитительный в своей жестокости аттракцион.

Мне требуется чуть меньше часа, чтобы сложить все свои вещи. Самое необходимое я беру в сумку с собой, остальное привезет такси.

— Кир! Я все!

Пока я обуваюсь, он появляется рядом.

— Я все собрала. Посигналь, когда тебе будет удобно я пришлю такси за остальным барахлом.

— Без проблем.

— Вот ключи, — звякаю тяжелой связкой.

— Хорошо.

Надо уходить. Все кончено, и я уже тянусь к дверной ручке, но останавливаюсь. Мне очень хочется задать ему один вопрос:

— Кир, — поворачиваюсь к нему, смотрю в ясные глаза, цвета весеннего льда, — скажи, у нас могло сложиться иначе? Был шанс?

Смолин не любит врать, поэтому, как всегда, рубит, не замечая, что делает больно:

— Ни единого. Ты всегда была для меня навязанной обузой.

— Я так и подумала, — со сдавленной улыбкой, заправляю прядь волос за ухо, — ну я пошла?

— Удачи тебе, Свет.

— И тебе.

Вот теперь точно все.