Глава 5 · Оковы любви

Проснулась я на закате. Тетки, как по команде, склонились над постелью и стали наперебой ругаться:

– Пьянчужка! Видела бы тебя покойная матушка! Что ни день, на бровях являешься! Ни капли, Аделька, больше ни капли!

– Ребенок ей понадобился! Фаханчик беззубый, сама родить не хочет, хочет, чтоб на все готовенькое!

– Замуж она не пойдет! Фу-ты ну-ты, все пойдут, а она в девках останется!

– Подружку себе нашла! Нормальных панн вокруг нет? Крыску? Сын у нее олень будет, подружка – крыса, тараканов еще пусть заведет, вот клиенты из трактира разбегутся…

Самое ужасное было в том, что я абсолютно не помнила, что успела наболтать теткам, когда ввалилась в покои и, не раздеваясь, рухнула на постель. Видимо, немало.

Я зажмурилась, хотя делать вид, что еще сплю, было поздно.

Мы с Мареком кое-как добрели до трактира. Он в лицах рассказывал, как почуял сладкий аромат моей крови, что фахан тоже бросился к двери.

– Крыло, главное, хрупкое такое оказалось, на вкус – как кожаный ремень. Ага, я пана Килера за него цапнул. Ты не представляешь, что твоя кровь с мужчинами-магами делает. Твое счастье, Аделька, что Караколь – сильный фахан, смог меня даже с переломами держать.

Счастье, да. И удача, что панна Ясна в зельях разбирается. Марек попросил разрешения зеленую полоску на моем пальце лизнуть и сделал это, хотя я не позволила. Прицокнул языком:

– Хорошая штука, надо попросить у леди Крыски этого снадобья про запас. И вина… Проклятье, Моравянка, я женился бы на Ясне, ни минуты не раздумывая, если бы она в приданое свои погреба предложила.

– Она бургомистра любит, – наябедничала я не без удовольствия. – Его готова в вине хоть купать. А ты пьяница, ни одна девушка за тебя замуж не пойдет.

– А вот давай спросим? Вельможные панны, – заорал Марек во всю глотку на многолюдной Княжей улице, – если между мною и господином Килером выбирать, вы за кого?

Мнения разделились, в обсуждении приняли участие не только девицы, но и замужние пани и большинство мужчин. Последние, к моему удовольствию, выступали на стороне бургомистра. Вездесущий пан Рышард и сам бы за пана Килера сходил, если бы имел нужный пол и не имел рядом пани Рышардовой. Уточнения последовали только после супружеской увесистой оплеухи.

Я тоже отвесила затрещину, только Мареку:

– Идем домой, жених, твоими стараниями сегодня в трактире гостей будет…

Марек пообещал, что отомстит, отдохнет и отомстит драчунье-Адельке. Я расхохоталась. В те моменты, когда удавалось забыть, какие именно чувства ко мне испытывает черноглазый чародей, мне было с ним очень здорово, весело, бесшабашно. Как будто Моравянке лет десять от роду, и у нее настоящий приятель есть, партнер по детским проказам. Только ничего этого не было.

Петрусь вывалил на стойку целый мешок талеров, они с Госей стали их считать, какие-то селянки сновали с этажа на этаж, на втором работали плотники. Марек отобрал у меня сковородку, поставил на плиту:

– Видишь, без нас разберутся, пошли спать. А давай вместе? Не то чтобы я жаловался, но моя кровать слишком короткая для человека нормального роста. На цвергов ее делали? Нет, для ребенка. Да, кто-то говорил, что это детская комната. Что, Моравянка, материнский инстинкт проснулся? Я заметил. Значит, предлагаю так: я переезжаю к тебе, в мою комнату Олеся поселим с грудастой кормилицей… Что? Ясна тебе фаханчика не отдаст? Мы ее спрашивать не будем. Ну чего ты, право слово, одна в своих апартаментах кукуешь? Вдвоем веселей. Обещаю на честь твою девичью не покушаться и с поцелуями не приставать. В губы точно нет. Что значит: помнишь? Я объяснял? И ты поверила? Ну да, правда, как смерть. Но, во-первых, я привыкну, может, не сразу, а во-вторых… Проклятье, как же ты пахнешь!

Свою дверь я захлопнула перед длинным чародейским носом, сказала теткам:

– Потом, все потом…

И отправилась спать, как оказалось, сразу не замолчав. Теперь вот пожинала горькие плоды собственного красноречия. Слушала, зажмурившись, стыдилась, хотела пить и уединиться в ванной. Когда поток ругани стал иссякать, зевнула и приоткрыла один глаз. Фигуры тетушек виднелись на фоне окна.

– Ладно, Гражиночка, не хочет девочка замуж, не надо. Без любви оно как-то неправильно.

– Да рушится ведь все, Рузечка. Как лавина с гор сошла, трудность за трудностью. А все чернявый Марек виноват, не явись он в Лимбург…

– Пан Килер и раньше Адичкой интересовался. Я думала, влюбился.

– А я тебе говорила: унюхал волшебный запах нашей девочки.

Осторожно спустившись с кровати, я отправилась в ванную, отвернула завитушку крана, приникла к струе. Гражина басовито бухтела на пороге:

– Идея женить бургомистра на секретарше посетила Адичку кстати. Этого браком обезопасим, на другого – амулет наденем.

Рузя возражала:

– Если бы, получив браслет, Марек нашей девочке подчинился, все стало бы замечательно. А так… Ну кого когда из их князей жены останавливали? Скажешь, Килер благородный, прикажет чародею Адичку не трогать?

Я закончила неотложные дела, разделась и встала под душ. Тетки, услышав звук струй, появились в ванной.

– Вот что думаю, Адичка, – Рузя присела на табурет, – нужно амулет подчинения с тобою связать, заклинанием.

– Пан Килер мне его не скажет. – Душистое мыло пенилось в волосах, горячая вода смывала грязь и слабость. – Поэтому…

Я выключила душ и обернулась в полотенце:

– Поэтому, дорогие родственницы, браслета на Марека я не надену. Вы, тетечка Рузечка, правы. Надежда на благородство фахана с нашей стороны станет непростительной глупостью.

Гражина трубно вздохнула:

– Что ж теперь – ждать, каждую минуту опасаясь каверз от нашего работника?

– Придется. Вы, тетечка, за ним присмотрите. А еще неплохо будет, если сможете, сквозь сон парню нужные мысли внушите: «Уходи, Марек, из Лимбурга, лет через сорок вернешься, когда Моравянка состарится. Что чародеям время? Ничто. Мир посмотришь, попутешествуешь, а после старушка Адель артритными пальцами сама тебе свою жилу откроет». Все в таком роде. Накануне Медоточия я это Мареку и сама скажу.

– А если не уйдет? Ты позволишь нам с Рузей его убить?

– Не позволю, – ответила я твердо и пошла одеваться.

Крахмальная блузка приятно холодила кожу, жилет плотно охватил талию, юбок было три, синяя в складку верхняя и две шелковых нижних. От пышности наряда мне показалось, что из зеркала на меня смотрит благородная пани, я даже присела в реверансе.

– Нужные мысли, это, конечно, хорошо, – прошептала Рузя. – Но заклинание будет надежней.

Я обернулась, чтоб повторить о нежелании бургомистра мне это треклятое заклинание сообщать, но замерла с открытым ртом, тетушка хихикнула, тряся завитыми локонами:

– Да, Адичка, оно у меня есть. Прекрасное, скомпонованное из нескольких, найденных в умных чародейских книгах. Все, что к нему требуется: узнать настоящее имя нашего черноглазого.

Радость моя лопнула, как мыльный пузырек:

– Даже Марек его не помнит.

– Зато бургомистр, скорее всего, прекрасно его знает, – сказала Гражина. – Килера заморочь, улыбнись, позволь приобнять…

– Поцелуй, – поддакнула Рузя. – После лобзания ни один мужчина перед тобой не устоит. Противно? Потерпишь.

Я смущенно сообщила, что с некоторых пор прикосновения Карла не вызывают во мне отвращения, и что, пожалуй, поцелуй не будет неприятен. Тетки обрадовались.

– Наконец ледяная статуя Аделька таять начала, – хохотнула Гражина. – Даже догадываюсь, кто в костер страсти дров подбросил. Марек. Кстати, Адичка, я еще вот что попробую: когда парень заснет, нашепчу, чтоб имя вспоминал, мысли на это направлю. Знаешь, как бывает, бессознательно чего только из глубин памяти не вылазит. А браслетик-то из поленницы забери, пусть здесь лежит, под Рузиным присмотром.

Я выглянула в темноту за окном:

– После закрытия принесу, когда гости разойдутся.

И отправилась исполнять свои обязанности хозяйки трактира.

Зала была почти пуста, народ столпился снаружи, как и вчера, кольцо вокруг крыльца, очередь сельских девиц, Марек в драной на плече рубахе.

У него другой одежды нет? Нужно завтра же смену заказать или тетечку Рузю попросить?

– Чего там? – спросила Гражина над плечом. – Мне отсюда не видно.

– Пан чародей поцелуями за работу рассчитывается, – фыркнула я вполголоса.

– Не поцелуями, – возразила Гося. – Сегодня деньгами, девки-то на другое губы раскатали, только пан Марек сказал, что его невеста, вы, то есть панна-хозяйка, ему с посторонними женщинами лобзаться запретили. Петрик горсть бургомистровых талеров на четвертинки специально выменял.

Я вытянула шею. В очереди действительно не целовались и, судя по недовольным девичьим личикам, четвертаки радости доставляли гораздо меньше, чем могли бы бесплатные поцелуи чародея. Расчет закончился, я отошла к стойке, освобождая дорогу возвращающимся в трактир гостям. Меня приветствовали, поздравляли с удачной охотой и ладным женишком. Тот вошел одним из последних, за ним хромал незнакомый мужчина, пожилой, с длинными седыми волосами, крючковатым носом и яркими голубыми глазами.

Марек остановился в центре залы, хлопнул в ладоши, привлекая внимание:

– Дорогие гости, прошу любить и жаловать, это пан Шпильман – бродячий миннезингер, явился в Лимбург на праздник Медоточия. Сегодня он дает единственный незабываемый концерт в «Золотой сковородке».

Миннезингер раскланялся, достал из-за плеча инструмент, ротту с блестящими струнами, сел на подставленный Мареком табурет. Музыка была привычной, тарифской, гости подхватили песню с первых аккордов.

Чернявый ущипнул Госю, чтоб спешила с заказами, кивнул Петрику и вразвалочку подошел ко мне:

– Шпильмана на втором этаже поселим, уговорились бесплатно, вроде как за работу, чаевые ему.

– Экий ты быстрый!

– А чего тянуть? Развлекать публику после вчерашнего я, прости, не в состоянии. Тем более сегодня работаем в минус.

– Имя свое помнишь? – спросила Гражина осторожно.

Марек вздрогнул, хотя слышать ее не мог, тряхнул головой:

– Что?

– Говорю, – хмыкнула я, – что твоими стараниями в минус сегодня обслуживаем. Зачем бесплатное угощение обещал?

Чародей помолчал, послушал песню Шпильмана, голос у того был хороший, в ноты попадал.

– Не бойся, Аделька, сегодняшняя недоприбыль нам с горкой вернется. Что же касается имени, я точно слышал, ты о нем меня спрашивала, то его я в один прекрасный момент обязательно вспомню.

«Ну да, прекрасный. В момент, когда моя кровь будет стекать по твоему подбородку», – подумала я, награждая неосторожную тетечку гневным взглядом.

Марек моих кривляний не заметил, пялился в вырез крахмальной блузки, велел сесть за столик бургомистра и украшать вечер своими прелестями.

– Ступай, Аделька, я после присоединюсь. От визита пана Килера мы, судя по всему, на сегодня избавлены. Госька тебе попить принесет.

– Не вина, – предупредила я, – простой воды.

Гражина шепотом это решение одобрила. В этот раз Марек не вздрогнул, но плечи его напряглись. Когда он проводил меня к столику и ушел, я пробормотала:

– Он вас слышит, тетечка, абсолютно точно слышит.

Гося поставила передо мной хрустальный графин в проволочной оплетке, бокал, я кивком поблагодарила, провела пальцем по металлу. А если он Гражину слышит, значит, мог и того призрака в лесу. Убийцу Ласло.

– Тетечка, – шепнула я возбужденно, – не могли бы вы Рузечку попросить обыскать детскую? Не помню, рассказывала ли я вам про золотые чешуйки, которые после превращения волшебного оленя остались…

Оказалось, что говорила, и Гражина, к чему я веду, немедленно поняла. Она вернулась довольно быстро, пан Шпильман успел спеть только две песни.

– Кусок золота, – отчиталась тетка, – с ноготь большого пальца величиной. Марек его и не прятал особо, на столике рядом с гребнем для волос чешуйка лежит. Рузечка спрашивает, может, заразу эту в клозетный сток бросить?

– Не нужно, оставьте все как было. Может, Марек больше одной прихватил. Пусть пока думает, что я ни о чем не догадалась.

– Рузечка говорит, что если эту заразу в порошок измолоть и в еду подсыпать, у того, кто откушает, кровь горлом пойдет.

– Знаю.

– Ничего из рук чародея не бери, – велела Гражина. – Даже воду. В ванной будешь пить из-под крана, за закрытыми дверями.

Я пообещала, а тетке сказала, чтобы отправлялась к сестре. Она послушалась, скоро рядом со мной за столик присел чародей, отмахнулся от Госи:

– Ничего не нужно. – Налил воды из графина, выпил, кисло мне сообщил: – С вином действительно притормозим. Не то чтобы я боялся пьянчужкой в городе прослыть, но, раз жениться на панне-владелице заветных погребов не получится, приходится экономить.

– Не опускай руки, прояви свое мужское обаяние, очаруй Ясну и, может, она с ключом от сердца вручит тебе и другой, от погребов.

– Ты удивительная женщина, Аделька, – протянул мне Марек бокал, в котором плескалось на донышке. – Всю жизнь в глуши живешь, а речь правильная, богатая даже.

Воду я допила: если чародей ее отхлебывал, то и мне безопасно. Марек ответов не ждал, продолжал болтать:

– Что же касается нашей панны Крыски, даже если я ее соблазню, что, уверен, не так и сложно, жениться на ней не получится. Для брачного обряда настоящее имя надо, то самое, которое я забыл.

Ну да, так положено. У алтаря жених с невестой произносят полные имена друг друга. Иногда смешно получается. В прошлом году, когда прачка Елка за пана Михася шла, они торжественно прокричали: Миханопулус и Елкипаклия. Целовались уже под хохот толпы. Потому что одно дело, как тебя родня и соседи прозывают, другое – каким именем волшебная пани фея наградила. Они ведь, как всем известно, те еще забавницы. Из книг я знала, что в прочих государствах красноволосые пани поскромнее себя ведут. У нас же в Тарифе… Эх…

Я глубоко вздохнула и поняла, что совершенно потеряла нить марекового монолога:

– Чего ты там раскрыл?

Он взял мою руку и провел по ладони подушечкой большого пальца, как совсем недавно делал пан Килер.

– Вот это, Аделька. Я твою чувственность раскрыл, понимаешь? Думаешь, не заметно было, как ты на площади к фахану льнула? Вчера едва робкие прикосновения его вельможности терпела, а сегодня… – Я выдернула руку, Марек криво улыбнулся. – Мой поцелуй тебя возбудил, растопил ледяные оковы, в которых ты пребывала. А это значит… значит…

Черные как ночь глаза остановились на моих губах:

– Воспользоваться плодами своих трудов я никому не позволю.

Тут его отвлек один из гостей, попросив рассказать об охоте на златорогого оборотня. Я вдохнула, выдохнула, ущипнула себя над коленом. Морок он, а не Марек! Глупостями своими так заворожил, что я как дышать забыла. Пан Шпильман как раз отдыхал, и чародей пошел к стойке, взгромоздился на нее и около получаса вдохновенно врал.

– Адичка, – встревоженный шепот Гражинки был едва слышен, – беда. Рузечка в календарь поглядела, мы с лунными циклами ошиблись.

Мой организм как будто ждал этих слов, живот болезненно скрутило, на лбу выступила испарина. Те самые дни, женские, опасные.

Я вскочила, поймала за передник растрепанную Госю:

– До послезавтра меня в трактире не будет, захворала.

Девушка кивнула, ей моя таинственная хворь была привычна:

– Мы с хлопцами со всем справимся, ступайте, панна-хозяйка.

– Какое счастье, что Госька за Анджеем не ушла, – басила тетка, когда я взбегала по лестнице. – Надо все-таки придумать, кого ей в женихи подобрать, чтоб…

Шкатулка, амулет! Я не успела его забрать! Неважно, это как раз подождет. Все подождет. Я захлопнула дверь своих покоев, повернула ключ, набросила засовы, придвинула к порогу комод. Рузя стучала ножками впереди, расчищая дорогу:

– Быстрее, Адичка, чудом успели. Это я виновата, неправильно эллипс черной луны заложила.

Приблуд не было, ни одной, кажется… Голосок тетки пропал, отсеченный прозрачной хрустальной мембраной моего тайного места. Ни звука, ни ветерка, только два силуэта снаружи. Гражина прижалась лицом к стеклу, я погладила сквозь преграду синюю щеку:

– Спасибо, тетечки. Что бы я без вас делала?..

Мои драгоценные родственницы, два неупокоенных духа. Познакомились мы так. Юная Аделька, действительно юная, только ходить научилась, отправилась трактирные закоулки исследовать. Тогда дом казался мне огромным и полным тайн. На чердаке я их и нашла, и тайны, и теток. Довольно долго не понимала, с кем именно подружилась, мне тогда без разницы было – живой, мертвый или приблуда. Если напасть пытается, верещу в голос, матушка из трактира прибегает и развоплощает опасность. Но эти призраки оказались безвредными. Кто они, откуда, покойницы не знали. Имена им Морава придумала, уже после того, как позволила остаться, специально со звуком «р», чтоб я побыстрее картавить разучилась.

– Бывает, что неупокойники за сильными артефактами увязываются, – объяснила мама, когда обнаружила меня на чердаке в компании с новыми подружками. – Артефактов у нас с тобой два, вот и призраков парочка. Вдруг у пана нашего Спящего на них свои особые планы? Если так, настанет нужное время, и все решится само собой.

А пока нужное время не наступило, тетки проводили свою послежизнь с нами и пытались быть полезными. Рузя ловко управлялась с иглой и ниткой, могла отыскать в фолиантах любую информацию, составить заклинание, сварить зелье. В отличие от Гражины, Рузечка имела некоторое телесное воплощение – скелет, остатки седых волос, кружевную сорочку, похожую на саван. Гражина была эфемерна, кроме меня с матушкой ее никто обычно видеть не мог. Огромное раздутое тело утопленницы, синюшное, бесформенное. Наверное, это смотрелось страшновато, но я привыкла. Чего не скажешь о тех немногих незадачливых воришках, которые пытались проникнуть в трактир. Тем Гражина показывалась с ошеломительным эффектом. Ранняя седина, заикание, недержание мочи – вот небольшой список последствий для злоумышленников.

Из дома тетушки выходить не могли, Рузя вообще была ограничена в перемещениях покоями третьего этажа; наверное, это было как-то связано с близостью нашего второго артефакта. Первым была золотая сковородка. Мама говорила, что полезные вещи ей отдали вельможные феи, чтобы защитить излишне щедро одаренного ими ребенка, меня то есть. И, видит Спящий, без этих предметов я бы до своих теперешних лет не дожила.

Из-за теток мы не могли нанимать на работу в трактире семейные пары. Дети, как известно, прозорливее взрослых. Однажды (я сама этого, конечно, не видела, матушка рассказала) пани Богуслава, мясничиха, явилась к нам за пьяненьким мужем с Франчишкой на руках, девочка увидела Гражину, сидящую на перилах лестницы. Детский припадок списали на сглаз, но Морава причину его поняла прекрасно и решила – никаких детей в трактире больше не будет.

Фигуры теток за хрустальной крышкой истаяли, все исчезло, панна Моравянка – Берегиня вольного города Лимбурга – погрузилась в сон. Тело мое лежало в хрустальном гробу, нашем втором аретефакте, установленном под самой крышей трактира. Матушка специально нанимала пришлых работников, чтобы выложили балки полой пирамидой и потом об этом не болтали. Здесь я проводила несколько дней в месяц с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Тело погружалось в сон, дух же блуждал в радужном тумане. Хода времени я не ощущала, мыслей особых никогда не было. Раньше. В этот раз их оказалось в избытке, мыслей. Жарких, неприличных. Про губы и руки, и прочие мужские части. Чувственность он во мне раскрыл, балабол. Время просто такое пришло, я знаю, читала. Да, у других женщин оно раньше, чем в двадцать три года наступает, ну так и я особенная. Чудовище…

– Адичка, деточка, проснись, – звала меня Рузя.

Я открыла глаза и села, опершись руками о хрустальные бортики, крышку тетечка успела открыть.

– Сколько времени прошло?

– Пять дней, четыре ночи. – Рузя помогла мне выбраться. – В этот раз дольше, чем обычно.

Босые ноги ощутили шершавость досок, я перебросила на грудь отросшие до щиколоток волосы, скрутила их в жгут, тетка щелкнула ножницами, я бросила темную косицу в гроб. Мы посмотрели, как пряди в нем растворяются. Так было положено. В процессе сна хрустальная коробка поглощала мою опасность и всю одежду, а после закусывала волосами. Сейчас я стояла перед ней абсолютно голой и волшебно чистой. За чердачным окошком обе луны перемигивались на ночном небе.

Я расспросила Рузю, не случалось ли чего подозрительного, не шалили ли приблуды, не поднимались ли умертивия. Но город жил подготовкой к празднику, даже зло по этому поводу затаилось.

– Гражиночка подсматривала, – отчитывалась тетка, когда мы спускались по веревочной лесенке в комнату, – в трактире все в порядке.

Марек за прошедшее время проявил чудеса дипломатии и оборотистости. Отправился на площадь встречать прибывающих в город гостей и притащил в трактир семейство доманского купца по фамилии Диего. Сам купец, супруга, двое взрослых дочерей, женихи последних, десяток слуг. Все комнаты второго этажа оказались заняты. Повар? Теперь на нашей кухне трудилась пани Марта, вдова кузнеца из Застолбенек, с тринадцатилетней дочерью Мартусей в качестве поваренка.

– В пристройке поселились, – тараторила тетушка, помогая мне с волосами, – хорошая женщина, чистоплотная, девчонка бойкая. Марек у них в доме ночевал по дороге в Лимбург… Нет, пока только на время праздника наняли, после решим, нужен ли в трактире постоянный повар. Но, кажется, Адичка, пригодится. Например, сегодня на завтрак лесорубы пришлые заглянули, перед работой горячего чего-нибудь перехватить.

Мой желудок заурчал, он тоже хотел чего-нибудь существенного. Сейчас спущусь на кухню, поем. Нет, я неправильно оделась, в домашнее. Рузечка почему-то мне шелковый халат подала с кушаком.

– Марек имя свое вспомнил?

Гражина возникла в центре комнаты:

– Он даже не старается, балбес чернявый. Я изо всех сил его на нужные мысли наталкиваю, шепчу…

– И сюда ворваться ни разу не пытался?

Тетки переглянулись и пожали плечами, костяшки Рузи щелкнули, соприкоснувшись. Я напряглась, мне явно что-то недоговаривали, попыталась поочередно заглянуть в лица родственниц, те отворачивались.

– Что здесь произошло?

Мои глаза скользили по привычной обстановке. Все как обычно? Все, да не все… Мужская рубаха лежала на подлокотнике кресла. Шелковая мужская рубаха!

– В ту же ночь вломился, – прошептала Рузя, – Петрик дверь вышиб и…

Она всхлипнула, как будто могла плакать. Гражина меняла цвет из голубого с синюшно-черный и обратно:

– Что мы могли? Ну, Петрика я шуганула, ну свалился хлопец без чувств, все равно… Теперь кошмары у него, а на закате блюдце с молоком для меня в коридоре ставит, дурачок запуганный. Нет, его Марек в покои не допустил.

– А сам на твоей постели спит. – Рузя аккуратно сложила рубаху. – Со сковородкой под подушкой.

– Но мне это, Адичка, не мешает ему сквозь сон правильные мысли нашептывать, – похвасталась Гражина. – Нас-то Марек узреть не смог, Рузька в шкаф спряталась, а я…

Тетка мерцала, то становясь полностью прозрачной, то обретая обильные свои формы. Не рассмотрел, это хорошо.

Дрожащими пальцами я стала развязывать кушак.

– Нет, Адичка, – остановила меня Рузя, – дверь снаружи заперта.

– Он, – дернула я узел, – мне не хозяин! Много этот мерзавец здесь рассмотреть успел?

– Все, – признались тетки, – в каждый уголок заглянул, стены с полами простучал. Хрустальный гроб обнюхал даже.

– Хорошая работа, сказал, – басила Гражина, – ничегошеньки наружу не пахнет.

Представив, как чернявый смотрит на меня голую под крышкой, я бессильно заскрипела зубами.

– Успокойся, Адичка, присядь. Не время скандалить, подумай лучше, как шкатулку из поленницы достать.

Я плюхнулась на постель:

– А толку? Имени мы не знаем…

Рузя присела рядом, сложила костяшки ручек на коленях:

– Придется тебе, Моравянка, пану Килеру сдаваться. Других вариантов не вижу.

Мне и этот представлялся сомнительным. Я заперта в своих покоях без связи с внешним миром. Сама виновата, пустила в дом мерзавца, позволила хозяйничать. Правду о чародеях говорят, дашь палец, откусит руку. От тебя, Моравянка, чернявый и крошки не оставит.

Я спросила о бургомистре. Сам пан Килер нас не посещал. В Лимбург начали прибывать сановные его гости, Карл был занят с ними, а панне Ясне работники сообщили, что хозяйка мигренями мучается. Но если я и на Медоточии не появлюсь…

– Чего? – перебила я. – Этот нахал меня до конца праздника под замком держать собирается?

– Похоже, – вздохнули тетки.

– Ему сказали, что камни только меня ждут?

– Разумеется, Гося с Петриком не преминули, но на это чародей ответил, что перетопчутся, что пусть в этот раз другая лимбургская девица обряд совершит. Потому как Моравянка слишком добрая, жители и забыли, от какой напасти она город бережет. Вот сказал, пусть вспомнят.

– Секретарша два раза кошели в трактир приносила, за того бешеного кабана, что ты на темное полнолуние упокоила, и за стригоев, – сообщила Гражина. – Пан Килер все бумаги свои по нечисти поднял, выяснил, где твоя работа была. Марек у Ясны деньги взял под расписку. Нет, ты, Адичка, плохого не думай, в сундук спрятал под туалетным столиком.

Я даже проверять не стала. Подумаешь, талеры. В детстве тетки по очереди читали мне волшебные сказки про прекрасных златовласок, заточенных драконами, про рыцарей-спасителей. Я сейчас была как та златовласка, в башне с сокровищами и с Мареком-драконом. Вся надежда на принца. Настоящего принца фаханов.

Мы с тетками сидели в спальне, прислушиваясь к затихающему трактирному шуму. Пан Шпильман, чей «единственный концерт» стал ежевечерним, закончил выступление, кто-то поднимался по лестнице, переговариваясь по-иностранному, хлопали двери и створки окон. Марек прощался на улице с паном Рышардом, тот, кажется, нынче опять перебрал.

«Ладно, – спокойно размышляла я, – битва проиграна. Враг захватил мои позиции и празднует победу. Но один бой – еще не война. Нужно отступить и перегруппироваться. Вариант первый: вернуться в хрустальный гроб и лежать в нем, пока все как-нибудь не устроится. Но тогда придется пропустить Медоточие, да и тетки… Вариант два: вылезти через окно третьего этажа и бежать к бургомистру, пусть Карл просит для меня защиты вышних сфер. Только есть ли этим сферам дело до лимбургской трактирщицы? И рискнет ли фахан своим положением ради меня? Его интерес каков? Ну, кроме невероятного желания моё тело понадкусывать? Сентиментальная Рузечка всегда вмешивает в сделки любовь, только ею тут не пахнет. Пахнет мною, и вполне аппетитно. Предположим, прибежала я к бургомистру в хоромы. Там гости сановные из столиц…»

– Марек идет сюда, – испуганный басок растворялся в темном уголке спальни. – Рузечка, прячься.

Под скрип дверцы шкафа, в который юркнула другая тетка, я села прямо на постели.

– Волшебный сон освежил мою драгоценную хозяйку, – протянул чародей, появляясь в дверях.

Он исполнил нечто вроде поклона, отведя в сторону руку со сковородкой. Осторожный какой мерзавец! Артефакт даже прихватил. От меня отбиваться или все же о тетках подозревает?

– Итак, – я забросила ногу на ногу, качнула носком парчовой туфли в разрезе халата, – чего ты хочешь?

– Сейчас? – Марек улыбнулся. – Только спать, я, знаешь ли, исхлопотался во благо процветания твоего заведения.

Он шагнул к кровати, но замер под моим тяжелым взглядом.

– Не находишь, – я скрестила на груди руки, рукава халата скользнули, обнажая локти, – что это удобнее делать в твоей комнате?

– Не удобнее, поверь. Детская кровать мне слишком коротка, для умывания приходится тащиться фахан знает куда. Брось, Адель, я смирный сосед, не брыкаюсь во сне и, кажется, не храплю.

– Адичка, – прошептала невидимая Гражина, – корпус-то расслабь, заметно, что ты для броска приготовилась…

Дверца шкафа бесшумно приоткрылась, Рузя медленно покачивалась в приседе. Драгоценные мои опытные тетушки. Да, скоро будем драться.

– Смирись, Моравянка. – Марек положил сковороду на кресло. – Петрик запер на ключ дверь покоев снаружи, получил приказ открыть нас утром…

Он приблизился, сел на краешек кровати (я с нее немедленно вскочила), наклонился, стягивая сапоги. Осторожный? Да нет, обыкновенный болван.

– Завтра, милая, все завтра… Я так устал…

Сковорода опустилась на чернявую макушку со звонким бумом, Марек упал на постель.

– Отдохни, песья дрянь! – сказала я бесчувственному телу и, отложив оружие, развязала свой кушак. – Рузечка, давайте все пояса, какие найдутся. Гражиночка, посмотрите, что делает Петрик, он мне потом понадобится.

– Адичка, – маленькая тетка выбралась из шкафа, затопала в гардеробную, вынесла ворох одежды, – боюсь, хлопец испугается и не сможет нам ключ поднести.

– Так мне ему показаться надо? – переспросила успевшая вернуться тетка большая.

– Нет, нет, – мы с Рузей в четыре руки привязывали чародея к столбикам кровати, как безумные алхимики лягушку для опытов. – Ключ у этого. Вы же сами говорили, он сам по лестнице поднимался.

Полы халата взметнулись демонскими крыльями, когда я запрыгнула на постель.

– Петрик мне для другого нужен. Он где?

– На кухне. – Тетка внимательно смотрела, как я обшариваю ладонями мужское тело в поисках ключа. – Ты осторожней елозь, Адичка. Чешуйка из детской пропала, вдруг чародей ее на себе прячет.

Чешуйки я не нашла, а ключ обнаружился в крошечном поясном кармашке штанов.

– Про золотинку мы Марека потом спросим, сначала нужно браслет на него надеть. Вы, тетечки, пока здесь за всем присмотрите. И поосторожнее: пана Килера, наверное, придется в спальню допустить.

Проверив еще раз тугие узлы, убедившись, что чародей пока без сознания, и засунув ему в рот первую попавшуюся тряпицу, чтоб не стал орать, я вышла из покоев.

Столы в трактирном зале были передвинуты к стенам, перила лестницы украсили флагами и цветочными гирляндами. Чисто, нарядно. Оторвав Петрика от поздней трапезы на кухне и сообщив, что уже здорова, я велела ему немедленно отправляться к бургомистру:

– Скажешь пану Килеру: Моравянка зовет. Ну и что, если спит? Пошумишь, разбудишь. Ничего не случилось, все в порядке. Не твоего ума дело – зачем. Ступай и без бургомистра не возвращайся.

Он что-то пытался возражать, ссылался на приказы Марека, но я прикрикнула, топнула ногой:

– Исполнять, болван! Или ищи себе другую работу!

Петрик нахлобучил на голову шляпу и ушел. Мне пришлось еще успокаивать выглянувшую на голоса Госю, знакомиться с новой поварихой, тоже появившейся на кухне. Обычная деревенская баба, полная, круглолицая, лет сорока или за сорок.

– Мясник с заказами не справляется, – сообщила Марта, – пан Марек велел завтра на завтрак рыбу жарить.

Осмотрев потрошенные тушки в тазу, я одобрила заготовки:

– Головы лучше на суп пустить, добавьте корень петрушки, морковь, немного картофеля.

– И клецки, – подсказала Гося.

Повариха многословно поведала, что без наших советов вполне проживет, и предложила Госе своими клецками хоть подавиться, потому что они, как любой хозяйке известно…

Когда я вернулась с хозяйственного двора со шкатулкой под мышкой, скандал как раз был в разгаре. Женщины орали друг на друга, в выражениях не стесняясь. Я немного послушала, нашла прикрытый полотенцем холодный мясной пирог, угостилась им, решила, что пирог хорош, а Марта действительно прекрасная повариха, велела всем замолчать и веско сказала:

– Вы, пани Марта, отныне на трактирной кухне хозяйка, и никто, кроме меня, вам не указ. Ты же, Госечка, назначаешься главной по гостям, на тебе – зала, а Марек и Петрик – в подчинении.

Ход оказался крайне удачным, девушка приосанилась, повариха вернула на место скалку, которой размахивала. Мы обсудили завтрашнее меню и пожелали друг другу спокойной ночи. Работницы отправились досыпать, я, прихватив с собой кусок пирога на дорожку, пошла к себе.

Как замечательно, что можно есть без опаски. И плохо, что чего-нибудь запить с собой не прихватила. Сидра, например. Надену на чародея браслет, после из-под крана напьюсь.

Я поднималась по темной лестнице, миновала второй этаж, шкатулка была небольшой и совсем легкой, полированное дерево приятно пахло. Сандал? Свернув к последнему пролету, я замерла. Туманная бледная фигура парила в нескольких шагах от меня. Призрак? Где моя сковородка? Так в спальне осталась. Домашние туфельки были без задников, при каждом шаге каблуки могли стукнуть по ступеням. Я разулась и продолжила подъем на цыпочках, держа в одной руке шкатулку, в другой – туфли. Фигура приблизилась, но не потому, что плыла навстречу, наоборот – мы двигались одним и тем же маршрутом, только я чуть быстрее, и оказалась не привидением, а полуголой, то есть облаченной в одну ночную сорочку, черноволосой панной. Смоляные кудри блестели в лунном свете, и полуобнаженные плечи от них в плане блеска не отставали. Девушка осторожно кралась, прислушиваясь, но на меня ни разу не обернулась. У двери детской помедлила, а когда я шепотом спросила: «Вы кто?» – лишилась чувств.

«Песья дрянь!» – подумала я, опускаясь на колени. Панна оказалась молоденькой и не особо хорошенькой, тонкие губы, нос крючком. Я похлопала по смуглым щечкам.

– Ты, Адичка, ее туфлями отходила? – спросила Гражина, появившись на лестничной площадке.

Обувь стояла у головы бесчувственной девушки рядом со шкатулкой. Я фыркнула:

– Сама в обморок брякнулась. Это вообще кто?

– Так дочурка нашего постояльца Диего – Алондра или Костондия, я их не различаю особо. – Тетка склонилась над нами, рассматривая личико панны. – Скорее Алондра, она постарше, опять же, знаки внимания Мареку именно она оказывала… Значит, получается, пришла знаки свои подтверждать?

– Чего? – Я хлестнула посильнее.

– Не злись, Адичка, еще следы останутся.

Мы синхронно оглянулись, на втором этаже скрипнула дверь, мужской голос что-то негромко спросил, кроме «Алондра» не удалось разобрать ни словечка.

– Жених, – испугалась тетка, – он у девицы ревнивый.

Другой мужской голос из-за двери моих покоев выражался даже непонятнее. Пан Марек, кажется, пришел в себя, и кляп мой оказался кстати.

Распрямившись, я быстро обулась и повернулась к лестнице, по которой ко мне поднимался господинчик средних лет.

Господинчик был в ночной сорочке до пят, на голове его красовался ночной колпак, в руке ночник. Нет, точно не жених, батюшка смуглой сластолюбицы.

– Доброй ночи, пан Диего, – сказала я приветливо, когда ночник осветил носки моих туфель. – Позвольте представиться, Моравянка, хозяйка этого трактира.

Луч света пополз вверх по халату, остановился на груди. Так вот в кого наша Алондра в стремлениях своих неприличных пошла. В родителя.

Наклонившись, чтоб осветить лицо, я широко улыбнулась:

– Вечер, говорю, добрый, пан Диего!

Произнесла я это погромче, чуть не по слогам, чтоб, значит, поняли. Увы, не только не уразумели, ну и ответили не по-тарифски. Вот ведь незадача. Пришлось отбирать у постояльца фонарь, подносить его к бесчувственной Алондре:

– Ваша пропажа, вельможный пан? Так подберите, а то простынет еще на сквозняке.

Девица пана Диего отчего-то не заинтересовала, он безостановочно тарахтел, кажется, стихи, я, решив, что обязанности хозяйки исполнила, поставила на пол фонарь, взяла шкатулку и, присев напоследок в реверансе, ушла к себе.

Марек извивался на кровати, мычал, из его рта торчали кружевные оборки. Только сейчас я опознала используемый в качестве кляпа предмет. Нижнее белье, а точнее, дамские панталончики, мои любимые, но все равно неловко. Я густо покраснела и жалобно посмотрела на Рузечку, та пожала плечиками и прикрыла за собой двери шкафа. Все правильно, скоро в покоях появятся посторонние, да и Мареку ей на глаза показываться не стоит. Прозрачная Гражина была подле меня, я ощущала холодок ее присутствия.

Марек притих, выпучил глаза, наблюдая, как я открываю шкатулку. Снаружи доносились негромкие голоса, наверное, купец призвал на помощь слуг. Амулет оказался широким браслетом, кованная золотая пластина, украшенная орнаментом, изогнутая под размер человеческого запястья. Непонятно было, как он расстегивается. Может, нужно сквозь него ладонь просунуть? Пробовать на себе я не стала. Чародей дышал носом, но больше не стонал.

– Ну нет у меня другого выхода, – вздохнула я виновато, – слишком ты, Марек, властный мужчина оказался, порядки свои в трактире заводишь, меня запереть пытаешься. И если за порядки я даже признательна, то насилие последней каплей стало. Это, – я подняла браслет, – артефакт подчинения, сейчас его на тебя надену, а Карл заклинание произнесет…

– Папенька тоже явился, – шепнула Гражина, – скандал, скандалище…

«Что значит тоже?» – удивилась я, осторожно приблизилась к изголовью кровати и попыталась просунуть смуглую руку чародея в золотое кольцо, он сопротивлялся, растопыривал пальцы, больно ущипнул меня за мякоть ладони.

На лестнице громко рыдала женщина.

– Ты все не так понял, говорит, – перевела тетка. – А он ей…

Марек крутанул запястьем, выбивая артефакт, я выругалась, опустилась на четвереньки и поползла под кровать:

– Песья дрянь!

Гражина, подлетев к шкафу, смачно, но негромко пересказывала Рузе подробности скандала. Пан Руфус – жених пожилой, даже папеньки алондрового постарше, но ревнивый – страсть. Такие взгляды гневные бросал, когда невеста нашему чернявому куры строила, а уж когда застукал…

Вот всегда они так, у нас тут артефакт подчинения, вышнее колдовство, а моих теток больше любовные истории занимают.

Браслет обнаружился за дальней кроватной ножкой, я вылезла с ним с другой стороны и с удовольствием обнаружила, что от удара об пол кольцо разомкнулось. Марек, когда увидел, что я опять нацелилась на его привязанную конечность, забился пойманной рыбешкой.

– Прости, пожалуйста, прости…

– Адичка! – ахнула Гражина. – Беда! Доманцы дверь в покои вышибают.

Я быстро защелкнула артефакт на запястье чародея и побежала наружу. Слуги купца оказались хлопцами рослыми, пришлось поднапрячься, чтоб вытолкать их за порог.

– Прощения просим, – низко поклонилась я, закрывая за спиной дверь. – По какому праву…

Меня не понимали! На лестничной клетке толпилось человек десять или больше. В основном доманцы. Пан Руфус при моем появлении приосанился, одарил страстным взглядом. Только вот этого сейчас не хватает! От разноголосого лопотания я немного растерялась, переводила взгляд с лица на лицо. Ни словечка не понятно. Тетушка Гражина, почему вы меня иностранным языкам не обучили?

Трактир тряхнуло, как при землетрясении, доски пола ушли из-под ног, я покачнулась, чтоб не упасть, схватилась за чью-то руку. Пальцы скользнули по золотому браслету. Марек?

Чародей был бос и растрепан. Когда толчки успокоились, он меня отпустил и с глумливой улыбкой протянул кружевные панталончики:

– Кажется, по прямому предназначению эту вещицу использовать уже не удастся.

Изгрыз и обслюнявил, конечно не удастся. Покраснев, я спрятала тряпочку под халат. Чародей пробормотал:

– Так, что тут у нас?

И без паузы перешел на доманский. Сначала пристыдил пана Руфуса, потом осыпал комплиментами Алондру. Слов я не понимала, но предполагать их значение могла. Девицу держали за плечи две женщины, наверняка мать и сестра, батюшка, оказавшийся не старше жениха, всем своим видом выражал скорбь и смирение. Марек продолжал вещать, и глава семейства стал на глазах веселеть. Чародей развел руками, произнес гортанную фразу, пан Руфус приблизился к Алондре, опустился на колено, облобызал девичью ручку.

Все зрители на этажной клетке не поместились, усеивали лестницу, перегибались через перила, среди голов в ночных колпаках и чепчиках я заметила шлемы стражи. Значит, Петрик исполнил приказ, и бургомистр явился в мой трактир.

Марек негромко беседовал с паном Диего, похлопал его по плечу, постоялец кивнул слугам, увлек за собой супругу. Скандал явно заканчивался. Интересно, что все-таки говорил чародей?

Гражина восхищенно пробасила:

– Вот ведь сказочник чернявый. Сомнамбулизм, очень модная сейчас болезнь, донья Алондра ей, оказывается, подвержена. Бродит, бедняжка, во сне, себя не осознавая. Дон Диего тут же припомнил, что и матушка его этим недугом страдала. Разумеется, врет. Но, к счастью для всего семейства, Руфус им столько должен, что ему лучше поверить.

Со второго этажа, рассекая движущуюся навстречу толпу, поднимался Карл. На меня он не смотрел, искал глазами Марека.

– Я, Адичка, лучше с Рузей пережду, от греха, – решила тетка. – Эх, жалко парня…

Ее морозное присутствие исчезло вместе с голосом. Я поморщилась. Дело сделано, чего теперь жалеть?

Бургомистр улыбнулся, поклонился, облобызал мои руки:

– Поздравляю, панна Моравянка, с удачным завершением операции.

Четверо стражников стояли на верхних ступеньках, постояльцы разошлись.

– Какой ты все-таки урод, Караколь, – сказал чародей по-тарифски. – Ну давай, начинай читать свое уродское заклинание.

Пан Килер, кажется, удивился. Нет, не кажется, точно. Наверняка он заранее все, что нужно, произнес. Марек тоже это понял, криво улыбнулся:

– Что, не сработало? А ну-ка, прикажи мне что-нибудь.

Внизу хлопнула входная дверь, дробно застучали каблуки женских туфелек.

– Милорд, ваше высочество, срочная информация.

Запыхавшийся голосок принадлежал секретарше панне Ясне; перегнувшись через перила, я увидела и саму девушку, взбегающую наверх, и Петрика, подслушивающего из угла залы.

– На два слова, господин, это важно.

Карл спустился навстречу помощнице, они зашептались, из рук в руки перешла скомканная бумажка.

– Святые бубенчики, – сказал негромко Марек у моего плеча, – переполох в крысином семействе.

Я не успела даже ойкнуть, чародей втолкнул меня в покои, захлопнул дверь, на ней вспыхнула и погасла решетка запирающего заклинания. Браслет на запястье Марека огненно мерцал.

– Обряд не закончен, значит, ты, Адель, еще можешь снять с меня артефакт.

Я покачала головой:

– И не подумаю.

– Адель!

Я пятилась от Марека, стараясь не споткнуться. Гардеробная, спальня. Здесь царил разгром: от кровати остались обломки, матрас лежал на полу, ширма перевернута. Дальше отступать было некуда, я остановилась в центре комнаты. Надеюсь, тетки не пострадали.

– Адель! – Чародей поднял ко мне руки в молитвенном жесте. – Умоляю, освободи меня от этой побрякушки. Только ты это можешь. Не хочу становиться рабом фаханьего принца! Обрекать меня на такую судьбу жестоко. Ты ведь добрая, Моравянка.

По моим щекам потекли слезы. Добрая? А еще живая, пока живая.

– Прости меня, – бормотал Марек, – за все прости. Никогда не буду тебя ни к чему принуждать. Болван был, решил, если запру, ты после спасибо скажешь.

– Права мою судьбу решать у тебя нет!

– Нет, Адель, ни малейшего права.

– Я свободная сильная женщина.

– Да.

Врет или действительно соглашается? Ну же, Моравянка, решай. Да, этот пан пытался тебя свободы лишить, но, кажется, раскаялся. Он опасен? Да? Настолько, чтоб его самого обезволить? Подожди еще немножко, отдай Марека во власть фахана. Тебе этого совсем не хочется? Ты ведь добрая.

– Обещай, – я прикоснулась ладонями к его запястьям, – что, освободившись, немедленно покинешь Лимбург. Решишь вернуться не раньше, чем через сорок лет. Ты ведь чародей, что тебе время. Обещаешь?

Марек поднял чернющие глаза от наших рук к моему лицу:

– Уйти? И если поклянусь, ты этот браслет снимешь?

– Да!

– И сорок лет будешь здесь без меня стариться?

– Да!

– В обществе милейшего Караколя?

Артефакт выглядел сейчас как раскаленный в кузнечном горне, а наощупь оказался ледяным. Я чувствовала подушечками пальцев загогулинку замка, надавить, и кольцо разомкнется. В дверь гостиной требовательно стучали, пан Килер устал ждать на лестничной клетке и наверняка уже снял чародейское заклинание. Ну же, почему Марек медлит? Пусть поклянется, я немедленно сниму браслет. Ждет ответа? Что он там спросил? В чьем обществе я собираюсь провести ближайшие четыре десятилетия?

– Да какая разница? – фыркнула я. – Придет время, будете опять с фаханом за мою уже постаревшую тушку сражаться.

– А до этого Караколь все свои силенки на то, чтоб тебя в себя влюбить, бросит.

– Обещаю не поддаваться. – Я нажала на загогулину, браслет немножко разошелся, я придержала его ладонью, чтобы в случае опасности снова закрыть. – Ну же, поклянись.

– Непременно, моя ядовитая, – шепнул интимно чародей, тесня меня к стене, – всё, что захочешь, но на прощанье мне нужно одну вещь проверить…

Моя спина вжалась в резную шпалеру, полы халата распахнулись, ладонь соскользнула, Марек выдернул руки:

– Одну важную вещь…

Он что-то шептал, не по-нашему, гортанное, нездешнее, на меня накатила горячая слабость. Браслет? Какой браслет? Вдалеке, нет, в каком-то другом мире открывались двери моих покоев, разоренную гостиную наполняли голоса и топот ног, а здесь, в этой вселенной, мужские руки гладили мое тело сквозь тончайший шелк сорочки, и требовательные губы целовали мои.

– Адель! – В вопле фахана звучал нечеловеческий ужас.

Я оттолкнула Марека, чародей пошатнулся, держась за грудь:

– Что происходит? – Он поднял к лицу руку, браслет не мерцал, плотно охватив запястье, я даже не заметила, когда успела его закрыть. – Заклинание сработало? Адель… я… Я люблю тебя?

На Карла было страшно смотреть, он посерел лицом, на лбу блестели бисеринки пота. Ясна придерживала господина под локоть, и она же сочла своим долгом пояснить:

– Этот амулет подчинения действует на носителя не болью, а внушает ему безграничную любовь.

– К кому?

Тут я заметила, что за пряжку башмака бургомистра зацепились мои многострадальные панталоны, видимо, выроненные еще на лестничной клетке, и попыталась подцепить тряпочку ногой. Вот ведь позорище.

– Я люблю Моравянку, – сказал Марек.

Ясна тяжело вздохнула:

– Амулет активируется поцелуем. За каким фаханом вы… – Тут девушка смутилась. – Простите, мой принц, я не имела в виду вас. Зачем эти целовались?

– На прощание, – ответил с готовностью чародей, – между людьми так бывает, особенно если их двое, и они разнополые. Поцелуем? Так лорд Караколь собирался меня, несчастного…

Марек картинно испугался, схватил меня за руку:

– Для всех будет лучше думать, что поставить на моих невинных устах рабское клеймо было поручено панне Крыске.

Секретарша густо покраснела. Мои щеки тоже пылали, чернявый интимно поглаживал мою руку:

– Адель, любовь моя. Моя драгоценная… Ну и что, что не любишь? Ответственность придется взять, да… Потому что артефактом наградила, влюбила…

– Значит, так, – я отстранилась, – сейчас я сниму с пана Марека этот треклятый артефакт и попрошу его покинуть Лимбург…

Браслет не поддавался, загогулинка замка исчезла, а металлическая пластина так плотно прилегала к мужскому запястью, что ее невозможно было даже сдвинуть. Чародей хихикал от щекотки:

– А вельможное начальство не думает, что пора оставить наш гостеприимный трактир? Время позднее…

Он взгромоздился на лежащий на полу матрас, пошарил под подушкой, достал сковородку. «Точно! Попробую ею браслет сбить», – подумала я, попыталась отобрать свое орудие. Марек обхватил меня за плечи, мы завозились, как парочка щенков.

Песья дрянь! Артефакты, поцелуи! Ответственность еще какая-то за подчинение! Да гори оно огнем!

– Значит, так. – Освободившись из мужских объятий, я пригрозила чародею сковородкой. – Вы все мне надоели! Все! И вы, пан Килер, тоже! Забирайте своих стражников, секретаршу, своего Марека и ступайте прочь из моего трактира!

Где-то в недрах шкафа одобрительно заухала тетка Гражина:

– Так их, Адичка!

– Что значит его Марека? – попробовал возмутиться чародей. – Я твой, до смерти влюбленный.

– Ничего не знаю! Пан Килер хотел на тебя браслет надеть, вот он ты, вот он – артефакт подчинения. Дело сделано, прочее – не моя забота. Нет, Карл, вы тоже не возражайте! Вы – бургомистр, должны нас, жителей вольного Лимбурга от беззаконий оберегать. А что получилось? Мое имущество пострадало, теперь и покой под угрозой?

– Пусть перед уходом приберутся, – предложила тетка. – Или разрушения оплатят. Сегодня на полу поспишь.

– Адель, – фахан твердо взял меня под руку, – нам нужно поговорить наедине.

Марек завопил:

– Какое еще наедине, да я от ревности умереть могу! Адель, любовь моя, жизнь моя, брось этого рыжего, я для тебя все что угодно сделаю.

– Даже заткнешься? – холодно улыбнулась я. – Кстати, пан Марек, твоя любовь – только твоя забота. Умрешь – обещаю поплакать.

И я гордо вышла из спальни с бургомистром. Мы присели в кресла гостиной, чародей за нами не последовал, судя по звукам, переругивался с секретаршей.

Карл был многословно встревожен:

– Адель, моя дорогая Адель… нелепая случайность…

– Вельможный пан видел, что я пробовала этот треклятый браслет снять!

– Мы обязательно с этим разберемся, я испрошу совета вышних сфер.

– Уж будьте любезны! Я, на минуточку, гражданка! И права имею, потому что обязанности исполняю! Из-за вас, Карл, я в этой нелепой ситуации очутилась!

– Но Адель, вы сами его поцеловали. Иначе Мармадюк…

Мне едва удалось сдержать нервный смешок. Мармадюк? Какое забавное совпадение. Я перебила фахана:

– Что? Вы пытаетесь сейчас на меня вину переложить? С кем хочу, с тем целуюсь! Я, слава пану Спящему, женщина совершеннолетняя! А вы мне не муж и не отец!

Он пробормотал что-то вроде «к сожалению», захотелось огреть по рыжей макушке, даже пальцы сжались на ручке сковородки, но драться я не стала:

– Значит, так, вельможный пан бургомистр, сейчас вы своего смертельно влюбленного Мармадюка из трактира забираете. Видеть его больше не хочу. Что? Не моя забота, делайте с ним, что хотите. Колдуйте, перецеловывайте, в вышние сферы отправляйте. До праздника Медоточия чтоб никто из вашей волшебной братии меня тревожить не смел!

Килер уточнил, не передумала ли я случайно у камней танцевать.

– Не передумала, – пожала я плечами, – только в балаганах с выборами супруга участвовать не буду.

Марек появился из дверей спальни:

– Ты, Моравянка, нашему Караколю все планы рушишь, на площади плотники уже свадебный алтарь сколотили.

Чародей успел обуться и надеть свой потрепанный камзол, панна Ясна следовала за ним грустной тенью. Тетки не показывались.

– Что ж, – бургомистр поднялся из кресла, – дражайшая Адель, примите мои глубочайшие извинения. Позвольте откланяться.

Он поморщился и обратился к Мареку:

– Сам пойдешь или будем магическую дуэль изображать?

– Желание любимой, – улыбнулся чернявый, – закон для благородного мужа. Меня не хотят видеть, это разбивает мне сердце, но Мармадюк покорен злой воле моей ядовитейшей.

Фахан еще больше помрачнел:

– Ясна?

– Это не я, милорд, – пискнула девушка.

– Не она, – чародей подошел ко мне, опустился на колено и облобызал пальцы, сомкнутые на ручке сковородки, – это вишнеглазая Моравянка по кусочку воспоминания в мою голову вколачивает.

– И много вколотила? – осведомился Карл.

– Потом расскажу, – Марек поднялся на ноги, – перед сном. Ты ведь меня в приличных покоях у себя поселишь? До свидания, моя ядовитая, до скорого жаркого свидания.

И они ушли, все трое, секретарша, замыкавшая процессию, неодобрительно покачала головой и хмыкнула. Тоже, наверное, считала, что я во всем виновата.

Я с тяжелым вздохом поднялась и отправилась в спальню.

Что же ты наделала, Моравянка? Что натворила? Невинного в общем-то человека к себе любовью привязала. Грех, ужасный грех. Да Марек сам виноват! Не полезь он с поцелуями, сейчас бы уже топал через Застолбеньки. Болван! Зачем? Говорил ведь, что со мною лобызаться, все равно что со смертью!

От погрома не осталось и следа. Спальня была прибрана, мебель цела, постель застелена, шторы плотно задернуты. На ширме аккуратно висела одежда, мой дневной комплект.

Дверь шкафа медленно открылась.

– Как-то все очень странно, Адичка, – пискнула Рузя, – слишком странно.

– А то. – Гражина проявилась у моего плеча. – Ума ни приложу, зачем ему адичкины панталончики понадобились.

– При чем тут панталоны? Я про то, что Адичка браслет снять не смогла.

– Разберемся, – хихикнула Гражина, – фолианты почитаем, а вот кого про кружавчики, которые наш великий Мармадюк присвоил… Я, говорит, великий чародей Мармадюк, и ну колдовать… Стул еще испепелил, о который мизинцем треснулся. Мне, грешным делом, показалось, что он секретаршу упокоит, но нет, мебелью ограничился.

– Это Марек разгром убрал? – уточнила я, замечая, что стул действительно исчез.

– Он, – тетка развела руками. – Надо же, Мармадюк. Ты, видимо, сковородой ему имя вернула. Знала? Признайся, знала? И про то, как заклятие на себя привязать? А я-то, дура старая, удивилась, что наша дикая Аделька послушно целоваться полезла.

Пришлось признаться:

– Не подозревала даже. Действительно хотела с Марека браслет снять и отпустить на все четыре стороны.

Тетки шаловливо переглянулись, Рузя сказала:

– На руку нам адичкино сластолюбие сыграло. Не красней. Было и было. В двадцать три года я… Ах, молодость… Нет, я про себя подробностей не помню, ну уж точно в твоем преклонном возрасте в девках не сидела. Ощущаю. Что скажу, дамы, браслетик этот…

Тетки болтали, да, да, все к лучшему. Один чародей наш с потрохами, другой на безопасном для адичкиных потрохов расстоянии. И хорошо девочка решила Мармадюка прогнать. Без него в трактире справимся, как раньше справлялись. Адичка молодец.

Молодцом я себя не чувствовала, помнила полные боли черные глаза, Марек по привычке куражился, но разве меня теперь обманешь? Колдовская страсть причиняла ему страдания. Сам виноват! Болван! И я… немножко…

Спать не хотелось, слушать болтовню теток тоже. Я переоделась, вооружилась сковородкой и отправилась патрулировать ночные безлюдные улицы, чтобы отвлечься.