Глава 6 · Приручила на свою голову!

Из бесславного похода в трактир Моравянки возвращались в молчании. Навязанный Аделькой чародей, очутившись в карете, веселость свою куда-то растерял, недолго, но витиевато поругался и задремал, прислонившись к дверце. Карл о чем-то размышлял, хмурил бледный лоб, Ясна сидела на подушках кареты тише мышки. Она не виновата, абсолютно точно, ни в чем. Дурацкую инструкцию к артефакту подчинения смело со стола сквозняком. Прискорбная случайность. Если бы господин позволял слугам убираться в своей лаборатории, эта проклятая бумажка обнаружилась бы гораздо раньше. Ее нашла Ясна. Когда в хоромы бургомистра явился трактирный Петрик, Карл велел секретарше принести из башни манускрипт с необходимым заклинанием, чтобы прочесть его по дороге, и приказал слугам запрячь карету. Девушка побежала исполнять. Когда уже выходила из круглой комнаты, порыв ветра вынес к ее ногам какой-то листок. Господин торопился, Ясна не стала задерживаться, подобрала бумажку и сунула в кармашек платья. Неосознанный жест. Она проводила милорда, шепча молитвы Спящему за удачный исход дела, а листок рассмотрела, вернувшись в пустую гостиную. Инструкция! Артефакт звался Болтун! Он не причинял боль, а влюблял своего носителя во владельца. Девушка вскрикнула, заметалась по комнате. Господин ни о чем не догадывается! Его заклинание не сработает. Нужен поцелуй.

Ясна ван Диормод трепетной дамой не была, она умела принимать решения и немедленно их исполнять. Если Моравянка уже надела на чародея браслет, при толике удачи…

Секретарша позвонила в колокольчик, сказала явившемуся на зов лакею:

– Лошадь, быстрее. Нет, не запрягать, я поеду верхом. Плащ! Не этот, мужской.

Плащ пах Караколем; сидя по-мужски на спине вороного скакуна, девушка прятала в воротнике тонкий носик. Она успеет поцеловать чародея первой, Мармадюк подчинится силе артефакта, и Карл получит покорного себе раба. Как там говорят в Ардере? Вассал моего вассала – не мой вассал? Глупости! Раб леди ван Диормод становится рабом принца фаханов.

Ясна подъехала к трактиру «Золотая сковородка» на четверть часа позже господина, бросила поводья кучеру ожидающей бургомистра кареты, вбежала в залу.

– Милорд, ваше высочество, срочная информация. На два слова.

Караколь спустился, секретарша быстро ввела его в курс дела, показала листок-инструкцию. Господин выругался.

– Позвольте мне поцеловать Мармадюка, – шепнула девушка.

– Да, милая, это прекрасная идея. Пойдем.

Четверка стражников расступилась, Ясна подергала ручку двери. Заперто. Ладонь обожгло болью, девушка отшатнулась. Колдовство? Она жалобно посмотрела на господина, тот бормотал заклятия, пытаясь открыть дверь.

Что за ней происходит?

Когда Ясна прошла вслед за Караколем через богато обставленную гостиную и гардеробную, ее любопытство было полностью удовлетворено. Какой кошмар!

Чародей прижимал к стене ничего не соображающую Моравянку. Халат девушки был распахнут, грудь под тончайшим шелком сорочки вздымалась, лицо запрокинуто. Адель жарко отвечала на поцелуи, тая от страсти.

Они опоздали. На Карла было страшно смотреть, он осунулся и даже как-то постарел. Ясне пришлось поддержать господина под локоть, когда он пошатнулся. Зачем? Зачем они целовались?

Именно об этом девушка думала сейчас, сидя в карете.

– Что ты сказала, милая? – спросил Караколь.

Видимо, секретарше не удалось сохранять молчание. Ясна зашептала, косясь на спящего чародея:

– Панна Аделька оказалась гораздо хитроумнее, чем мы с вами предполагали. Она соблазнила Мармадюка… Не спорьте, милорд, достаточно вспомнить, во что она была одета! Малихабарский шелк и парча? Думаете, тарифские трактирщицы именно такие наряды носят, когда снимают блузки и передники? Это явно оружие соблазна.

Бледные щеки фахана окрасил румянец, он вспоминал.

– Моравянка нас обыграла, милорд. Теперь она, а не мы, получила верного раба чародея. И, что самое противное, устроила все таким образом, чтоб похвастаться перед вами своей победой.

– Это случайность, милая, – попробовал возразить Караколь. – Не буду сомневаться в твоей женской проницательности в области нарядов, но Адель абсолютно точно не могла знать о том, как именно активировать браслет. Это все шут, проклятый сластолюбец набросился на невинную девушку…

Упомянутый господин зевнул:

– Ты замечала, милая, что мужчины превращаются в болванов, когда дело касается их любви? И сейчас я имею в виду целых двух болванов: твоего крылатого принца и, к сожалению, уже не совсем своего себя.

Ясна скрыла улыбку, отвернувшись. Да, замечала. Адель знала, абсолютно точно знала. Покойная Морава оставила дочери обширную библиотеку, которой панна умела пользоваться. Знала и соблазнила Мармадюка. С ее внешними данными это несложно.

– Адель не могла, – повторил Караколь. – Иначе…

– Отвлекись на минутку от любовных терзаний, – предложил чародей, – и подумай, почему именно эта панна поселилась в твоем черном сердце?

– Мне больше интересно, зачем в моем городе появился ты.

– Со мной все просто. Меня лишили сил, восполнить которые может только цветочная дева этого мира. Я ее искал и нашел. В отличие от тебя, Моравянка мне жизненно необходима.

– Ты ее не получишь! Я этого не позволю!

– Ты тоже, – Мармадюк приподнял руку с браслетом. – Патовая неразрешимая ситуация, от которой выигрывает только Адель.

– Нет, шут, девушка загнала себя в ловушку. Накладывать чары подчинения простым людям само по себе запрещено, к тому же, если ты пострадаешь, ей придется отвечать перед вышними сферами.

– Пострадаю?

– Болтун – вовсе не невинная игрушка, внушаемые им чувства болезненны и даже могут привести к смерти. Если сердце влюбленного чародея будет разбито… – Караколь растянул губы в недоброй улыбке. – Я очень постараюсь, чтоб именно это и произошло.

Мармадюк высокомерно сообщил, что посмотрит. И остаток пути мужчины молчали, наполняя карету эманациями вражды.

Что, если Моравянка захочет выйти замуж за его высочество? Собрать весь козырный расклад? Влюбленный артефактом чародей и фахан. Если бы такие карты пришли в ручки панны ван Диормод, она именно так бы и поступила. Адель обещала ей бусины. Хитрая интриганка. Ясна станет медовой королевой и женит на себе Мармадюка. Господин не отменял приказа, значит, Ясне придется именно так поступить. Она выйдет за чародея, безумно влюбленного в трактирщицу, Моравянка станет супругой Караколя и…

От этих ужасных мыслей девушка ворочалась в постели без сна до самого рассвета.

Утром Карл нашел ее в детской, где секретарша наблюдала за кормлением милашки Олеся. Выслушав отчет о прекрасном аппетите младенца от пани Футтер, господин увлек секретаршу в свой кабинет.

– Ты оказалась права, милая, Адель нас одурачила. – Он потер ладонями воспаленные глаза. – Не понимаю, как она добыла информацию, но все сходится. Я сообщил в канцелярию о загадочном поведении артефакта, мне ответили, что браслет может снять только тот, кто его надел. Значит, вчера Моравянка разыграла для нас с тобой представление с неудачной попыткой освободить чародея от украшения.

Похвала могла бы стать приятной, но Ясна слишком сочувствовала господину, который был расстроен. Нет, пожалуй, не расстроен, убит.

– Что рассказал вам Мармадюк? – спросила девушка.

– Проклятый шут морочит мне голову. Тут он помнит, тут не помнит, изображает из себя жертву. И, тысяча проклятий, вышние сферы его именно пострадавшей стороной считают. В ошибке обвинили меня. Адель должна предстать перед судом.

– Когда? – Ясна великолепно скрыла злорадство за встревоженным тоном.

– Сферы требовали скорейшего разбирательства, но мне удалось отложить его на несколько дней. После праздника, я надеюсь, у нас будет что предъявить во искупление проступка драгоценной Адели.

– Простите?

Секретарша растерялась. Господин и сейчас, зная, какая трактирщица злонравная интриганка, пытается ее защищать?

– Если Моравянка уничтожит ворота, которые стерегут медоточивые камни, вышние сферы ее простят. Понимаешь, милая? Адели всего-навсего нужно будет приказать Мармадюку.

– Но тогда ворота уничтожит он.

– Нет, милая. Чародей подчинится силе браслета, лавры отойдут владелице артефакта.

Караколь повеселел, но девушке это никакого удовольствия не доставило. Трактирщица выйдет сухой из воды, а она, Ясна?

– Обряд выбора супруга Медовой королевы, – напомнила секретарша.

– Его придется видоизменить. Ты, милая, будешь избавлена от необходимости принести свою молодую прелесть в жертву проклятому сластолюбцу Мармадюку. Королевой станет Адель. Помнишь, я говорил тебе, что слегка переделал под наши нужды древнейшее действо, описанное в фамильном фолианте?

– Там выбирали девицу в жертву каменному кругу, – кивнула Ясна.

– Именно. Обряд пройдет так: королеву принесут в жертву, оставят после положенных песнопений, опутанную янтарными нитями и… Нет, пожалуй, не голую, этой традицией можно пренебречь.

Секретарша согласилась, что да, лучше не обнажать.

Они еще долго беседовали в кабинете, строили планы, в том числе и того, как доставить проклятому Мармадюку неприятности. Чародей должен ревновать, страдать от безответного чувства. И, видит Спящий, очень скоро Мармадюк пройдет все семь кругов фахановой бездны.

Проснулась я в прекрасном настроении задолго до обеда, понежилась в постели, щурясь от яркого солнца. Теперь все будет по-старому. Трактир свободен от захватчика, никто не станет приставать ко мне с поцелуями, командовать, нашептывать непристойности и петь ардерские песни. Хорошо?

– Тетечки! – позвала я весело. – Вы где?

Судя по шуму, стенная панель гардеробной отъехала в сторону. Значит, родственницы ночь провели в библиотеке. Она у нас тайная, с замаскированной дверцей. Последняя тетке Гражине была без надобности, это Рузя не могла сквозь нее просочиться.

Я приветствовала теток и спросила:

– Нашли в фолиантах, почему с чародея браслет снять не получилось?

– Нет, – Рузя плотно задернула шторы и села ко мне на кровать, громыхнув костями, – везде пишут: кто надел, тот и снимает до заклинания-привязки, после обряда – тот, кто его совершил. По всему, ты, Адичка, только это сделать и можешь.

– А вот не смогла. – Я тоже вздохнула.

– И не надо. – Настроение Гражины тоже было прекрасным, она парила под потолком, нарезая круги вокруг люстры. – Пусть так все и остается. Грех? Глупости. Этот Мармадюк нашу Адичку под замком держать собирался, вот это и есть настоящий грех. Нет, если бы они, например, в браке состояли, тогда другое дело…

Я выбралась из постели, посетила ванную, оделась. Перевязала узел на переднике, потому что сперва в задумчивости расположила его на неправильной, замужней, стороне. Сама расположила! Вот ведь дурочка.

– Между прочим, – болтала Гражина, пока другая тетка помогала мне с прической, – ты, Адичка, опять кошмарами мучишься. Так жалобно сквозь сон кричала. Снилось чего?

– Не помню.

Кошмар? Что за глупости? У меня и снов-то никогда нет, настолько выматываюсь, что проваливаюсь в забытье, только голова встретится с подушкой.

В гардеробной я ненадолго задержалась, чтоб оценить подготовленный к празднику наряд. Многослойная синяя кружевная юбка, расшитый разноцветным стеклярусом лиф, в хороводе я буду смотреться прекрасно. Примерки не требовалось, Рузя никогда с размерами не ошибалась.

В общей зале как раз заканчивался завтрак, за большим столом разместились постояльцы, семейство Диего. Женихи девиц, слуги и горничные сидели за небольшими столиками у стен, еще один отвели для местных: человек шесть дровосеков молча работали челюстями, пан Рышард, сбежавший от супруги в трактир, с отвращением цедил из пивной кружки молоко. Гося с Петриком разносили блюда. «Работа спорится, хорошо ее Марек наладил», – подумала я с оттенком профессиональной ревности, спустилась по ступеням, поклонилась, представилась, пожелала доброго утра и приятного аппетита. Так положено, пусть гости привыкают, что в трактире одна хозяйка.

Повариха Марта, выглянув из кухни, поманила меня:

– Панна Моравянка, муженек вас заждался.

Это еще кто? Ну разумеется!

Когда я отодвинула занавеску и вошла, «муженек» первым делом посмотрел на узел моего передника, жалобно всхлипнул и предложил любимой присесть к накрытому столу. На завтрак у нас была каша, молоко и свежие, только из пекарни, булочки.

– За каким фаханом, – спросила я строго, – ты в трактир явился?

– Работаю я здесь, – объяснил Марек, поглядывая на прочих присутствующих, как будто за поддержкой, – о чем имеется бумага, заверенная в магистрате.

Прочие – Гося, Петрик, повариха, дочь ее прыщавая, две новеньких девицы и пан Рышард, выглядывающий из-за занавески вразрез трактирным законам – поддержку оказали.

– Да-да, бумага… Моравянка парня прогнала, но это же только из спальни… Мало ли, может, хлопец ее, Моравянку, как-то неправильно по ночам ублажал, кто этих пришлых знает…

Разозлившись, я стукнула кулаком по столу так сильно, что задребезжала посуда:

– Посторонние немедленно покидают кухню! Немедленно! Ты, Марек, на меня не работаешь, пошел вон! Гося, Петрик, в залу! Вы…

Как этих девиц-то зовут? Неважно! Все вон!

Меня послушались. То есть на самом деле это чернявый развил бурную деятельность: кого ущипнул, кого дружески по плечу хлопнул, извинился перед обидевшимся паном Рышардом, помог Марте прибраться. Я же, делая вид, что не злюсь, приступила к завтраку. Каша была холодной и слишком сладкой, булочки на вкус как глина.

– Адель, – проговорил Марек, когда я отодвинула тарелку, – ну прояви хоть толику милосердия. Я ведь люблю тебя, в разлуке страдаю.

– Это понарошку, не на самом деле.

– Любовь, может, и не настоящая, а боль вполне реальная.

– Мне что за печаль?

Мы помолчали, чародей несколько раз вздохнул, промокнул сухие глаза кружевным платочком. К слову, за ночь Мармадюк успел разжиться новой одеждой, судя по тому, что камзол был длинноват и узок в плечах – шитой на пана бургомистра. И платочек был с караколевой монограммой. Поняв, что сочувствия от меня не дождаться, чернявый решил зайти с другой стороны:

– О трактире, Моравянка, подумай. Лучшего работника, чем я, тебе не найти. Не хочешь, чтоб я тебя домогался – не буду, позволь только днем здесь подле тебя находиться.

– На здоровье, – холодно улыбнулась я, – в зале общей хоть до закрытия сиди, только за пиво платить не забывай. Мы гостям рады.

Пришлось на минуточку отвлечься: Марта с поваренком, закончив прибираться, пошли к себе, я поблагодарила за работу и попрощалась. На кухне мы остались вдвоем с Мармадюком. Он потоптался с другой от меня стороны стола, немножко подумал, спросил растерянно:

– Ты мне мстишь? За то, что я тебя в спальне запер? Прости… Если есть что-то, чем я могу эту вину искупить…

– Пожалуй, есть… – Выдержав торжественную паузу, я продолжила: – Отдай мне золотой кусочек оленьей шкуры, который ты припрятал, и будем квиты.

Удачно мне про чешуйку вспомнилось, очень удачно. Марек прав: он прекрасный работник, в таком качестве он трактиру нужен. Но если сейчас начнет юлить, изворачиваться, попытается оправдаться или скажет, что уже фаханьему принцу кусочек отдал…

Рука Мармадюка скрылась в кармане штанов, и через мгновение чешуйка лежала на скатерти:

– Изволь. Только не припрятал, этот фрагмент случайно в волосах запутался, когда мы с тобой в лесу волшебное превращение оленя наблюдали. Я прощен?

– Да, можешь остаться здесь работать на прежних условиях, – отвечала я рассеянно, размышляя о том, что золотинку нужно в носовой платок для безопасности обернуть, а я, кажется, его не захватила, кармашек передника пуст. – Но только днем, понял? Ночевать к пану Килеру ступай или…

– А давай, – вдруг предложил Марек, – мы прямо сейчас силу чар артефакта проверим? Проколи себе пальчик.

– Это еще зачем?

– Затем, что я тебя люблю и не смогу никакого вреда причинить.

– Не вздумай, Адичка, – подала голос Гражина, чье морозное присутствие ощущалось уже довольно давно.

Я передернула плечами и взяла острую чешуйку:

– Давай!

Капелька крови на кончике указательного пальца была похожа на крошечный рубин. Я на нее долго не смотрела, а Марек не мог отвести взгляда. Его лицо исказилось болезненной гримасой, ноздри раздулись:

– Это пытка, любовь моя. Заканчивай.

И пока я зализывала ранку, чародей голыми руками разбирался с набившимися в кухню приблудами. Хорош, даже без сковородки хорош.

– Поняла, – спросил он, отдышавшись, – насколько я с этим браслетом для тебя, Моравянка, безопасен?

Что ответить? Поняла. И жалко тебя, болвана. Не полезь ко мне с поцелуями… Эх, что сделано, то сделано.

– Платок одолжи, – велела я, завернула в ткань золотинку и спрятала в кармашек передника.

А потом вышла в зал. Хозяйских – то есть моих – указаний там не требовалось. Гося и еще две новенькие девушки (Орыся и Зеня, вспомнила!) убирали после завтрака, Петрик за стойкой наливал пиво тем панам, что захотели промочить горло, поваренок Мартуся пробежала к выходу, чтоб поторопить доставку от мясника, повеселевший после моего прощения Марек тоже встал за стойку. Трактир работал, и места в нем мне не было.

Я вышла на улицу и побрела прочь от главной площади, отвечала на приветствия знакомых, кланялась, улыбалась. Мне было грустно и одиноко. Как в таких случаях поступают обычные девушки? Отправляются в гости к подругам, чтоб излить душу, получить немного поддержки и утешающих слов. Обычные девушки. Я, к сожалению, к таким не относилась. Подруг у меня не было, ни одной. Тетки не в счет, то есть они хорошие и верные, и любят меня, но сейчас мне нужно было поговорить с кем-то совсем посторонним. К счастью, я этого «кого-то» знала, впрочем, как и каждая панна вольного города Лимбург.

Выйдя за городские ворота, я сошла с дороги, направляясь к горной лощине. Людей здесь совсем не было, можно было лица не держать. Я щурилась от яркого солнца, смаргивала слезы, они текли и текли. Медоточивые камни громоздились на берегу Лимбовки, гладкие серые валуны охватывали полукругом утоптанную площадку. Пан Малер, местный художник, на картинах их изображает: в закатном свете, рассветном, ночью с двумя полными лунами над верхушками, при дожде и снеге. Иногда девушек хороводных дорисовывает или чародея со спины в длинном мерцающем плаще, или красноволосую фату, разумеется, отвернутую. У пана Малера с портретами не очень, зато пейзажи с камнями расходятся, не успев толком просохнуть. У меня в трактире тоже пара штук висит.

Я вытерла ладонями щеки и ступила в круг.

– Красавица, – зашелестело отовсюду, – нет таких больше. Волосы как шелк, кожа – мрамор, очи – звезды, зубы…

Немедленно полегчало, лесть – она для девичьей души очень приятна, даже когда понимаешь, что это всего-навсего лесть. С четверть часа я стояла в центре площадки, слушая комплименты. Умна, величественна, прекрасна. Все у тебя хорошо будет, венец княжеский, деток пятеро, муж работящий. Всё ты правильно сделала, всё. Выхода другого не было, потому себя не кори. Тем более чародей сам браслет напялил, сам. И теперь тебя любит, без разницы, что от артефакта, чувство сильное, полезное. Да как такую красавицу не любить? Волосы как шелк…

Камни хвалить умели, правда, только незамужних панн. Стоило девице замуж выйти, сколько бы лет ей при этом ни было, льстивый шепот она слышать переставала. Проверяли уже многократно.

Насладившись незаслуженными похвалами и пустыми обещаниями, я повнимательнее рассмотрела валуны. Как обычно бывало в преддверии праздника, их поверхность украсилась сероватым орнаментом, в ночь Медоточия эти линии превратятся в сочащиеся жидким огнем трещины. А потом еще и картинки всякие покажут. Вот даже сейчас, если присмотреться…

– Прекратите! – прихлопнула я ладошкой начавшую проявляться похабщину. – Это на праздник!

Многоголосый вздох, изображение осыпалось яркими безвредными искорками. Вот и правильно, так и должно быть.

– Воюешь? – спросил Марек, когда я вышла из круга.

Он расположился на траве, прикрывался ладонью от палящего солнца.

– Чего за мной потащился? Дел больше нет?

– Потащился, – Марек кисло улыбнулся, – потому что совершенно без тебя места себе не нахожу. Любовь, Аделька, близости постоянной к объекту требует. А что касается дел… Тут же главное – организовать процесс, чтоб как вагонетка по рельсам все шло, без усилий.

Я вздохнула и побрела прочь от камней. Какой кошмар.

Да, именно он все организовал, и без него, наверное, все это быстро в упадок придет. Зачем ты настолько хорош, несчастный Мармадюк? Думаешь, я не страдаю? Только не от любви, от вины.

– Моравянка, – нагнал меня чародей, – раз ты, кажется, гнев на милость сменила, приголубь меня, влюбленного бедняжку.

Говорил Марек жалобно, но, осмотрев эту хитрую рожу, я фыркнула и выдернула руку из цепкой мужской хватки.

– Обойдешься!

В город возвращаться не хотелось, я спустилась к реке, набрала в руку прибрежных мелких камешков, стала бросать их в воду. Марек грустно постоял, повздыхал. Его общество меня тяготило. А он, как будто нарочно, умножал мою вину.

– Однажды, – начала я, прервав затянувшееся молчание, – медоточивые камни мне любопытную картину показали. Они, знаешь ли, самые потаенные наши страхи наружу тащат. На этой картине девицу, невероятно на меня похожую, некий чародей жрал. Просто так, как будто обедал.

Неприятные воспоминания заставили поморщиться, я зябко обхватила себя за плечи:

– Понимаешь? Это мой ужас, он с самого детства со мной.

– Что, прямо за столом ел? – заинтересовался Марек.

– С салфеткой и столовыми приборами.

Марек расхохотался и попытался меня приобнять.

– Вот ты, Адель, селянка дремучая! С ножом и вилкой? Ты именно так все это себе представляешь?

– Ну так просвети, – не стала отстраняться я. – Как это делал бы ты, не будь связанным артефактом?

– Ты стала бы цветком, милая, белоснежным эдельвейсом, и… – В голосе Марека слышались мечтательные нотки, его пальцы гладили мою кожу в вырезе блузки, жаркое дыхание обжигало щеку. – Но это теперь неважно, нежная моя девочка. Неужели я совсем тебе не нравлюсь? Ты же хочешь меня, Адель, я знаю… Мы с тобой на всю жизнь связаны, так зачем откладывать приятный миг соединения? Я ведь страдаю, милая, ты обязана мою жажду утолить. Не ту, волшебную, а вполне человеческую, мужскую… Ты меня подчинила, ты за меня в ответе…

Мы не разжимали объятий, но я понемножку, шажок за шажком, теснила чародея к реке. Когда он отстранился, чтоб развязать шнуровку моей жилетки-корсета, я изо всех сил толкнула его в грудь. Марек сорвался вниз, полетел в ледяную воду.

– Остынь, пан пришлый! – крикнула я весело, наблюдая, как он барахтается. – Ну или голод свой мужской как-нибудь без меня утоли.

Он с трудом вскарабкался на берег, по-собачьи отряхнулся, уточнил, как именно я себе это утоление представляю, и, не получив вразумительного ответа (лучше б промолчал, честное слово!), расхохотался:

– Тебя, Аделька, очень забавно воспитали. Знаешь, в древности женские ордена были, где юных дев не к жизни, а к войне готовили. Ты точь-в-точь как те девы, только со сковородкой.

Я улыбнулась: все правда, воспитали из меня настоящую Берегиню, и никто не жаловался, кроме получивших по макушке сковородой.

– К тебе же память от моего удара вернулась, – вспомнила я ночную драку, – расскажи.

Марек хитро прищурился:

– А награду за правду я получу? Ну хоть крошечный поцелуй? Тогда ладно.

Я награды не обещала, но и не возразила. Марек еще потянул время, повел меня прочь от реки, усадил в сухой сочной траве, сел напротив, скрестив ноги, уперся ладонями в колени:

– С чего бы начать? Пожалуй, надо издали…

Чародей растерянно заморгал, зевнул и, к моему невероятному удивлению, завалился на спину.

– Что происходит? – Приподнявшись, я посмотрела на сладко спящего парня.

– Мармадюк привык дурочкам головы морочить, – сообщил незнакомый тенорок. – Расслабился в вышних сферах. Феи, между нами, особым умом не отличаются. Адель? Ты меня слышишь? Рукав ему закатай.

Свободной от обережной дули рукой я обнажила мужское запястье. Браслет блестел на солнце, на гладкой пластине виднелось круглое личико, не человеческое, а как будто нарисованная ребенком рожица, глазки-кружочки посмотрели на меня, ротик зашевелился:

– Болтун, к услугам прекрасной панны. Тьфу на тебя!

Это я засунула кончик указательного пальца в ротовое отверстие артефакта.

– Простите. То есть извини, – исправилась я, решив браслету все-таки не «выкать». – Ты можешь говорить?

– Эти болваны из канцелярии решили, что могут лишить меня, высший артефакт… Впрочем, – Болтун вздохнул, – слышать меня пока можешь только ты и то, когда мой хозяин спит. К счастью, погрузить Мармадюка в сон для меня не представляет никакого труда.

– Погоди, – я тряхнула головой, – хозяин?

Браслет хихикнул:

– Ты разве не догадалась?

Вспомнив утешительную болтовню медоточивых камней: «Сам чародей его надел, сам…», я недоверчиво переспросила:

– Мармадюк надел на себя артефакт подчинения и его активировал?

– Конечно!

– И теперь он твой хозяин?

– Когда бодрствует, конечно. Но сейчас, как видишь, я сам по себе. И мне очень хочется с тобой поболтать.

– Зачем?

– Ты, кажется, тоже умом не блещешь. Больше не с кем, только с тобой.

– Я не об этом спросила. Зачем Мармадюку это преставление понадобилось? Он ведь, получается, тебя в любой момент снять может? И вообще, как это произошло? Откуда чародей знал, что ты именно поцелуем активируешься? И…

– Не части, – перебил Болтун, – раскудахталась. Знал, не знал… Мыслей я не читаю. Скорее не знал. Вспомни, он, прежде чем на тебя с поцелуями наброситься, бормотал себе под нос заклинание-привязку. Зачем? Решил, что, если кто-то его подталкивает цветочек волшебный зажевать, он этого делать не будет. Наверное.

– А поцелуй? – напомнила я.

– Послужил наградой за удачно проведенную комбинацию. То есть чародей так, наверное, думал. Я так мысленно хохотал, Адель, когда вы целовались! Ха-ха!

Я жарко покраснела:

– Мармадюк все о прошлом вспомнил? Он ведь, наверное, вчера немало пану Килеру рассказал?

– Все, не все… Мармадюк – хитрый пройдоха, многое я бы отдал, чтоб мысли его прочесть. А фахана… да, развлек беседой, когда понял, что тот его в свою магическую лабораторию пускать не собирается. Такие, знаешь ли, подробности о житье-бытье с вышними феями изложил, что крысиный принц чуть в обморок не брякнулся. Фахан, Аделька! Чтоб ты себе знала, эту породу вообще мало что смутить может. Рассказать?

– Обойдусь.

Мой отказ услышан не был. Подробности. Да гори они огнем, если честно. Интересно, Болтун с нашими медоточивыми камнями в родстве не состоит? Они такие истории тоже обожают. Фу, гадость.

– И что теперь делать? – перебила я, как только удалось вставить слово.

– Помочь этому ненормальному силы свои вернуть и в каннибализме не замараться. – Браслет выпустил из глазок стебельки, как улиточные рожки, и ткнул ими в мою сторону. – Каннибализм – это такое извращение, когда существа других существ своего вида поедают. Вы с Мармадюком – оба люди, поэтому так называется. Если, например, ты Караколю достанешься, тогда…

– В вышних сферах человекоедение процветает?

– Ну это же фигурально, твоя сущность превратиться в прекрасный цветок… Погоди, погоди… Адель по прозвищу Моравянка, что-то мне аура твоя подозрительна… – Один из стебельков молниеносно удлинился, уколол меня в палец, спрятался внутрь пластины браслета. Вскрикнула я после, рассматривая запекшуюся корочку на месте ранки.

– Прижег, сразу прижег, – успокоил Болтун, – кровь для анализа понадобилась. Да, сам могу. Что, значит, невозможно? Высший артефакт, знаешь ли, это не рядовой лессер, а… Любопытненько… Что ты там Мармадюку наговорила? Волшебный эдельвейс темной королевы?

– И лотос, – призналась я. – Цветка было два, кажется. Матушка покойная так говорила.

– Понятно, – стебельки, их стало много, изобразили праздничный салют. – Знаешь, Адель, цветочных дев в этом мире, кроме тебя, еще парочка найдется, может, с десяток даже, но ни одну из них обе наши королевы одновременно не одарили. Хотя это тоже фигура речи. Не думаю, что Нобу и Алистер хоть какое-то дело есть до человеческих дел, или… Значит, так. Нам нужно как можно быстрее выяснить, кто и зачем нашему Мармадюку такой вкусный кусочек под нос положил. Рот закрой. Да, нам. Тебе тоже. Что значит – ни при чем? Случайно такими подарками людей не одаривают. Брось. Наврала тебе матушка покойница, не для здоровья. Ладно. Уберу стебельки, раз они тебя раздражают, лицо даже скрыть могу. Не надо?

Я давно потеряла нить разговора. Ладно, разберемся. У нас ведь дел других и нет вовсе. Кушать только хочется. Опять.

Я сказала, что хочу возвращаться домой, выслушала подробную инструкцию и, не дожидаясь пробуждения Марека, поднялась с травы и зашагала в направлении города.

Разберемся. Вместе? Ну, пожалуй. Только по отдельности. Про болтовню с Болтуном я чародею пока рассказывать не буду. Потому что осторожность нужна, всегда нужна. И если подумать, меня обмануть пытались, использовать. Как-то вовсе на искреннее отношение не похоже. Вот и я схитрю.

Значит, вчера Марек попытался в какую-то магическую лабораторию проникнуть, за тем в палаты ехать и согласился. Лаборатория… В ней Караколь, наверное, с вышними сферами общается. Не пустил. Я бы тоже не пустила. Ой, да кого я обманываю?

– Адель, подожди! – растерянный донельзя Марек догнал меня уже на дороге. – Что случилось?

– А я знаю? – изобразила я натуральное удивление. – Сидели с тобой, беседовали, тут ты зевать начал и уснул.

Марек посмотрел на солнце, потер глаза:

– Надолго? И ты меня разбудить даже не попыталась?

Я развела руками:

– Как добрая хозяйка, панна Моравянка позволила своему прилежному работнику отдохнуть.

– Мы, кажется, недоговорили?

– А я передумала, воспоминания твои мне особо не интересны.

Марек не обиделся, зато возжелал крошечный такой поцелуй, оплату за откровенность. Ну и что, что непроявленную. Он готов был, награды достоин. Я сообщила, что, во-первых, никаких поцелуев никому не обещала, а во-вторых, нечего ко мне при людях лезть, в городе уже, стыд какой.

– Доброго денечка, пан Рышард!

Горожанин нам поклонился, выдул в знойный воздух колечко вонючего дыма. Марек задержался возле рышардового крыльца, чтоб перекинуться парой слов.

В трактире на стойке меня ждал конверт, Гося с Петриком внимательно наблюдали, как я ломаю нарядную сургучную печать, достаю сложенный вдвое листочек.

– Чего там, панна Моравянка?

– Приглашение от бургомистра. Завтра в его хоромах торжественный ужин для гостей.

– Завтра?

Вбежавший в залу Марек успел услышать последнюю фразу, выхватил у меня листок, прочел:

– А почему я о приеме ничего не знаю?

– Может, тебя не пригласили? – предположила я невинно, забрала послание и пошла к себе, рассказать теткам. – Работайте, лентяи. Вон за тем столиком пан уже битый час в пустую кружку смотрит.

Гося захлопотала, я продолжала раздавать указания с лестницы:

– Петрик, как освободишься, сходи в лавку к пани Надельн, забери у нее отрез шелка, который я в прошлом месяце заказывала, и канитель к нему. Она знает. Перед моей дверью оставишь. Орыся, Зеня, тряпками у притолок пройдитесь, паутина скоро до пола свисать будет, не трактир, а таинственная пещера, только скелетов в цепях не хватает.

Скелет у меня как раз был, правда, без цепей.

– Что еще? Ах да, Марек, тебе наверх подниматься запрещено.

Гося сдавленно хихикнула, впрочем, немногочисленные посетители от нее в веселье не отстали. Пан, которому она успела поднести полную кружку, даже пиво расплескал. Ну да, слухи уже по городу распространились. Моравянка чародею отставку дала, за малые, так сказать, ночные старания. Он теперь у бургомистра спит. Несчастная моя репутация, ничего от нее не осталось.

Марек, пробормотав возражения, ринулся за мной, но я взбежала по ступеням и захлопнула дверь покоев перед его носом.

– Адичка? – удивились тетки.

Я рухнула на постель и все им рассказала.

Родственницы ахали недоверчиво, переглядывались, когда я закончила, Рузя тихонько проговорила:

– Получается, чародею ничто не мешало на Адичку артефакт нацепить.

От такой перспективы я заледенела:

– Ему, может, в голову такого не пришло.

– Большая ошибка, Адичка, соперника недооценивать. Всё ему пришло, в этой чернявой башке одновременно сотни вариантов развития событий выстраиваются. И такой там точно был. Он умный, этот Мармадюк, поверь. Когда ему кажется, что на него никто не смотрит, в его глазах такая древняя мудрость читается, такая усталость…

Рузя у нас известный романтик, чего не рассмотрит – допридумает. Но в этот раз я ей поверила, потому что и сама что-то такое замечала.

– И что мне теперь делать?

Гражина исчезла, опять возникла в комнате:

– Стоит перед дверью, молчит, глаза грустные, без древней мудрости.

– Знаешь что, Адичка, – сказала Рузя, – самое время деву в беде изобразить. Поплачь, вроде обиделась, пусть прощения попросит. Прости.

– И от себя не прогоняй, – поддержала ее Гражина, – когда заснет, ты с артефактом поболтать сможешь.

– Так, а на что обидеться? За то, что Марек меня в спальне запер, мы рассчитались. – Я достала из кармашка сверток.

– Заберу, – решила Рузя. – Зелье одно попробовать давно собиралась… На что? Чем нелепее причина, тем охотнее мужчина в нее поверит.

Она посмотрела на Гражину, та басовито хохотнула:

– Только сразу не прощай, не положено. Пусть вину искупит чем-нибудь. Рузька, что там у вас, кокоток легкомысленных, в заводе, цветы, драгоценности?

Маленькая тетка на «кокотку» привычно обиделась, родственницы стали ругаться. Я поискала в себе причину обиды, кажется, нашла – крайне нелепая, подойдет, – на цыпочках миновала гардеробную, приблизилась к двери покоев, прислушалась:

– Марек, ты там?

– Страдаю, – сообщил чародей после паузы, – сердце ноет.

– У меня тоже, от обиды.

– На меня? За что?

Не ответив, я всхлипнула.

– Аделька, – голос стал чуть громче, наверное, парень наклонился к замочной скважине, – скажи, чем я могу вину загладить, я все сделаю.

– Не зна-аю, – по щекам действительно потекли слезы, – зачем ты вчера целоваться ко мне полез? Сам говорил, что противно, а сам…

– Не говорил я такого! – почти крикнул Марек. – Ты, Аделька, что-то додумала и в это поверила.

Я разрыдалась:

– Обозвал меня чудовищем, смертью, обещал, что больше ни разу…

Испуганно охнув, я придержала ходящую ходуном дверь, Марек навалился на нее снаружи.

– Адель, любовь моя, судьба моя, прости, прости…

Шмыгнув напоследок носом, я вытерла ладошками слезы и деловито проговорила:

– Две песни на ардерском языке и один долгий спарринг.

Меня попросили уточнить.

– Чего непонятного? Именно это я и хочу в качестве извинительного подарка. Нет, это не эвфемизм, под спаррингом я именно тренировку в виду имела. А песни… ну мало ли какие у девиц нелепые желания могут быть.

Мармадюк пообещал все исполнить. Тетки быстро попрятались и не видели, как я открываю дверь, как ворвавшийся в покои чародей заключает меня в объятия и поцелуями осушает мои слезы. Стыд, Моравянка, какой стыд! Ни один мужик по-нормальному тобою не соблазнится, браслетами волшебными приходится к себе привязывать? Злыдня могла бы мне такие мысли нашептывать. Только приблуд рядом не было, ни одной. Потому что Марек рядом, вот почему.

– Есть хочу, – пожаловалась я, – а спускаться вниз – нет.

– Ты устала, милая, очень устала. – Марек повел меня в спальню. – Приляг, отдохни…

Ни капельки я не устала, прекрасно выспалась, а до камней священных прогуляться – невелика работа, но легла на постель, позволила чародею себя укутать. Капризная панна Моравянка, слабенькая, беспомощная. Приятная какая роль.

– В библиотеке спрячусь, – сказала Рузя, когда Марек побежал на кухню за обедом, – тихонечко над зельем своим поработаю.

– Чудесная мысль. – Я зевнула, поправила на груди покрывало. – Тетечка Рузечка, там скоро Петрик ткань нарядную принесет. Успеете до завтра что-нибудь из нее пошить? Прилично чтоб и без особых декольте, ну, солидная трактирщица средних лет, без кокетства и прочих глупостей. Пан Килер на торжественный прием меня пригласил, долго там гостить не собираюсь. Отмечусь для приличия, и все. Олеся еще навещу, если панна секретарша позволит.

Рузечка достала из-под савана растрепанный блокнотик с набросками, полистала:

– Три складки от пояса, юбка в пол, ворот высокий, канитель пущу асимметрично, чтоб внимания к груди не привлекать. Шелк хоть купила?

– Да, коричневый, – кивнула я, – а на отделку – бронзу, такую с прозеленью, под старину. Может, вдовью вуаль приколоть?

– Чтоб румяным личиком не красоваться? – тетка вздохнула. – Эх, Адичка, будь моя воля…

Про ее волю мы с Гражиной прекрасно все знали. Алое воздушное платье, многослойное, как распустившиийся цветок розы, обнаженные плечи в пене кружев, алмазные росинки на лепестках, золотые туфельки с тонкими алыми каблучками. Рузя исполнила этот эскиз в цвете почти десять лет назад. Сейчас показать не успела: Марек возвращался, тетке пришлось спешно скрываться в библиотеке. Гражина осталась, только стала прозрачной.

Парень поставил на столик у кровати поднос:

– Пани Марта желает хозяйке скорейшего выздоровления и передает ей свежий бульон для укрепления сил.

Для укрепления также требовалось кормить меня с ложечки. Будь я привычной Моравянкой, не преминула бы возмутиться, но была я Моравянкой капризной, слабенькой, послушной сильному доброму мужчине, поэтому ела вкуснейший бульон и пирог с угрем, позволяла промокнуть губы салфеточкой, морщилась от горячего, просила сначала на ложку подуть, хихикала оттого, как забавно Марек исполняет приказы.

Неужели любовь именно такая? Один любит, другой позволяет вокруг себя хлопотать? Не особо справедливо. Приятно? Пожалуй, но ненадолго. Завтра меня это все начнет раздражать, ложка с миской полетят в угол или в чернявую голову, а спальня будет оглашена моими воплями.

На десерт у меня был яблочный штрудель с сахарной посыпкой и кружка горячего глювайна, такой у нас варят только зимой или для больных.

– Ты меня опять напоить хочешь? – вдохнула я аромат пряностей, меда и вина.

Чернющие глаза наполнила скорбь:

– Беспочвенные и обидные подозрения, Аделька. От огромной своей любви дювалийское на ваши дикарские компоты трачу.

Отхлебнув, я передала глювайн страдальцу:

– Попробуй, жадина, я больше не хочу, на штрудель даже не рассчитывай, не поделюсь, хотя за волшебницу пани Марту… – Отщипнув кусочек, я засунула его в улыбающийся рот чародея. – Заслужил. Скажи, пища богов?

Десерт мы поделили примерно поровну, хихикали над пятнышками сахарной пудры на носах и щеках, поили друг друга из кружки. Марек спросил меня об отце.

– Не знаю, никто не знает. Маменька… Нет, это не то, о чем ты подумал, болван! Мутти приличной женщиной была! И очень, очень одинокой. Она хотела ребенка, так хотела, что однажды у нее появилась я.

– Что значит «появилась»?

– Так бывает, когда Берегиня о чем-то просит у вышних сфер, о чем-то действительно важном, эту просьбу обязательно исполняют. Мораве нужна была наследница, кто-то, кто сможет после нее берегиней стать. Маменьке отдали меня. Волшебные фаты принесли…

– Куда? – перебил Мармадюк, подавшись вперед. – В Лимбург? В этот трактир?

– Разумеется, нет. Просьбы не так работают. Нужно на священную гору подняться к тому самому озеру, через которое в наш мир феи выходят. Маменька туда паломничество совершила, как положено, искренне помолилась. И две прекрасные девы появились из озера с колыбелькой на руках. Сказали ей, как меня зовут, и предупредили, что младенец не простой, его пришлось росой с волшебного цветка напоить, иначе ребенок бы не выжил. Вот и все.

– Что значит «все»? Имена фей? Откуда они тебя взяли? Морава твоих настоящих родителей искать не пыталась?

– Имен своих волшебные панны не сообщили. – Я пожала плечами. – Откуда? Мутти решила, что меня в жертву темнейшей королеве в одном из горных поселений принесли. Там, знаешь, до сих пор такой культ Нобу процветает. Поэтому она и семью мою искать не стала.

– А ты сама не пробовала?

– Зачем? – хихикнула я. – Да и времени у меня на поиски не было. Берегиня постоянно на посту или после дежурств отсыпается. Мне тринадцать исполнилось, когда мама заболела и слегла, пришлось и трактир на себя взять.

– Неужели твоя мутти, – последнее слово парень почти выплюнул, – не видела, что ты совсем на тарифку не похожа?

– Мужчинам, наверное, неизвестно, что у всех младенцев после рождения голубые глаза, и появляются они на свет без волос? Когда пушок на моей голове потемнел и глаза стали карими, матушка уже настолько меня любила, что никому бы не отдала. Да и, сам подумай, что бы простые люди делали с ребенком с моими особенностями? Матушка, по крайней мере, могла меня от лессеров защитить.

– Золотой сковородкой и хрустальным ящиком, – пробормотал чародей. – Как Морава этот гроб с гор приволокла?

– Волшебные панны артефакты эти сами сюда прислали. Когда матушка домой вернулась, ящик стоял на чердаке, на крышке, прижатая золотой сковородкой, лежала записка, что оба предмета помогут цветочному созданию выжить, чтобы свое предназначение исполнить.

– А что за предназначение? Записка сохранилась?

На оба эти вопроса ответов у меня не было. Про послание можно было потом теток спросить, они ведь одновременно с артефактами в Лимбурге появились. Но в эту тему мне сейчас углубляться не хотелось. И без того расслабилась, болтаю с чародеем как с приятелем. Осторожность, Адель, прояви осторожность. Он тебе не друг, а хитрый интриган, ведущий свою игру. Ты тоже играешь.

– В сон клонит, – фальшиво зевнула я, – а ночью надо будет по улицам пройтись, чтоб приблуды не множились.

– Вместе пойдем, – решил Мармадюк, – пока отдыхай.

– Хороший какой хлопец, – сказала Гражина, вылетая из темного угла спальни, – хоть к ране прикладывай.

– Тетечка все время здесь находилась?

– Приглядывала, – согласился почти прозрачный сгусток тумана, – собиралась, если что, Рузьку на помощь звать.

– Не бойтесь, – широкая улыбка должна была маскировать то, насколько мне сейчас гадостно, – пока браслет на Мармадюке, он абсолютно безвреден.

– А ведь парень тебе нравится, деточка. – Рузя, шагнувшая через порог, не спрашивала, утверждала. – Очень нравится.

– И это ужасно. – Откинувшись на подушках, я натянула одеяло на голову, потому продолжала говорить приглушенно. – Моравянке нравится мужчина, который к ней ничего, кроме гастрономического интереса, не испытывает.

Костлявые пальчики погладили мою макушку сквозь ткань:

– Отчего же, чародей любит.

– Из-за браслета, и поэтому мне еще противнее.

– Хлопец, Петрик который, от портнихи сверток уже доставил, под дверью с той стороны лежит. – Донесся в мое укрытие бас Гражины.

– Не вставай, Адичка, – костяной стук отдалялся от кровати, – сама возьму.

– Отдыхай, деточка, мы с Рузькой в библиотеке посидим, там сейчас ножницы будут, иголки… Поспи…

Через некоторое время хлопнула дверь покоев, щелкнул замок, съехала в пазах и вернулась на место панель в гардеробной. Еще чуть-чуть подождав, я откинула с головы покрывало, бесшумно всхлипнула и вытерла ладонями мокрое от слез лицо. Как больно! Невыносимо просто. Если именно такова плата за жизнь, ну ее, такую жизнь, к фаханам. Сегодня же после патрулирования предложу Мармадюку браслет снять и моей цветочной плоти отведать. Только пусть пообещает потом теток не обижать. Да, о них расскажу. И Медоточие… Возьму клятву, что чародей с камнями что-нибудь сделает. И… приятного аппетита. Что сделает? То есть что он вообще может сделать? Передник по-женски повязать и мною притвориться? Так дух Медоточия не поверит. Он невинную панну хочет, а не болтливого мага. Нет, потерплю. До окончания праздника побуду любимой Мареком Аделькой, а когда ворота в фаханову бездну закроются, тогда и отдамся. То есть ну не в этом смысле отдамся, а в кулинарном… А берегиней кто после того, как я в чертоги пана нашего Спящего отойду, станет? Не годится. Значит, сначала мне дочь нужна. Мармадюк согласится потерпеть? Ой, для детей еще муж понадобится, влюбленный маг за другого не отпустит. Сам отцом стать согласится? Или, по старинке, у фейского озера ребеночка попросить? Хорошая мысль. Госе можно трактир подарить, Петрик пусть на ней женится, дочку тетки как нужно воспитают…

Нет, Аделька, ты совсем умом тронулась. Родного ребенка сиротой ради какого-то постороннего мужика оставлять. Драгоценную… Малгожатку. Да, ее именно так звать будут, Малька, Малечка, Малюся… Каким бы именем доченьку панны феи не наградили…

Я заснула и проспала до самого заката.