Глава 7 · Фаханова ловушка
Я стояла перед зеркалом, поправляя подол моего приличного парадного платья. Мармадюк заглянул в комнату, хлопнул в ладоши:
– Прекрасно ровно настолько, чтобы я здесь не мучился ревностью.
Вчера мы с ним пришли к соглашению: я отправляюсь на прием к бургомистру, он остается в трактире за хозяина. Беспроигрышный вариант с хозяйским статусом и в этот раз не подвел, Марек с радостью согласился. Мы вместе прогулялись по ночному Лимбургу, развеяли парочку приблуд и даже не спорили, кто где ночует. За целый день я так отоспалась, что согласилась разделить с магом свою кровать. Действительно разделить, на две половинки, волшебной золотой сковородкой. Марек еще потешался, что Спящий, если верить легендам, когда был еще человеком, использовал в подобных целях меч. С какой именно из своих жен, в легендах не уточнялось. Может, меча было тоже два. Я думала, Марек заснет первым, и я поболтаю с его артефактом. Отоспалась же, как было уже сказано. Ошиблась.
Сначала, когда мы оказались по обе стороны от разделяющей сковородки, со мною беседовали на самые горячие темы, не кулинарные.
– Адель, – шептал чародей, – когда ты наконец сдашься, я поцелую тебя всю, от макушки до кончиков пальцев на ногах, не пропуская ни кусочка твоего белого сладкого тела…
Не знаю, на что Мармадюк рассчитывал, мне от слов «сладкое» и «тело» в одном предложении было так страшно, что зубы стучали. А там же еще «кусочки» фигурировали!
– Расскажи, – перевела я тему, – о тех феях, с которыми ты на волшебной горе жил.
Ну вот кто меня за язык тянул? Плохая тема и Болтуном уже развитая чуть больше чем полностью.
– Ты совсем не ревнуешь, милая? – Марек мечтательно улыбнулся. – И ты абсолютно права, ни одна из фат не сравнится с моей Аделькой, и ничто, что у нас с ними происходило, даже не приблизится к тому, что будет с драгоценной Моравянкой. Она будет…
– Феи, – перебила я мужские грезы. – Как их звали?
– Асмодия и Флоризея.
– Красивые имена, – поддержала я беседу по обыкновению всех трактирщиков и отпихнула сковородкой придвинувшегося Марека. – И что же, эти панны были красноволосы и красноглазы?
– Что? – переспросил он, потирая место ушиба. – Ах, нет, это фаты, что по нашему миру бродят, придерживаются во внешности классических традиций. Мои подружки были благородными дамами, обитательницами вышних сфер, фрейлинами самих королев. Асмодия служила, то есть, наверное, все еще служит, темнейшей Нобу, а Флоризея – наперсница светлейшей Алистер. Поэтому… Флоризея – очень статная светлокожая блондинка с голубыми как зимний лед глазами, у нее тонкий носик, большой рот, точеные черты лица и…
Марек посмотрел на мою грудь, я прикрылась сковородкой:
– А как выглядит Асмодия?
Мармадюка позабавили то ли воспоминания, то ли мой пугливый жест.
– Точно так же, милая, только в других цветах. Волосы как ночь, глаза как фиолетовые драгоценности. Знаешь, мне раньше не приходило в голову, но панны эти… Ну, как будто двух одинаковых фарфоровых куколок мастер просто решил по-разному раскрасить. И, – чародей мне подмигнул, – не знаю, как ты, смешная пейзанка, воображаешь себе наши развлечения…
– Ты им пел? – перебила я, уже собираясь огреть нахала по голове сковородкой.
– Точно! – Мармадюк вскочил с кровати, прошел сквозь туманную тетку Гражину (совсем родственница осторожность потеряла, еще чуть-чуть, и ее заметят), порылся в сундуке и достал мандолину. – Я должен своей любимой две ардерских песни. Пусть первая будет колыбельной.
Он плюхнулся обратно на постель, подложил под спину подушку.
– Да будет тебе известно, милая, что ардерский называют языком любви.
– А скасгардийский – войны, тарифский – торговли, малихабарский – мудрости, – фыркнула я, отпуская сковородку, – доманский тоже как-нибудь называют. Все уже поняли, что ты ардерец. Пой!
Длинные смуглые пальцы нежно коснулись струн, в полутьме я видела, что голова тетки Рузи высунулась из-за двери, Гражина парила под потолком огромной кляксой, колышась в такт мелодии. Мармадюк запел, гортанно, нездешне… Колыбельная оказалась нескончаемой, куплет за куплетом, припев, проигрыш, может, я вполне это допускала, чародей исполнял песню по кругу. Очень скоро веки мои налились тяжестью, спина расслабилась, затылок уютно вжался в подушку, и я бесславно заснула.
Утром тетки отчитались, что покушений на мою честь не воспоследовало, а браслет с ними говорить не пожелал или не смог. Марек мотался по трактирным делам, оказываясь одновременно в десятке мест, но успел забежать на кухню, где мы Госей завтракали, чтобы проверить, с какой стороны у меня завязан передник. Мальчишка!
После обеда Моравянка с «женишком» прогулялась за городскую стену. Честные жители предавались полуденной неге, поэтому мало кто увидел и удивился, что трактирщица одета в мужской костюм. На просеке мне отдали часть долга, выступив спарринг-партнером в тренировке. Я долг не засчитала:
– Пан пришлый дерется вполсилы, наверное, боится получить сдачи.
Марек хохотал, потирал ушибы:
– Не могу, Аделька, действительно не могу. Умом понимаю, что тебя бревном не перешибешь, Берегиню драчливую, а сердце не позволяет боль причинять. Ну хочешь… Не знаю… Тебе же просто какой-то мальчик для битья нужен?
– Петрика не предлагать, – надула я обиженно губы.
В них меня и чмокнули, пообещав прекрасного мальчика для моего полного удовлетворения найти. Да, да, сильного, как медведь, и беспринципного, чтобы с панной подрался, и не чародея, чтоб по-честному все было. Когда? Как только, так сразу.
– Люблю, – шептал чародей, – больше жизни… Мармадель, ты ведь абсолютно ни в чем не виновата, я сам браслет подчинения на себя надел, сам… Не знал, какое это невыразимое счастье…
Он признался в обмане!
Невинный, в общем-то, поцелуй перетек во второй, слишком долгий и страстный. Я ощущала, как свободная от корсета грудь трется о ткань сорочки, пока моей, тихонько стонала, вскрикнула, когда мужская ладонь скользнула по телу под одеждой. Совсем Моравянка разгорячилась, самое время все вчерашние фантазии воплотить. Кровь? Что кровь? Этот мужчина сможет с любым лессером справиться. Да, Мармадюк уверен. Он любит и хочет, и знает, что я тоже хочу…
Я не хотела. Получится, что я как те две… кокотки волшебные с человеком поступлю. Как бы Марек не хорохорился, и мне и ему ясно, что панны-феи его зачаровали и воспользовались. Так же, как сейчас собиралась, то есть, наоборот, не собиралась поступить я.
– Послушай, – сказала я отстранившись, – послушай, если после того, как ты с себя этот проклятый браслет снимешь… если… и тогда захочешь… Без любви, без обещаний, без обязательств…
Дышала я прерывисто, тяжело, пальцы дрожали на стянутом вороте сорочки.
– Клянусь, Мармадюк, если ты захочешь, Мармадель по прозвищу Моравянка станет твоей.
И все, больше ничего говорить я не могла, отвернулась, побрела к пастушьим воротам, чувствуя в затылке холодок, то ли от взгляда чародея, то ли оттого, что клятва моя была настоящей.
Марек меня не догонял, следовал шагах в десяти и ни разу не попытался разделяющее нас расстояние уменьшить. А я не оглядывалась. Ну, может, раз или два. Ровно чтобы увидеть, что плетется понуро.
Все-таки ты, Адель, дурочка. Он же захочет, непременно захочет. Какой нормальный мужик от «без любви, без обязательств» откажется? А ты останешься одна, до последнего вздоха вспоминать…
«И ладно, – подумала я, отодвигая плечом замершего на пороге пана Руфуса, – клятва есть клятва».
Смешной доманец попытался схватить меня за руку, болтал «аморе».
– Ни словечка вашего, вельможный пан, не понять, – широко улыбаясь, я показала себе через плечо. – К этому вон хлопцу с «аморами» приставайте, он оценит.
Вошла в пустой трактирный зал, взбежала по лестнице. Марек задерживался снаружи, видно, оценивал рулады гостя. И тоже ладно… У меня визит к бургомистру вечером, лучше, чем терзаться, посплю, сил наберусь.
– А вот любопытно, – пробормотала я, завалившись в постель, – отчего вы меня другим наречиям не обучили?
– Морава не велела, – ответила Гражина. – Да и необходимости особой не было: ты, Адичка, за двадцать три года ни разу за пределами Тарифа не бывала. А если фолиант какой заграничный перевести, так мы с Рузей к услугам. Амор, говоришь? Это любовь по-домански, пан Руфус воспылал. Но ты и без толмача это поняла.
Потом тетка спросила, как наша тренировка с чародеем прошла и почему Марек к нам не поднимается. Я притворилась, что задремала, потому что отвечать не хотелось, и скоро действительно погрузилась в неглубокий беспокойный сон. Сквозь него я слышала, как открылась дверь, негромкие шаги, скрип половиц, шепот Гражины:
– Прячься, Рузька.
– Опять кошмар? – Прохладная ладонь скользит по моей скуле, ключицам, страшные картины отступают, я успокаиваюсь. – Мармадель… Какое редкое имя.
Матрас прогнулся, как будто рядом со мной еще кто-то прилег, талию обхватили чужие руки.
– И снова здравствуйте, – раздалось на уровне моего живота. – Магия засыпает, просыпаются честные горожане. Ну же, прекрасная трактирщица!
Опустив взгляд, я улыбнулась рожице Болтуна:
– Рада слышать. Идите сюда, тетечки.
Родственницы вдвоем нависли над кроватью, Марек уютно посапывал на подушке, уткнувшись носом в мои волосы.
– Привидения, – обрадовался браслет, – неупокоенные призраки, опекунши, так сказать. Что ж вы, опекунши, деточку свою так скверно воспитали? Ни гордости женской, ни осторожности. Знаете, что она Мармадюку сегодня пообещала?
– Ты слышишь его, Адичка? – пробасила Гражина. – Мне только видно, как ротик нарисованный шевелится.
Рузя тоже слова артефакта не слышала. Славно как. А то я уже собиралась Марека расталкивать. Не хватало, чтобы меня его побрякушка перед родственницами позорила. Что, Болтун, съел?
С ехидной улыбочкой я проговорила:
– Высший артефакт Болтун выражает безмерное удовольствие от встречи с моими опекуншами.
– Мы тоже, – тетки синхронно присели в реверансах, Рузя прищелкнула костями, Гражина посинела, – безмерно…
– Врушка, – сказал браслет, – и дурочка. Ты понимаешь, что именно чародею пообещала? Ты ведь девица, Моравянка, поэтому будет кровь…
Я недоуменно поморщилась. К чему он вообще ведет? Какая еще кровь?
– В двадцать три года ты таких вещей не знаешь? – веселился Болтун.
– О чем он, Адичка? Почему ты побледнела?
Кое-как сформулировав вопрос, я зажмурилась от обрушившейся на меня информации. Тетки зашептали одновременно в оба уха, костяшки Рузи сомкнулись на локте, чтобы я не дергалась. Что значит у собачек с кошечками такого нет? Только у людей? То есть у девушек? Только в первый раз? А раньше почему не рассказали? К слову не пришлось? А если бы я, не дай Спящий, с тем же господином Килером…
Рузечка испуганно ахнула, ей этого и в голову не приходило. И Гражине тоже.
Высший артефакт так хохотал, что я стала опасаться, что он ненароком разбудит своего носителя.
– За сотни лет таких забавных дурочек не встречал! Вот умора! Мармадель по прозвищу Моравянка… – Болтун посерьезнел. – Совпадение? Не думаю. Во-первых, совпадений не бывает, а во-вторых… Ну-ка, спроси своих страшных родственниц…
Внимательно выслушав указания, я проговорила вслух:
– Артефакт интересуется, кто именно из волшебных панн был моей феей, дарующей имена, и не она ли в трактир сковородку с хрустальным ящиком доставила.
Тетки не знали. В послежизни они сразу оказались на трактирном чердаке, себя почти не осознавали, поняли, что происходит, только когда я их заметила. Мутти им про фей особо ничего не рассказывала, записку, которая к артефактам прилагалась, Морава незадолго перед смертью в камине сожгла. Вещи? Те, что при Адичке в колыбельке были? Тоже спалила. Да, тогда же. Почему? Не хотела, чтоб доченька расстраивалась и от пустых мечтаний. Пеленка какая-то, погремушка. Деревянная, да, дотла.
Рузя по швейной привычке припомнила, что ткань у пеленки была дорогая, и что ей теперь кажется – со срезанной окантовкой. То есть она вполне допускала, что там вензеля какие-то могли быть. А Гражина, не желая отставать от сестры, сообщила, что уничтожение младенческих вещей по времени с визитом в Лимбург бродячего миннезингера совпало.
– Разумеется, ты, Адичка, этого не помнишь. Водяницы тогда из реки полезли, ты день и ночь по щиколотки в воде скакала. Певец этот попросил разрешения публику развлечь, а после к хозяйке поднялся.
– Не миннезингер он был даже, пришлый. Менестрель, вот кто, – поправила Рузя, – доремарская, хвастался, песенная школа.
– Ну поиграл на ротте своей, то есть на мандолине, баллады жалостливые исполнил. Морава плакала, а как ушел, попросила тогдашнюю работницу ей помочь с одра сползти, ну и пожгла в камине вещицы младенческие.
– Что за баллады? – спросили мы с Болтуном, я, разумеется, вслух.
Тетки завели в два голоса. Заунывную невнятицу не понимала только я, Болтун хихикал как от щекотки, и даже подпел куплет. Пришлось уточнять:
– И о чем речь?
– Грустнейшая история о предначертанной, но так и не случившейся любви, – пояснил браслет. – Он и она, с парными, заметь, именами… Неужели ты их не разбираешь?
Гнусавый трескучий ардерский, как будто страдаешь от соплей, набрав полный рот речной гальки. Где тут разобрать? Хотя…
– Мармадель и Мармадюк, – фыркнула я, – и от этой чуши матушка опечалилась?
Гражина тяжко вздохнула:
– В последнем куплете что-то вроде предсказания было. Что-де судьба не любит, когда ею пренебрегают, и мстит.
Болтун повторил последние строчки песни и перешел на тарифский:
– Не имел чести с твоей мутти быть знакомым, но думаю, ей всего-навсего не хотелось, чтоб Берегиня славного Лимбурга, наплевав на обязанности, своим прошлым интересоваться стала.
– У тебя нет никакого права про матушку гадости говорить! – щелкнула я по браслету. – Понял?
Тетки немедленно уточнили, какие именно гадости. Я повторила.
– Каково?
Родственницы промолчали, но переглянулись с отвратительной многозначительностью.
– Это клевета! – Соскользнув с кровати, я стала мерить шагами комнату. – И бред!
– Если считать, что Морава поверила песенной байке, действительно бред, – согласился Болтун. – И остался у нас, Мармадель, только один вариант, мой. Не мельтеши. Правда, даже такая горькая, лучше приятной лжи.
– Да пошел ты…
Не закончив фразы, я выбежала из спальни, пронеслась в ванную, захлопнула с грохотом дверь, открыла до упора краны с водой и стала срывать с себя одежду.
– В бездну, к фаханам, на ту сторону мира, пусть тебя водяницы до смерти защекочут, пусть стригои изжуют, пусть твои вышние сферы отдадут тебя в переплавку, в пыль измельчат…
Нырнув в ванну, я задержала дыхание.
Это правда, и мутти действительно заботилась о городе больше, чем обо мне.
Сев ровно, я вдохнула горячий влажный воздух.
«Морава настоящей берегиней была, мы так и должны поступать. Перед ее смертью я поклялась, что дело продолжу, Лимбург без защиты не оставлю. Сегодня, правда, Мареку в другом клялась, идиотка сластолюбивая… А все дурная кровь. Я ведь, если подумать и все, о чем сегодня узнала, сложить, самая настоящая ардерка. Тамошние люди очень страстям телесным подвержены, недаром их гнусавое наречие языком любви назвали. Нет, нет, я не такая. Мы, тарифки, женщины порядочные. Себя чародею пообещала? Так обещать – не значит дать… Не мои слова. Откуда только знаю? На девиз похожи…»
Власть наревевшись, я подремала в остывающей воде, выбралась из ванны, неторопливо высушила волосы. Сколько там уже натикало? Наверное, к бургомистру собираться пора.
В спальне перед ростовым манекеном, одетым в старушечье, хотя и нарядное платье, меня ждали тетки. За окном сумерки перетекали в настоящую ночь. Чародей покои уже покинул, наверняка удивляясь своим внезапным приступам сонливости.
Меня облачили, пригласили к зеркалу в гардеробной, чтобы причесаться. Тетки молчали, видимо, не желая расстраивать. Ну они-то должны понимать, что у мутти других вариантов с дочуркой не было? Они все о нас знают.
Рузя разбрызгала над моей строгой прической немного духов, потянула носом, юркнула вниз поправить подол. Очень вовремя: в комнату заглянул Марек, и тетка успела спрятаться за вешалкой.
– Прекрасно ровно настолько, чтобы я здесь не мучился ревностью.
– Повторяетесь, пан чародей.
Я рассмотрела свое отражение. Цвет мне не шел, от асимметрично нашитой канители вся фигура казалась грузной и несколько скособоченной. Стянутые в жгут на затылке волосы открывали широкий лоб, привлекали все внимание к густым бровям. Припудренные губы выглядели бескровными. Чудесно. Даже драгоценный пан Килер вряд ли покусится на такое страшилище. И духи правильные, пожилые: ладан и сырость. То есть, наверное, ладан и свежесть, но пахнут сыростью. Что ж, Моравянка, можно идти. Панна Ясна должна была мне бургомистров экипаж прислать. Внизу приглашения бисерным почерком секретарши было об этом написано. До торжества оставалось больше часа, и я надеялась, что подруга позволит мне это время провести с Олесем.
Настроение было почти великолепным, я попрощалась с тетками, позволила Мареку проводить меня вниз. Гости, которых в трактире было привычно много, сразу стали над ним подшучивать. Он балагурил, что да, только в этом наряде может любимую женушку в чужой дом отпустить. Ну, хорошо, пока не женушку, но дело за этим не станет. Ага, никуда от него Моравянка теперь не денется, даром, что ли, золотой браслет подарила? Он? Тоже подарил. Нет, не пояс целомудрия, который под платьем не видно, а пану Рышарду явно к супруге возвращаться пора.
Подначки казались мне необидными, я даже хихикала. Вот бы и дальше так было: полный трактир народа, веселье, дружелюбный хозяин, расторопные работники.
Ливрейный лакей, сидящий у крайнего столика, встал и поклонился, когда мы к нему приблизились. Публика шумела, требуя прощального поцелуя. Мармадюк взглянул на мои напудренные губы:
– Вельможное панство, знаю другой способ вас развлечь. В отсутствие нашего миннезингера… пана Шпильмана, чтоб вы знали, за огромные деньги наняли услаждать бургомистровых гостей… сегодня…
Марек подтолкнул меня к выходу, сам направился к стойке, где Петрик уже доставал мандолину.
– Сегодня я исполню…
Вопли Марека и гомон толпы отсекла закрывшаяся дверь трактира. Я проследовала к экипажу. Великолепное почти настроение пропало как утренний туман. Не то чтобы мне очень хотелось сейчас поцелуев, совсем не хотелось, но равнодушие, с которым меня в гости отправили, не могло не расстраивать.
«В платье все дело, – решила я, – даже волшебно влюбленный от него ужаснется», и запретила себе дальше думать о чародее. Вот вернусь после полуночи, переоденусь, попрошу вторую извинительную песню спеть, сорочку на плече приспущу, посмотрим тогда, кто из нас больше в другом заинтересован.
В приглашении меня на прием ничего необычного я не усматривала. Хозяйка единственного приличного трактира – персона не рядовая, меня и предыдущий наш бургомистр приглашал, и матушку мою регулярно. Накоротке с власть предержащими мы никогда не были, но в палаты были вхожи. Экипаж медленно вполз на холм, лошади пошли резвее. За окошком виднелись пустынная дорога и очертания раскинувшегося внизу Лимбурга. Красивый у нас город, правда, сейчас не видно особо, но нарядный, чистенький. Справные хозяева заботились о черепичных крышах, соревновались друг с другом в оригинальности флюгеров, и улицы у нас ухоженные, и дворы, в палисадниках у крылечек почти круглый год что-то цветет и зеленеет. Днем с этого холма чудесный вид открывается.
Странно, почему на дороге только мой экипаж? Прочие приглашенные горожане успели уже прибыть? Да нет, не похоже. И перед хоромами, когда я вышла из кареты, кроме панны Ясны никого не было. Лакей, помогавший мне спуститься, запрыгнул на козлы, экипаж немедленно тронулся, сворачивая во внутренний двор. Мы с секретаршей обменялись приветствиями, она скептично осмотрела мой наряд:
– Фантазия твоей портнихи превосходит…
Слов у девушки не нашлось, она скривилась и покачала головой.
– Нет, нет, – отвечала она на мои расспросы, – сегодня прием только для гостей его высочества. Милорд пригласил для развлечения музыкантов, но больше никого из посторонних не будет. Аристократы, Адель. Цвет Тарифа и даже, представь себе, некоторые представители Авалона. Вышняя канцелярия такую персону прислала… Ты? – Ясна хихикнула. – Скажем так, пригласить сегодня тебя было моей личной идеей. Господин не возражал. Олесь? Малыш прелестен! Идем, Моравянка!
Миновав парадный вход, мы углубились в переплетение коридоров и коридорчиков, поднялись на второй этаж, пересекли анфиладу гостиных. Здесь было безлюдно и тихо, торжественный ужин, как мне пояснила девушка, накрывали в одной из парадных зал, мы спустимся к гостям уже после начала и смешаемся с толпой. Нет, нет, пан бургомистр не будет возражать.
Наконец, толкнув белоснежную лакированную дверь, секретарша пригласила меня в детскую. Олесь уже ходил! Мальчик выглядел очаровательным пятилетним сорванцом, в голубом шелковом костюмчике, с золотистыми локонами и прекрасными глазами цвета весенней травы. Он подбежал поздороваться, боднул меня в бок, заливисто рассмеялся.
– Растет как на дрожжах, – похвасталась Ясна, – господин считает, что через несколько дней мы услышим от нашего проказника первое слово.
Олесь немножко поласкался, но быстро потерял к нам интерес, вернулся к сидящей в кресле кормилице. Пани Футтер, женщина выдающихся форм и вялого темперамента, едва ответила на мое «добрый вечер» и растянула на груди блузку. Мальчик устроился на ее коленях и стал есть. Я отвела взгляд. Олесь выглядел слишком взрослым для такого питания, от этого сцена показалась мне слегка непристойной.
Детская была великолепно обставленной и раз в шесть больше той каморки в трактире, где я собиралась поселить своего найденыша. Сваленные у стен игрушки поражали воображение обилием и дороговизной: кукольные домики, отряд заводных солдатиков, щелкунчики, плюшевые медведи, фарфоровые балерины в невесомых пачках, деревянные мечи, щиты, копья, лошадки-качалки, лошадки-каталки, лошадки-распотрошенные валялки. Впрочем, большинство игрушек носили следы варварского к ним отношения.
– Резвый шалун, – пояснила секретарша. – Сама увидишь.
Пока Олесь подкреплялся – а процесс, судя по всему, грозил затянуться, – Ясна пригласила меня в оконный альков, где нас ждал круглый столик с удобными креслицами, сервированный легкими закусками и вином. От вина я отказалась, хозяйка позвонила в колокольчик, велела слуге принести воды. Юноша в ливрее опасливо покосился на кормилицу с ребенком и отправился исполнять поручение. Олесь не только с игрушками безобразничает? Но Ясна на поведение слуги внимания не обратила, предложила мне попробовать кремовое воздушное пирожное. Я откусила и положила лакомство на краешек фарфоровой тарелки. Излишне сладко, да и перед ужином перебивать аппетит не хотелось. Мы поболтали, я рассказала, что дела в трактире обстоят прекрасно, в том числе и заботами Марека, заверила Ясну, что наш с ней договор о празднике Медоточия остается в силе. Говорить приходилось экивоками, потому что при кормилице. Секретарша улыбалась, но выглядела немножко рассеянной, как будто теоретическое замужество ее больше не интересовало. Странно… Это ее присутствие вышних персон от личных дел отвлекает?
Олесь закончил подкрепляться, спрыгнул с коленей пани Футтер. Женщина облегченно вздохнула, откинула голову и, кажется, задремала. Мальчик подошел к нам, Ясна потянулась к нему, чтоб приласкать, но сорванец стал вырываться, стол пошатнулся, графин с рубиново-алым вином упал, щедро заливая содержимым скатерть и мое платье.
– Псячья дрянь! – Вскочив, я безуспешно пыталась стряхнуть быстро впитывающуюся жидкость.
Секретарша бросилась ко мне с салфеткой, олененок звонко захохотал:
– Псячья дрянь! Псячья дрянь!
Да уж, вряд ли панна Ясна будет кому-то хвастаться первыми словами своего подопечного.
– Пустое, – попыталась я успокоить расстроенную девушку, – на коричневом пятна не будут заметны. Олесь, прекрати!
Мальчишка, бормоча так понравившееся ему ругательство, засовывал в рот одно пирожное за другим. Проснувшаяся кормилица потащила ребенка к себе, я отпихивала руки секретарши, слуга, вошедший в детскую с кувшином, испуганно наблюдал с порога вакханалию.
Шелк платья неприятно лип к телу, поэтому, когда Ясна перестала суетиться, я без возражений перешла в ее покои, чтоб умыться. В ванной около детской пани Футтер сражалась с вымазавшимся мальчишкой, покои секретарши находились чуть дальше по коридору. Квадратная спальня с узкой кроваткой, туалетный столик у окна, букетик фиалок в вазе, за ширмой – гардеробная ниша и таз для омовений. Более чем скромно. Настенное зеркальце отразило мое лицо в потеках размазанной пудры.
– Ужасно, – решила хозяйка, – раздевайся, Адель, своими силами мы пятен на шелке не выведем.
Она позвонила в колокольчик, в спальню вошла пара молоденьких горничных, так быстро, будто ждали за дверью.
– Помогите разоблачиться панне трактирщице, – скомандовала Ясна, – и чтоб за полчаса ее платье было приведено в идеальный порядок.
Во рту у меня все еще был неприятный сладковатый привкус крема, поэтому, выскользнув из коричневых шелков, я подошла к туалетному столику, на который поставила захваченный в детской кувшин. Вода была холодной, кроме прозрачных осколков льда в ней плавали какие-то листики и дольки кислых лимонов. Довольно освежающе. Горничные унесли платье, Ясна сокрушенно пожала плечами:
– Прости, Моравянка, дети всегда доставляют море хлопот. – Она посмотрела на мою нижнюю сорочку и слабо улыбнулась: – Хотя, если быть честной, в белье ты выглядишь гораздо привлекательнее, чем в своем странном наряде.
– Надеюсь, кроме нас с тобой, этой привлекательности никто не оценит, – хихикнула я, убирая с губ прилипший листок.
– Да уж… – Ясна присела на пуфик около туалетного столика и повела рукой, приглашая меня сесть на ее кровать. – Пани Футтер мы твоим неглиже тоже шокировать не будем. И Олеся… Правда же, малыш прелестен?
– Если не считать того, что буквально олицетворяет хаос и разрушение… – Я плюхнулась на кровать, нагнулась, чтоб поставить кувшин у ног и, сделав это, решила не разгибаться, прилегла щекой на твердую подушку. – Красавчик, эти локоны и зеленые глаза… Как быстро он растет… Знаешь, а я ведь, кажется, знаю, как будет выглядеть взрослый Олесь. Я видела…
Язык почему-то заплетался, но я во всех подробностях поведала секретарше о первой встрече с волшебным оленем, то есть голым мужчиной в плаще из оленьей шкуры, то есть не в плаще, а… Узкое личико девушки покачивалось перед моим затуманенным взором. Она кивала, но, кажется, не мне. Ливрейный лакей, вдруг оказавшийся в комнате, показал секретарше фарфоровую тарелку с пирожным, Ясна кивнула на кувшин. Чьи-то руки приподняли мои щиколотки, помогая удобнее устроиться на кровати. Вытянувшись во весь рост, я рассматривала разрисованный цветами потолок. Хозяйка этой спальни любит цветы и разбирается в травах. Куда она подмешала дурманящее зелье? Наверняка начинила им пирожное, поэтому крем показался мне неприятным. Да, в пирожном, недаром секретарша так испугалась, когда Олесь набросился на лакомства. Но неужели от крошечного кусочка меня могло так развезти? Значит, отрава была и в воде, кувшин которой я так легкомысленно выхлебала.
Девушка присела рядом со мной, тихонько зашептала на ухо:
– Не бойся, Моравянка, мы не причиним тебе зла. Помнишь, я говорила, что сегодняшний прием только для своих? Он еще более узкий, чем ты можешь себе представить. Гости-люди насладятся прекрасным ужином и музыкой, а для существ волшебных подготовлено особое развлечение. Для него нам нужна цветочная дева и влюбленный в нее маг.
Скосив глаза, я рассмотрела туманный силуэт секретарши и вполне четкую приблуду, свернувшуюся калачиком на ее голове. Злыдня пульсировала, питаясь чистейшими эманациями зависти и злобного торжества. Что за ерунда? В доме, полном чародеев? Ясна хихикнула:
– Я сказала «цветочная дева»? Нет, Моравянка, ты нам для представления не понадобишься, хватит твоего нелепого платья, чтоб другая изобразила предмет волшебной страсти Мармадюка. Хочешь возразить, что он распознает подмену по запаху? А вот и нет! Мне удалось создать духи, точь-в-точь повторяющие твой волшебный аромат…
Эти слова заставили меня дернуться, и вовсе не от мыслей о несчастном Мареке. Я вдруг вспомнила, как тетечка Рузя разбрызгивала над моей головой другие духи. Тогда я не обратила внимания, что родственница принюхивалась. Она быстро перестала, присела, чтоб поправить подол платья, но…
Мой жалобный стон был воспринят секретаршей превратно:
– Твой драгоценный чародей сегодня будет целовать другую!
Мне было ровным счетом на это наплевать. Тетка Рузя! Первый признак того, что неупокоеный дух превращается в духа злобного – то, что он начинает различать запахи. Именно на этом я подловила покойного Ласло, зловещего спутника златорогого оленя. Тетечка! Как же так?
Панна Ясна, решив, что достаточно надо мной покуражилась, поднялась с кровати и ушла. У порога злыдня, уже разросшаяся до ее размеров, выбросила к потолку щупальце маслянистого тумана. Там, где оно коснулось штукатурки, набухло пятно. Дверь закрылась, на меня сверху спланировала новая приблуда. Эта питалась страхом. Примитивный слабенький лессер, будь со мной сковородка… Меня окутал холодок подступившего страха. Я неподвижна, не могу пошевелиться, даже сковородка сейчас не поможет. Скоро весть о том, что Берегиня беспомощна, разнесется по округе, сотни злыдней набьются в эту спальню. Время шло, приблуда на моей груди раздулась как пиявка, ей было вкусно и безопасно. Вот ведь…
– Псячья дрянь! – закончил мою мысленную фразу звонкий мальчишеский голос.
Олесь быстро ко мне протопал, наклонив по-оленьи головку, боднулся, из локонов торчали вполне реальные золотые рожки. Злыдня лопнула, брызнув во все стороны маслянистыми сгустками.
Мальчик расхохотался.
– Вот ты где, деточка.
Пани Футтер появилась как раз вовремя, озорник, видимо, успевший проголодаться, с гастрономическим интересом ощупывал мою грудь.
– Фу, – сказала кормилица, хлопнув мальчишку по рукам.
Тот ее обозвал, женщина повторила шлепок уже ему по рту:
– Немедленно извинись.
К моему невероятному удивлению, Олесь послушался, сложил ладошки, поклонился.
– То-то же. – Пани Футтер накрыла меня одеялом. – И веди себя потише, иначе, ты знаешь, пан Килер отдаст тебя той фате, что гостит у нас.
Жестами мальчик показал, что ему этого совсем не хочется, показал на меня, потом на свои рожки, возбужденно залопотал. Женщина умилилась:
– Ты ж мой защитник! Конечно, я понимаю. – Она с кряхтением наклонилась. Подняла с пола кувшин, понюхала содержимое. – Дурман, нашу Моравянку хозяйка опоила. Не наше дело, да…
Кормилица поставила кувшин на столик:
– Панна Ясна думает, мы с тобой ничего не понимаем, пусть бы и дальше так было. Только очень мне не нравится, что наши хозяева Моравянку против ее воли опоили… Да, милый, даже если мне после этого на дверь укажут… Чего?.. Ну ты и без того почти взрослый. День-два, и мои услуги тебе без надобности. Ну и что, что вкусно? Не положено, чтоб здоровые хлопцы титьку сосали!
Пани Футтер послушала детский лепет, вздохнула и, склонившись над постелью, похлопала меня по плечу:
– Обожди, Моравянка, дитенка угощу напоследок.
Женщина села на пуфик у туалетного столика, мальчик устроился на ее коленях, приник к огромной груди, аппетитно зачавкал, поверх золотистой головки кормилица мне подмигнула:
– А хорошо бы этого постреленка в Лимбурге оставить. Видала, как он рожками управляется? Морава покойная, до того как сковородкой разжилась, тоже все больше колола. Помнишь, кинжал у нее был специальный?
Я помнила, Берегиню с ним похоронили, меня, наверное, со сковородкой в чертоги пана Спящего отправят. По щеке скатилась горячая слезинка. Не от моей будущей смерти, а от тоски по мутти.
Пани Футтер гладила Олеся по голове, пухлые пальцы задерживались на острых рожках. Два золотых кинжала, оружие всегда при хозяине. Из мальчика может получиться прекрасная Берегиня, то есть Обережник. Ну и что, что слова такого пока нет? Значит, будет. Если промыслом Спящего это волшебное создание в наш мир отправили, Олесь добро должен творить.
Руки кормилицы опустились, она шлепнула мальчишку по попке:
– Хватит с тебя, проказник. Лечи нашу панну Моравянку и меня проводи.
Олесь спрыгнул на пол, вытер рукавом атласной курточки рот, потом взобрался на кровать. Я ощутила на себе тяжесть детского тельца, мальчик долго не думал, наклонил голову и резко ткнул рожками мне в живот. От удара я охнула и схватила Олеся за плечи.
– Ну вот и славно. – Женщина поднялась с пуфика, поправила блузку. – И мне уходить, пожалуй, пора.
– Спасибо. – Я чмокнула олененка в макушку как раз между золотыми рожками и обратилась к кормилице: – Вы в свой дом теперь вернетесь?
Олесь вырвался, подбежал к ней, обнял массивные бедра и громко заплакал:
– Мама, мамочка…
Я всхлипнула, пани Футтер тоже, но улыбаясь сквозь слезы:
– То-то же… Мама, а не псячья дрянь.
Мальчик отодвинулся, подбежал к кровати, схватил меня за руку, отпустил, посеменил обратно, лепеча невнятицу.
– Говорит, некуда мне идти, – сообщила женщина. – Нет, дом есть, только в доме…
Сквозь рыдания пани Футтер рассказала, что вдова, что стала ею, когда ее ребенок уже под сердцем был, что и тут…
Ужасная, просто ужасная история. Она потеряла ребенка, но молоко пришло, бесполезное уже и никому ненужное. Нет, пригодилось. Ни одна кормилица в нашем городе волшебного найденыша кормить не желала, и пани Футтер решила, что пусть хоть так… И рожки еще эти… И не хотела ничего к Олесю испытывать, а все равно… Сынок… И Олесь… Да, именно так своего назвать хотела…
Я обнимала широкие вздрагивающие плечи женщины:
– Ничего, ничего, мы что-нибудь придумаем. Хотите у меня в трактире пока пожить? Недельку или две. Там шумно, суетливо, пани это отвлечет. Олесь?
Мы посмотрели на притихшего малыша. Кормилице ребенка не отдадут. Похищение? Нет, пан бургомистр при содействии своих вышних сфер настигнет беглецов в два счета. Закон на его стороне будет. Закон? А кстати, очень интересно: по какому такому праву его секретарша трактирщиц вольного Лимбурга дурманом опаивает? А?
– Мы что-нибудь придумаем, – повторила я уже уверенно. – Идемте, пани Футер, со мной. В трактире как раз премилая комнатка свободна. Завтра праздник, уйма влиятельных персон на него соберется. И мы с вами перед ними потребуем…
– Любопытно было бы на это посмотреть!
Панна Ясна, стоящая в распахнутых дверях, была одета в великолепное черное с золотом платье. За ее спиной я рассмотрела уйму народа, стражников в форме, несколько горничных, мужчину с нелепой высокой прической.
– Этих под замок, – секретарша указала на ребенка с кормилицей. – А ты, Моравянка…
Девушка показала мне зажатый в ладони флакончик:
– Попробуешь драться, это зелье немедленно будет распылено.
Я попятилась к окну, беспомощно наблюдая, как стражники выводят в коридор пани Футтер и Олеся:
– Распылишь, дальше что?
– Здесь, – Ясна тряхнула рукой, – сильный яд, каждый, кто его вдохнет, немедленно отправится в чертоги Спящего. Каждый, разумеется, кроме меня. Потому что… Ты хитра, Моравянка, но я хитрее и заранее, на такой вот случай, приняла противоядие.
Оглядев набившуюся в спальню публику, я решила, что никого здесь мне ни капельки не жалко, особенно этого с дамской прической. Любопытно, а какой высоты притолоки в посмертных чертогах? Пан за них макушкой цепляться не будет? Ладно, жалко. И этих всех, и себя, молодую. И обидно, что Ясна с нами за компанию не удалится.
– Чего тебе надо, псячья дрянь? – спросила я почти любезно.
– Будь моя воля, – секретарша посторонилась, и двое слуг внесли в комнату огромную медную ванну, – ты бы до конца этого мира здесь осталась. Но господин желает с тобой, пейзанкой грязной, момент своего триумфа разделить. Ты сейчас, Адель, абсолютно покорно позволишь себя в приличный вид привести и пойдешь к нему.
– К кому, к виду или к триумфу? – в голос расхохоталась я. – Что-то крысам тарифское наречие трудно дается. Никак не разберу…
Секретарша взвизгнула, попыталась заехать мне в живот кулаком, я без труда увернулась, поставила подножку, дернула мерзавку за волосы, наподдала носком башмака по костлявому заду:
– Тварь, подлая предательница. Думаешь, твои вышние защитники тебя от меня уберегут?
Пришлось отвлечься на стражников, крепкие какие мужики. И латы такие… звонкие… Упс!
Горничные с визгом жались к стенам, пан с башней на голове юркнул под кровать и теперь барахтался под ее обломками, прическа, оказавшаяся вообще париком, весело перекатывалась под ногами дерущихся, как мяч в спортивной игре.
Бум! Бамц! Шмяк!
– Прощенья просим! Кузнец поможет, расклепает обратно… Ага… И здесь… Ребра быстро зарастают. Нос? Так пан и да этого не особым красавцем был… Извините…
Чем скасгардийский бой хорош – он и для ограниченных помещений прекрасно приспособлен. Куча-мала, там удар, тут щипок, а клинком замахнуться места нет.
– Да, вельможный, бросайте, вам причиндалы этой рукой держать надо. То-то же! А прикройся сразу, не валялся бы сейчас с визгами на полу!
Придерживая на груди ошметки сорочки, я вывалилась в коридор, дверь закрывать не стала, времени не было. Так, направо. Флакончик секретарши в драке не разбился, или она мне наврала. Не важно… Домой. Там родные стены защитят. Кормилица? Потом. Мне нужна сковородка. Марек? Ну и чем я ему помогу беззащитная?
На бегу неплохо думалось, быстро так, ясно. Предположим, если бы не Рузечка, вздумавшая именно в этот момент превращаться в злобного духа, я бы осталась. Но тетка…
Налетев на какую-то преграду, я упала и кубарем скатилась по лестнице на первый этаж к мужским, обутым в кожаные туфли с пряжками, ногам.
– Что произошло? – пан Килер поднял меня с пола. – Адель, как вы неловки.
Нижняя сорочка осталась где-то на ступеньках, поэтому перед Карлом я стояла по пояс голой: башмаки, чулки, кружевные панталончики, все что выше – а-ля натюрель, если говорить по-ардерски.
Обрадоваться успехам в изучении языков не получалось, но и стыда не было. Караколь – фахан пожилой, голых женщин за столетия навидался, может, вообще без кожи лицезрел. Медоточивые камни и такие картинки мне показывали, про фаханов и снятия кож. Ладонями я энергично поворошила волосы, чтоб вытряхнуть последние шпильки и, расправив плечи, уставилась в серые с алыми искорками глаза:
– Объяснитесь, вельможный пан, по какому праву…
– Милорд, – завопила со второго этажа секретарша. Обернувшись на звук, я с удовлетворением отметила, что мерзавка выглядит изрядно потрепанной. – Мой лорд, признаюсь в непростительном обмане: вместо того чтоб уговорить Моравянку одолжить ее платье, я опоила Адель и бесчувственную раздела!
Бургомистр сокрушенно покачал головой и протянул мне свой кафтан, оставшись в черном, расшитом серебром камзоле, красиво контрастирующим с белоснежными рукавами сорочки.
– Ты будешь наказана, Ясна!
– Приму даже смерть!
Приобняв мои плечи поверх кафтана, фахан забормотал:
– Простите, Адель, эта глупышка заверила меня, что вы согласились принять участие в розыгрыше, я даже вообразить не мог, что против вас применяется насилие. Идемте, дорогая, вам нужно одеться.
Из объятий я вырвалась:
– Никаких розыгрышей, Карл, я их не одобряю, сколько бы неприятностей в прошлом не причинил вам Мармадюк, глумиться над потерявшим память чародеем низко. Впрочем, вряд ли моя скромная особа может помешать вашему наслаждению местью. Но и свидетелем ее я быть не собираюсь, мне нужно немедленно возвращаться в трактир.
Фахан хищно оскалился:
– В драгоценный трактир к драгоценным гостям? Или Адельку больше волнует спокойствие парочки неупокоеных призраков, с которыми она делит кров? Ах, моя дорогая, неужели вы не понимаете, каким грехом это является? Берегиня славного Лимбурга якшается с призраками!
Моя попытка оправдаться звучала жалко:
– Они не виноваты, мы с матушкой хотели им помочь в чертоги Спящего уйти, но не смогли убрать причину, которая теток, то есть… призраков в этом мире держит.
– В таком случае вы должны, нет, обязаны были развеять потусторонние сущности.
Должны. А то, что после развеивания души не получали возможности снова переродиться, дело десятое. То есть формально Карл сейчас был абсолютно прав. Таков закон. Только кому нужны законы, если они несправедливые. Два несчастных создания не нашли покоя в смерти по какой-то причине. Неужели им нельзя дать шанс ее найти? Тетки всегда со мной, и при первых признаках… Псячья дрянь! Признак-то я сегодня и прохлопала!
– Не тревожьтесь, Адель, – покровительственно сообщил фахан, – ваша оплошность уже исправлена. Моим людям, оснащенным необходимыми артефактами, было приказано развоплотить все потусторонние сущности в «Золотой сковородке». Сейчас, я думаю, отряд уже на обратном пути.
– Какой же ты мерзкий червяк!
Мой горестный вопль, должный разнестись на многие мили вокруг, оказался едва слышным.
– Сама подумай, – сказал фахан жестко, – разве могу я, такой замечательный и светоносный, взять в жены преступницу? Теперь ты чиста, призраки развеяны, в канцелярию я сообщу, что о них ты не имела никакого понятия. Чиста…
Карл расхохотался, у него это как раз получилось с эхом:
– Ясна! Доставь платье в мои покои!
Секретарша выглянула из-за перил:
– А куафер? Он слегка… покалечен.
– Дай ему денег и отошли прочь. Прекрасные кудри моей Адели не нуждаются в его услугах. Платье, девочка, и туфельки, достойные обнимать эти драгоценные ножки!
Одна из упомянутых ножек как раз сейчас собиралась заехать в пах его высочества. Но фаханы – это вам не примитивные лессеры, Караколь щелкнул пальцами и забросил мое безвольное тело себе на плечо.
– На чем я остановился? – Он шагал, я подпрыгивала. – О чистоте. Какое счастье, что ты чиста, Адель. Сейчас не о призраках, о них забыли. Я ведь подозревал мою Моравянку в еще больших грехах. Мы с Ясной решили, что ты притворилась неспособной снять браслет с Мармадюка, и думали так, пока не узнали… Ты не замечала, что в трактире за последние дни появилось больше пауков? Нет? Значит, мои волшебные шпионы прекрасно исполнили работу. Благодаря им я слышал все, что происходило в «Золотой сковородке», каждое словечко. Исключая, пожалуй, только произносимые твоей Гражиной. Теперь я знаю все: о том, что проклятый потаскун сам нацепил Болтуна, что последний вовсе не так нем, как мне обещали… Кстати, его я тоже не слышал.
Кажется, на меня вместе с чарами неподвижности набросили и что-то для молчания, потому что ответить я не могла.
Не то чтобы у меня нечто толковое для ответной реплики образовалось, ругательства в основном, но все равно обидно.