Глава 8 · Бал у принца Караколя
Спальня у бургомистра, а доставили меня именно в нее, была обставлена с королевской роскошью. Позолоченная огромная кровать на постаменте, застеленная черным бельем, мраморный камин и неприличное количество зеркал. Даже потолок оказался зеркальный, я немного полюбовалась отражением своей распластанной на постели фигуры и скосила глаза в сторону. Караколь смущенно потупился:
– Адель, поверь, тебе не стоит опасаться…
В комнату заглянул ливрейный лакей, и хозяин быстро укрыл меня до подбородка тяжелым золоченым покрывалом. За лакеем показалась вереница слуг, они внесли ростовый манекен с алым бальным платьем, молоденькая горничная торжественно, как драгоценность, показала фахану пару туфелек на атласной подушечке. Ясна, она тоже вошла, вполголоса отдавала распоряжения. Секретарша успела сменить наряд, теперь она была в ужасном коричневом платье, которое, видит Спящий, ей шло еще меньше, чем раньше мне.
Вела себя мерзавка как ни в чем не бывало, как будто страшных угроз ее господина не было вовсе. Где-то невдалеке зажурчала вода, моих ноздрей коснулся аромат нездешних благовоний. Мне готовят ванну? Пан Килер собирается меня собственноручно купать?
Но обошлось. Фахан сел в кресло у камина, его сгорбленную фигуру скрыла от меня трехстворчатая ширма, как и все в спальне, золоченая. Если бы его высочество вздумал запрокинуть голову к потолку, он, разумеется, без усилий смог наблюдать, как парочка горничных споро, в четыре руки обтирают абсолютно голую меня смоченными в горячей ароматной воде тряпицами. Но он не стал, я-то как раз за этим следила неотрывно. Меня обмыли, как покойницу, облачили в шелковое нижнее белье, горничных за ширмой оказалось уже четверо, они осторожно приподнимали мое неподвижное тело, поправляли ткань, не обменявшись при этом ни единым звуком. Я видела верхушки их крахмальных чепчиков и макушку секретарши, та стояла у края ширмы, наблюдая за процессом.
Алое белье, алые чулки, алые туфельки с тонкими золотыми каблучками, алое платье, пена кружев, точь-в-точь как на эскизе моей драгоценной Рузечки. Простите меня, тетечки, простите, что вас не уберегла. Одна из девушек осторожно промокнула мои слезы, другая расчесала волосы. Я смотрела наверх. Дорогая фарфоровая кукла, дожидающаяся в кровати свою хозяйку.
Горничные, закончив работу, отошли, Ясна их отослала и велела лакеям убрать ширму.
– Адель готова предстать перед гостями, милорд.
Голос секретарши был полон не злорадного торжества, а грусти и даже, пожалуй, смущения. Я отвлеклась от самолюбования. Девушка плакала, стараясь при этом, чтобы господин не заметил ее слез. Ревнует, но без злобы, обреченно. Экие ардерские барышни тюти, сама соперницу нарядила, да любая тарифка это алое великолепие в лоскуты бы разодрала и еще мне волосы повыдергала, благо я сдачи дать не смогу. А эта… Тьфу!
– Прекрасно, девочка, – решил фахан, мельком взглянув на меня, – ты знаешь, что делать дальше.
Слуги удалились, унося ширму, таз и мои лохмотья. Одна из горничных задержалась, подала секретарше плотную кружевную вуаль.
– Да, господин, – сказала Ясна, набрасывая ткань себе на голову.
– Духи?
Девушка, как сомнамбула, достала из кармашка знакомый мне флакончик, открыла притертую крышечку и щедро оросила свою грудь и плечи. Духи? А мне наврала, что там страшный яд. Нет, хорошо, что не яд; а вот врать – плохо. Пахло цветами, не особо, к слову, приятно. Но фахан возбужденно раздул ноздри и даже… Ну, то есть он не шагнул к ароматной секретарше, но все его тело выразило порыв. Понимает Ясна в зельях, не отнять. Ну же, дурочка, сама приблизься, Караколь не устоит, набросится. И вот в этот самый момент – целуй! Ты же этого хочешь!
Но ардерские панны, как я уже заметила, тюти. Секретарша спрятала в карман закрытый флакончик и прикрыла вуалью лицо.
– Ступай, милая, – велел Карл охрипшим от страсти голосом, – мы с Аделью присоединимся к вам чуть позднее.
Ясна уходила как на казнь, медленно, печально. Мне хотелось кричать: «Куда, дурочка? Что значит «позднее»? А если он здесь сейчас… перевозбужденный твоими треклятыми духами…»
Дверь за секретаршей бесшумно закрылась, мы с фаханом остались наедине. Караколь немного постоял, зажмурившись, потом, быстрыми шагами пересек спальню, раздернул оконные гардины, толкнул створки, свежий ночной ветерок ворвался в комнату. Когда густой цветочный аромат развеялся, Карл вернулся к кровати.
– Адель, – проговорил он серьезно, – я сниму с тебя заклятие неподвижной немоты, но сначала выслушай. Ты добрая, пылкая девушка, скорее всего, сейчас ты размышляешь, как помочь Мармадюку…
Размышляла я вовсе не об этом. Тетки, мои несправедливо упокоенные тетки. Не упокоенные даже, развеянные без права последующих воплощений. Я думала только о них. Отомщу тебе, поганый демон, отомщу! Тебе тоже не жить!
– Понимаешь, милая… – Точно так же Карл называл свою помощницу, и, кажется, сейчас тоже заметил повтор, поэтому запнулся. – Любезная моя Адель, Мармадель… Знаешь, этому беспутному чародею когда-то нагадали, что женщина с таким именем – его судьба. Нет, наверное, не знаешь… Неважно. Мармадюк, он недостоин чувств, недостоин помощи или защиты. Когда я решил, что ты, Адель, подчинила себе чародея при помощи браслета…
Он все говорил, и, хотя я не хотела слушать, его слова все-таки достигали сознания. Оказывается, вышние сферы не дозволяют обычным людям вроде меня использовать верховные артефакты. Это наказуемо. Начальство фахана собиралось подвергнуть меня суду. То есть… Нет, до сих пор собирается. Потому что Караколь всей открывшейся ему правды вышней канцелярии не сообщил. Не успел. Врет, наверное, на потом новости придержал. Неважно. Важно другое: Мармадюк про грозящее мне наказание осведомлен прекрасно. И что? Чародей не сделал ни малейшей попытки свою любимую Моравянку оправдать.
– Он притворяется, Адель, всего лишь изображает любовь. Пытается морочить головы одновременно всем. Ты спросишь, зачем, каковы планы Мармадюка? На это я могу лишь пожать плечами и ответить: «Они чудовищны». Скорее всего, этот мерзавец хочет одним ударом вывести из игры меня и заполучить твое тело. Но мы ему этого не позволим.
План фахана заключался в следующем: разбить лживое сердце Мармадюка.
Так себе план. Вообще дурацкий. Если чародей притворяется, его сердце жалкими муками ревности не перешибить. Позвольте! Мы же с Мареком опыт проводили, он целую минуту смотрел на капельку моей крови и не попытался меня сожрать. Да и какая разница? Ты, урод Караколь, родственниц меня лишил! Какие еще альянсы? Сдохни, тварь!
– Если ты согласна, Адель, закрой глаза.
Я послушно опустила веки. Пусть заклятие снимет, а там…
В дверь тихонько постучали, хозяин меня покинул. Разговор велся вполголоса, я навострила ушки. Чего там? Нет, ни словечка не слышно. Караколь вернулся к кровати:
– Мне сообщили, что Мармадюк только сейчас проник в дом и смешался с гостями. Странно, что так поздно. Что ж, милая, наш ход. Ты выглядишь вполне спокойной, но знаешь, я, пожалуй, не стану полностью снимать заклятия. Немного подчинения, послушание…
Он забормотал не по-нашему, повел руками.
– Псячья дрянь! – проговорила я громко и села. – Что в трактире?
– Прости? – от ругательства фахан поморщился. – Трактир? Наверняка уже зачищен от призраков, этих «страшных сестер»…
– Откуда ты знаешь о моих кошмарах? – перебила я, примеряясь, как поудобнее вцепиться зубами в выступающий над воротником сорочки кадык.
– Ты кричишь во сне, – улыбнулся Караколь. – «Страшные сестры хотят моей смерти!»
– И ты решил, что я боюсь своих теток?
Замечательный, продуманный до мелочей бросок не получился, тело конвульсивно дернулось и чуть приподнялись алые ноги. Псячья дрянь!
– Они не были твоими родственницами, Адель. В будущем мы обязательно выясним, что за злобные твари десятилетиями питались твоей жизненной энергией, чтобы продлить свое посмертие. Не спорь, милая, иначе им не удавалось бы так долго находиться в мире людей. Позволь, я помогу тебе подняться. Вот так…
Он сдернул меня с постели, поставил, придерживая за талию на пол, отступил:
– Первый танец за мной?
Я привстала на носок, прокрутилась под его поднятой рукой. Послушная фарфоровая кукла.
– Ты оставил меня сиротой, Карл.
– Нет, милая, освободил. Ты поймешь это потом.
Говорили мы, исполняя одну за другой фигуры танца: шаг, поворот, поклон, смена рук. Фахан толкнул дверь спальни, и мы протанцевали в коридор. Лакеи жались к стенам, освобождая путь. Когда моих ушей достигла отдаленная музыка, Караколь остановился:
– Прости, не смог отказать себе в удовольствии.
Я дышала так тяжело, что грудь вздымалась в неприличном декольте.
– Сейчас, Адель, мы присоседимся к нашим гостям. – Фахан протянул руку и выудил из воздуха атласную алую маску. – Надеюсь, ты не будешь при них скандалить и разбрасываться просторечными тарифскими ругательствами. Иначе мне придется опять лишить тебя голоса. Развлекайся, насладись унижением своего обидчика. А завтра мы…
Завязок на маске не было, фахан просто прижал ее к моему лицу, и она прилипла, как глазурь на торте.
– Завтра Медоточие, – напомнила я.
– Оно пройдет по сценарию. Не бойся, я не заставлю тебя выбирать супруга. Планы изменились. Медовая королева будет принесена в жертву. Нет, нет, не нужно портить сюрприз, ты все поймешь уже в процессе. Ну же…
Сопротивляться было очень трудно, я обняла белоснежную мраморную колонну, мимо которой меня вели, и сцепила пальцы в замок:
– Сейчас!
Фахан поднажал заклинанием и остановился, когда мои суставы хрустнули, а я вскрикнула от боли.
– Завтра мы уничтожим медоточивый круг, – сдался Караколь, – ты изобразишь жертву, проклятый шут ринется тебя спасать, не из лучших побуждений, а только чтобы не потерять сладкого тела цветочной девы. Он будет истощен, но голод заставит его сражаться. Мармадюк закроет врата…
– Врата? – Я встряхнула кистями, план его высочества был мне понятен.
– Неважно.
Тело опять перестало слушаться, и я под руку с Карлом вошла в парадную залу первого этажа. Воспользовались мы не двустворчатой распахнутой дверью, из-за которой доносился шум празднества, а боковым тайным ходом, спрятанным за мраморной вазой. Вошли и немедленно смешались с толпой. Я с удивлением отметила, что музыкант всего один, мой трактирный пан Шпильман, и что он умудряется играть одновременно на десятке инструментов. Одной рукой миннезингер дергал струны огромной ротты, другой терзал мандолину, ноги его отбивали дробь в установленном на возвышении барабане, но это еще не все: к груди пана крепилась упряжь, из которой торчало несколько валторн. Какафония? Нисколько. Закрыв глаза, можно было представить, что в зале играет целый оркестр. Гости, те, которые не танцевали на открытом пространстве, сидели за составленными полукругом столами, официанты в ливреях двигались у стен. На наше с Карлом появление внимания никто не обратил. Фахан провел меня к центральному столу, отодвинул кресло, усадил, сел по левую руку. Справа от меня оказалась фея с серебряными волосами. Правда, ненадолго, ее почти сразу же пригласил танцевать какой-то пан. Он хотел со мной, но я отказалась. Почему? Потому что не собиралась давать фахану шанс сделать это от моего имени.
Мне было плохо, очень плохо. Рузя, Гражина… Даже о Медоточии не думалось. Отпляшу, уговорю, не в первый раз. Но как же я теперь без теток? Одна, совсем одна. Фаханово колдовство? Да плевать! Упокою мерзавца, сковородкой распотрошу. Марек? А что Марек? Вон он, развлекается, думает, его под клювастой птичьей маской не узнают? К слову, большинство гостей прятались под личинами. Это и понятно, нравы здесь царили слишком свободные. Танцующие пары сплетались в объятиях, кто-то уже целовался, а кое-кто делал это за гардинами, скрывавшими дюжину оконных проемов. Беспутники. Кого мне тут было жалко, так это пана Шпильмана, заколдовали мужика, наутро он и пошевелиться не сможет. Как бы ему отвращение к музицированию на всю оставшуюся жизнь не внушили. Где я такого миннезингера справного в трактир найду? Трактир. Тетки…
Намокшая от слез маска неприятно липла к лицу. Я провела по ней пальцами, посмотрела на руку в алых разводах. Это маска растворяется или я уже кровью плачу?
– Смотри, – сжал мое запястье Караколь, – начинается.
Из-за гардины появилась фигурка в нелепом коричневом платье. Ясна неторопливо двигалась сквозь толпу, белокурая фея повернула к ней голову, мраморный носик под полумаской хищно раздулся.
– Твой собственный запах, Адель, мы немножко приглушили, – сообщил фахан, не отрывая горящего взгляда от помощницы, – моя милая девочка, как прекрасно она разбирается в зельях. Небольшой невинный розыгрыш, вышние сферы не будут возражать. Леди начальница…
Его бормотание стало неразборчивым. «Милая девочка» уже вовсю отиралась около Мармадюка, оттесняя его партнершу, выдающихся форм даму в рыжем парике. Ну и чего они хотят достичь?
Я искоса посмотрела на Карла, тот подобрался в предвкушении. Псячья дрянь, я съем золотую сковородку, если это костистое лицо искажает не ревность.
Секретарша завладела вниманием чародея, он обхватил ее за плечи, покружил, что-то шепча, длинный нос зарылся в складках вуали. Бесстыдник!
– Сейчас, – сказала я сладко, – Мармадюк утащит Ясну в уединенное местечко.
– Нет. Ей было приказано при зрителях…
– Утащит. Целовать будет и не только. Я ему, представь, себя пообещала, если браслет снимет. Любопытно, от ядреного поддельного запаха возможно настолько голову потерять?
– Мармадюк, – хмыкнул фахан, – не рискнет снять с себя браслет, тогда артефактом сможет кто угодно другой воспользоваться.
В его тоне уверенности не ощущалось, я дробно и гаденько захихикала:
– Ты старенький, Караколь, уже не помнишь, как это – когда кровь кипит.
– Думаешь, твой Мармадюк – юный паж?
– Думаю, помоложе тебя. А если учитывать, что он памяти о прожитых годах лишился, так и вовсе щеночек. Горячий, бестолковый…
Ясна с чародеем скрылись за гардиной. Фахан пружинисто поднялся, меня не звал, но этого и не нужно было, я засеменила следом:
– Там что? Окно?
– Тайный ход, – бросил Караколь раздраженно.
Парчовое драпри скрывало арку, за которой зияла чернота. Шагнув в нее, я поморгала, чтобы глаза привыкли, рассмотрела удаляющийся мужской силуэт и бодро зашагала в другую сторону. Хорошенького понемножку, кто куда, а мы в трактир, за сковородкой, тем более что фаханово колдовство на нас, кажется, уже не действует. Коридоры сменялись коридорчиками, те иногда заканчивались тупиками или глухими без окон комнатами, я придерживалась правой стороны, рассудив, что рано или поздно куда-нибудь выйду. Снаружи найду лошадь, а там… Поворот, еще, я бродила уже довольно долго, звуки праздника отдалились и исчезли, поворот. Да кто так строит, псячья дрянь? Темно, тихо, того и гляди, злыдни набросятся. Хотя, наверное, они сейчас все вокруг ароматной Ясны клубятся. Что…
На что-то наткнувшись, я едва не упала, каблучки скользнули по паркету.
– Мар… – мурлыкнуло над ухом и мужские руки обхватили меня за талию, – …ма… дель…
Знакомые руки и губы, и горячий поцелуй.
– Как ты меня нашел? – спросила я, отдышавшись. – И где…
Мы продолжали, не говорить, нет, рты были заняты другим. Так вот для чего в бальных нарядах такие глубокие декольте! И тонкая ткань, сквозь которую ощущается каждый бугорок и изгиб тела. Юбки широкие, их так просто поднять, горячие жадные ладони на коже. Ах…
Мужчина отстранился, я разочарованно прошептала:
– Мармадюк?
– Мармадюк и Мармадель, – протянул он с неожиданной грустью, – моя фата, дарующая имена, говорила, что однажды Мармадель заставит меня… Впрочем…
Чародей хлопнул в ладоши, и темнота коридора исчезла, стайка светлячков зависла над нашими головами. Мужчина, стоящий рядом со мной, почти не походил на знакомого мне Марека, он казался старше; наверное, потому что его подвижное лицо сейчас было необычайно спокойным.
– Драгоценная Моравянка хотела спросить, где наши гостеприимные хозяева?
Холодный тон, черный лед в глазах.
– Выведи меня из этого треклятого дома! – велела я.
– Это будет непросто. А впрочем…
– Еще одно «впрочем», – показала я кулак, – получишь. Проводишь наружу, найдешь коня и ступай на все четыре стороны. Вышние сферы! Канцелярия! Чародеи! Провалитесь все к фаханам! И клятву свою я забираю, понял?
– Какую клятву? – Мармадюк, кажется, растерялся.
– Про то, что я тебе отдамся! Вот какую!
Гордо расправив плечи, я прошла вперед, светляки двинулись надо мной.
– Почему?
Вопрос остался без ответа. Почему? Да потому, болван ты эдакий, что иначе мне придется от тебя отказ получать, как только ты этот браслет снимешь! Фата, дарующая имена! Ну конечно!
С четверть часа мы шли по, казалось, бесконечным коридорам. Молчали.
– Где выход? – не выдержала я первой.
– Там же, где и вход. А вход там, где решил создатель лабиринта, наш рыжеволосый проказник Караколь.
Привычных ругательств пробормотать я не успела, голос фахана прозвучал одновременно отовсюду:
– Позвольте представить цветочную деву этого мира, Берегиню вольного города Лимбурга и мою…
Коридор исчез. Я стояла в большом зале, который покинула чуть больше часа назад, сотни глаз смотрели на меня сквозь прорези масок. Ясна, уже без вуали, переминалась за плечом Караколя. Он набирал в грудь воздух, чтоб закончить представление:
– Мою…
– Мою возлюбленную, – сообщили буднично у меня за спиной.
Отчего-то негромкий голос Мармадюка прозвучал гораздо отчетливее предыдущей тирады фахана. Два слова, тишина, наступившая после них, металлический щелчок. Я дернула рукой, на которой неожиданно оказался браслет, но больше пошевелиться не смогла.
– Прости, – шепнул чародей и быстро меня поцеловал.
Стало шумно, Караколь вопил: «Адель!» – кто-то поздравлял лорда Мармадюка, женский голосок глумливо интересовался, для чего тарифки скрывают лица под слоем краски, не от того ли, что боятся оскорбить взгляды почтенной публики своим уродством.
Чародей превратился в Марека-балагура, волшебным пассом снял с меня ужасную маску, рукой поправил локон, улыбнулся, пережидая восхищенные шепотки, и подмигнул белокурой фее:
– Продолжим веселье, дамы и господа! Музыка!
Он усадил меня в кресло у стола и увлек в танец какую-то даму.
– Не вздумай реветь, – сказал Болтун, – если меня слышишь, кивни, нет, не увижу. Топни ногой, нет, все подумают, что истеришь.
– Я тебя слышу, – вздохнула я, – дальше что?
– Великолепно. Теперь быстро отделайся от крысиного высочества. Надоел.
Караколь, протолкавшийся к креслу, надоел не только браслету, я выслушала пространные извинения и заверения, что мы все вместе непременно изыщем способ вернуть мне свободу воли, всхлипнула, промокнула сухие глаза предложенным носовым платком:
– Не правда ли, Карл, мой Мармадюк прекрасен? Какое величие, какая соразмерность черт.
Болтун подсказывал «чресел», мне в последний момент удалось исправиться. Вот ведь… болтун!
Разумеется, фахан немедленно удалился под неслышный ему хохот артефакта. Потому что ни один мужчина комплиментов сопернику слушать не захочет. Ясна попыталась выразить сочувствие, ее я послала по-простому, немало обогатив вокабуляр секретарши. Идиотка!
– Ну, – спросил Болтун, когда мы наконец остались почти наедине, если не считать десятков гостей, которым до нас, впрочем, не было никакого дела, – ты поняла, почему Мармадюк так поступил?
– Потому что он злодей? Псячья дрянь, я люблю злодея!
– Потому что теперь никто, кроме него, не сможет тебя, глупая Моравянка, заколдовать. Ты под защитой Мармадюка, теперь он все силы направит… Ой! Ой-ой-ой! Ты что делаешь?
– Пытаюсь тебя снять.
– Это может только твой возлюбленный.
– А вдруг. Что со второй причиной?
– Щекотно! – хихикнул сдавленно браслет. – Перестань!
Я поковыряла золотую пластину столовым неострым ножом и отложила его обратно на скатерть. Сковородкой еще непременно попробую, как только домой вернусь. Домой? Нет у меня теперь дома. Трактир есть, город, защищать который поклялась, а дом – это место, где тебя ждут. Меня ждать больше некому.
– Любопытная компания, – сообщил браслет светски, – и крайне опасная. Фею видала? Ну блондинку, Мармадюк с ней теперь танцует. Знаешь, кто это?
– Неужели та самая Флоризея? Одна из тех фат, что… Ну ты сам рассказ чародея слышал.
– Чего я только не слышал, даже удивительно, насколько легкомысленны бывают людишки…
– Есть способ, – перебила я начавшего хвастаться Болтуна, – убить фахана?
– Караколя? Тебе зачем? Дай подумать. Он высший, и, хотя части сил для проживания в человеческом мире лишен… Яд? Отвергнет. Зарезать? Любая рана зарастет как на собаке… Обезглавить было бы надежно, ну там, шею перепилить. Только пила нужна особая или меч легендарный. Так ты не ответила.
– Чего? – переспросила я, Мармадюк как раз излишне близко оказался к своей партнерше.
– Почему ты захотела убить Караколя?
– Из мести. Он теток моих…
– Тетки! – обрадовался Болтун. – Точно! Возьми у Рузи это ее новое взрывучее зелье, которое она незадолго до полуночи закончила. Мощная вещица. Любое волшебное тело в труху разорвет, швырнешь флакончик в фахана и «адью!» – он на новый виток перерождений, ты – под суд в вышнюю канцелярию.
– А чтоб без перерождений?
– Так не бывает, Моравянка. Без этого у нас только одержимые призраки обходятся. Чего вздрогнула? О, придумал. Можно Караколя в посмертии к определенному месту привязать, например, к камням вашим медоточивым. Он станет призраком, и тогда ты его окончательно сковородой развеешь. А? Правда я молодец? Только действовать придется быстро, до суда. Давай прямо завтра попробуем? На празднике. Высших фаханов при мне еще не убивали. Нет, меня тогда как сообщника заметут… Моравянка! Мармадель! Ты в обморок, что ли, наладилась падать?
Я сжала руку поверх браслета:
– Заткнись хоть на минуточку! – вдохнула, выдохнула, велела себе пустых надежд не питать и с дрожью в голосе спросила: – Незадолго до полуночи ты видел тетечку Рузечку?
Болтун не ответил, я убрала с него ладонь, щелкнула ногтем по пластине:
– Ну!
Артефакт продолжал хранить гордое молчание. Тут возле моего кресла возник нетрезвый плечистый пан в попугайской расцветки камзоле и криво сидящей маске:
– Прекрасная дама изволит подарить мне танец?
– Скажи ему, пусть сначала у твоего мужчины разрешения попросит, – ожил браслет.
– С удовольствием, – одарив пана широкой улыбкой, я вложила руку в довольно потную мужскую ладонь и поднялась.
– Собираешься ревность Мармадюка вызвать? – не унимался Болтун. – Любопытно будет на это посмотреть. Спорим, он даже внимания на твои маневры не обратит? Ты для чародея законный трофей и никуда не денешься, любовью привязанная, его сейчас больше Флоризея интересует. Не в женском смысле, тут можешь быть спокойна, он хочет из нее как можно больше информации вытрясти. Ну и задобрить. Насколько я понял, вышняя канцелярия ее сюда с какой-то миссией прислала.
Тенорок браслета иногда перекрывался голосом моего партнера. Тот осыпал прекрасную меня комплиментами.
Браслет грустно сообщил:
– По тексту шпарит, построчный перевод «Тысячи фраз для скорейшего перемещения куртуазного общения в горизонтальную плоскость» авторства лорда Анонимуса. Популярная в Ардере книжонка была лет двести назад. А меня сейчас укачает.
Воспользовавшись моментом, когда мы с паном остановились, дожидаясь музыки, я шепнула у своего запястья:
– Не расскажешь о тетках, следующий круг буду над головой при каждом шаге хлопать. Вот так!
Многие танцующие последовали моему примеру, и скоро вся зала отбивала хлопками ритм следующей песни.
– Плохо тебя тетки воспитали! – визжал Болтун. – Все, все, перестань. Не уверен, что верховные артефакты способны блевать, и не желаю первым в этом деле становиться. Все! Я совсем смирный. Пойдем куда-нибудь, где ты хоть пару минут спокойно постоишь.
То-то же! Сославшись на головокружение, я присела перед партнером в реверансе и юркнула за первую попавшуюся на глаза занавеску. Там, оперевшись локтями о подоконник, стала слушать.
– Ну да, – признался браслет, – незадолго до полуночи, только теток твоих я не видел, под манжетой у чародея болтался. Слышал. Рузя про зелье все подробно объяснила. Мармадюку. После того, как чуть было трактир к фаханам не подорвала. Олененок ее сначала чуть было не развоплотил, а толстуха, не твоя Гражина, а…
– Погоди, – потрясла я головой, чтобы привести в порядок разбегающиеся мысли, – давай по порядку, с момента, когда я из «Золотой сковородки» вышла, на прием к бургомистру отправившись. Марек, то есть Мармадюк, взгромоздился на стойку…
– Исполнил тарифскую застольную, – подхватил Болтун, – и еще пяток скабрезных песенок, потом сообщил гостям, что трактир, по случаю завтрашнего праздника, закроется пораньше. Веселушка Гося талеры пересчитала и в сундучок заперла, прибрали они залу, поужинали на кухне. То есть, наверное, поужинали. Мармадюк с ними не пошел, наверх поднялся. Сковородка? Нет, без нее. А, точно! Одну тетку я видел, которая утопленница. Чародей в ванне отмокал, как ты понимаешь, без одежды, я, соответственно, поверх бортика лежал. Тут синяя громада над лоханью и возникла. Прощенья просим, говорит, пан великий Мармадюк. Тот от неожиданности сам чуть не утонул.
Представив себе сцену, я рассмеялась.
– Но отфыркался, срам ладошками прикрыл, отчего мне этот срам во всех подробностях рассмотреть пришлось… Да не хохочи ты так, кто-нибудь сейчас сунется поинтересоваться причинами веселья. Познакомились они. Тетка испуганная очень была, иначе показаться бы не решилась.
– Испуганная?
– Сказала, с ними, тетками твоими, беда, что хорошо, что Моравянки здесь нет, потому что обеих их развоплотить немедленно требуется.
Во рту стало горько, с усилием сглотнув, я прошептала:
– Они обе стали превращаться в злобных духов?
– Ну да. По Рузе это быстрее заметно стало, но и Гражина превращение чувствовала. Хотели тебя об услуге просить, на после праздника разговор откладывали, знали, что опечалишься. Но тянуть больше было нельзя.
– Сделай это за Адичку, великий чародей Мармадюк, – сказала тетка, – пока она не вернулась. Бедная наша девочка…
А он спросил:
– Значит, кошмары, которые Мармадель посещают, с вами связаны? Вы те самые страшные сестры, о которых она во сне кричит?
Гражина кивнула:
– Не знаю, какой именно вред мы Адичке при своей жизни причинить пытались, но наверняка за него посмертием наказаны. Она, добрая душа, любит нас, беспутных…
– Вот тут, – продолжил Болтун уже от своего лица, – чародей попросил утопленницу отвернуться и выбрался из ванны. А я, между прочим, даже зажмуриться не мог! Тетка твоя, к слову, та еще штучка. Отвернулась, ага, только глаза свои на затылок переместила, чуть не причмокивала от зрелища голого мужика. Наверняка при жизни эпичной оторвой была. Так о чем я? Да. Дальше я только слышал под рукавом рубахи. Нет, манжета потом появилась. Экая ты, Адель, нетерпеливая. Сама просила по порядку! Мармадюк сперва в будничное оделся. Мы пошли в другую комнату, нет, не в спальню, каморка за стенной панелью. Библиотека? Возможно. Нет, без сковородки. Немножко подрались. Что? Да Рузя на чародея напрыгнула. Ага, совсем плоха. Визжала что-то разными голосами, укусить пыталась. Ну, Мармадюк ее скрутил… То есть разобрал. Ну как скелеты разбирают? На части. Череп поставил куда-то повыше. Рузя оттуда Гражину ругала, та в ответ тоже в словах не стеснялась. Потом призраки, мы с Мармадюком все это время в каком-то кресле молча сидели, стали придумывать, как они вдвоем чародея изничтожат. Тут я про зелье из оленьей чешуйки узнал. Мощное зелье, для физического тела смертельное и волшбу любую изничтожает. Вот… А потом олененок…
– Нет, – перебила я, – расскажи подробно, как Мармадюк моих… теток развеивал.
– Чего? Да не стал он этого делать. Он же тогда в тебя до смерти влюблен был. Как мог драгоценную Адельку расстроить? Вылечил. Как-как… кровью. Своей, больше живых там не было. Есть такое заклинание непростое. Теперь Гражина с Рузей от мармадюковой жизненной силы питаются.
Я облегченно выдохнула: значит, мстить я буду все-таки Караколю. Это проще. Причинить вред любимому я пока, при всем желании, не могла. Но пришлось бы, а так – нет. Хорошо.
– Когда-то очень-очень давно, – протянул Болтун, – знавал я одну взбалмошную девицу, которая точно так же, как ты, Адель, вслух думала. Ох, сколько она из Мармадюка крови выпила… Цветочек Шерези… Эх, времечко было! Чего там бормочешь? Месть? Наше крысиное высочество отправил своих егерей твою родню упокоить? Ну отправил, слышал их, мужиков несчастных. Жалобно так плакали, когда просили тетку Гражину им головы не откусывать. Мальчишка еще заливисто хохотал, когда… Так, я опять сбился. На чем мы остановились? Итак, страшные сестрички живы, то есть в порядке, Мармадюк после колдовства отдыхает, все трое беседуют. Рузя флакончиком взрывучим хвастается. Чародей к бургомистру идти даже не собирается, ему и так хорошо, скоро вернется Аделька, и они, обнявшись… Вот, кстати, тетки твои бабы абсолютно не добродетельные, ни одна ни пискнула, что до брака их драгоценной Адичке в постели обниматься с мужчиной нельзя. Но это так, к слову. Полночь на башне пробило, значит, мы в спальне находились и окно было открыто. В дверь трактира постучали. Открывать пошел Петрик, потом снизу прокричал, что-де пана Марека просят спуститься.
– Это были Олесь с кормилицей, – улыбнулась я. – Им удалось из бургомистровых хором сбежать.
– Точно. Потом суетливо очень стало. Мальчишка всех растолкал, поцокал по ступеням. «Псячья дрянь! – орал. – Маменька, там лессер!» Мармадюк едва успел его от Рузи оттащить, а у той флакончик с зельем отобрать. Познакомились, успокоились, пани Футтер о том, как тебя дурманным зельем напичкали, рассказала. Тогда чародей решил свою драгоценную Моравянку спасать. Рузя откуда-то мужской костюм достала, они с кормилицей в четыре руки спасителя снарядили. Мальчишка все время по комнатам за Гражиной носился, ему нравится с толстой тетей играть. Вот так, Адель, я очутился под кружевной манжетой. Все.
Прислонившись лбом к прохладному мрамору подоконника, я счастливо улыбалась.
– Нет. Не все, – спохватился Болтун. – Мармадюк еще в трактир возвращался. Мы минут десять прошли, он влюбленную чепуху себе под нос бормотал, обернулся, присвистнул и припустил назад. Как раз к финалу успели, чтоб рыдания егерей послушать. Там и без нас справились. Теперь точно все. Ах, да, Петрик прибавки просит. Остальные работники знакомство с твоей родней без проблем перенесли, а он заикаться стал и опасается, что по мужской части больше не сдюжит. Марек, то есть Мармадюк, предлагал из Лимба водицы хлебнуть, чтоб, значит, от неприятных воспоминаний… Он же именно так памяти лишился…
Я отодвинула гардину, за ней стоял чародей, наверняка уже некоторое время.
– Ты пряталась? Хотела побыть одна? Твоя привычка думать вслух напоминает мне одну девушку…
– Которую ты знал сто лет назад, – перебила я и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в губы. – Спасибо!
Мармадюк, не ответивший на поцелуй, переспросил:
– За что?
– Неважно. – Я изо всех сил скрывала разочарование, а потом перестала. – Твоя холодность разбивает мне сердце, люблю тебя, Мармадюк, больше жизни, а ты с другими дамами танцуешь. Не возражай! Да, любовь наколдованная, но больно мне по-настоящему.
Мужчина, даже мысленно я не могла его сейчас назвать парнем, улыбнулся, вспомнил, что этот разговор у нас с ним уже был, только шиворот-навыворот.
– Кажется, теперь мне стоит опасаться за свою невинность?
– Разве она не осталась в глубокой древности с той самой бойкой девицей, которую я тебе напомнила?
Мы кружились в танце, движения которого казались мне слишком формальными, Мармадюк не пытался прижаться, держал меня на небольшом от себя расстоянии.
– Бойкой девицей? Ах нет, Адель, та девушка досталась другому. Кстати, у тебя точно такой же красноватый оттенок волос и… Прости, ты ревнуешь. Я не хотел…
Смена партнеров. Караколь дистанции держать не собирался, прижимал меня к груди, шептал на ухо, чуть не вдвое согнувшись:
– Будь осторожна, бедняжка, мы с Ясной придумали, как освободить тебя от заклятия.
– Чтоб наложить свое?
– Этот человек опасен. Мне удалось подслушать его разговор с фатой Флоризеей, память и сила Мармадюка в твоей крови. Как только вы останетесь наедине, он…
– И пусть!
– Ах, Адель, в тебе говорит сейчас не разум, а любовь, внушенная проклятым артефактом.
– Проклятый артефакт? – возмутился Болтун. – Пфф! Да крысеныш себе даже представить не может, какое это мастерство – управлять вами, бурдючками с питательной жидкостью, не простейшей болью, а целым букетом эмоций. Сколько рецепторов, сколько… Да вы еще слов для этих понятий изобрести не успели.
Мы с фаханом закончили круг в молчании и вернулись к своим партнерам.
– Ты целовал Ясну? – обратилась я к Мармадюку. – Когда думал, что она это я?
– Я так не думал.
– Ничего больше не интересует? – удивился Болтун. – Я бы, например, больше волновался от новостей, которые его крысиное высочество сообщил.
– То есть целовал ее вполне осознанно?
Музыка закончилась, я присела в положенном реверансе, партнер поклонился, тоже формально.
– Приличия соблюдены, ты можешь уходить, – маг посмотрел через залу, там рослую светловолосую красавицу уводила куда-то суетливая панна Ясна. – Фата Флоризея пообещала, что наш пан Шпильман к вечеру будет опять молодцом.
– Его заколдовали?
– Разумеется, но миннезингер знал, на что соглашался. К тому же фаханово высочество щедро заплатит ему за работу. Идем.
Я стояла как вкопанная, Болтун зловеще протянул:
– Не сопротивляйся, я же в случае чего такую эмоциональную бурю в тебе устрою, что… – В голове зашумело, стало жарко, браслет сдавливал мое запястье, раз, два, двенадцать, отпустил. – Да не целовал он крысу! Слышишь? Не собирался даже!
Нет? Тогда, пожалуй, можно и подчиниться. Я шагнула к поджидающему меня чародею, мы вышли через парадную дверь. Цокот моих золотых каблучков гулко разносился в огромном вестибюле. Мармадюк ступал бесшумно, его плечи, подчеркнутые безупречным кроем камзола, были напряжены. Он опасается нападения?
– Хорошо держится, – пробормотал артефакт, – но, кажется, из последних сил. Ты не поняла? Мармадюк неупокоенных призраков своей кровью повязывал, для полного истощения достаточно, но нет, ему еще несколько часов пришлось разной степени гадостности колдовство от себя отводить. Ты что, думала, эти дамы с господами в ваш Лимбург для простого веселья явились, на балу потанцевать и пялиться, как местные пейзанки хороводы водят? Нет, прослышали, что великий Мармадюк силы и память потерял, пришли убедиться, отомстить при случае. Он стольким вышним хвост успел прищемить…
Чародей пошатнулся, я схватила его под руку, шепнула:
– Потерпи, скоро отдохнешь.
– Нет, Моравянка, – отстраняясь, громко сказал чародей, – мой праздник в самом разгаре. Отдохнешь как раз ты! Ступай домой, бедная влюбленная дурочка, твоя забавная наколдованная страсть меня немало тяготит.
Обернувшись на глумливые смешки, я увидела нескольких вышедших вслед за нами гостей, хозяин, фахан Караколь, взмахивал огромными кожистым крыльями, паря у самого потолка.
– Но… – начала я жалобно, не в силах продолжить.
– Прости, – сказал Болтун, – хозяин велел на тебя чары немоты и послушания наложить. Как? Молча! Давай, Моравянка, на выход, правой, левой, волосы поправь, я хочу тебе за спину посмотреть. Молодец! Ох, что здесь сейчас начнется! Даже жалко, что не останусь поучаствовать. Но приказ есть приказ.
Чеканя шаг, я спустилась по ступеням крыльца к распахнутым дверцам знакомого экипажа. Рассвет и не думал золотить верхушки священных гор, все еще была полночь.
– В хоромах время гораздо медленнее идет, – пояснил Болтун, – вышние постарались. Поспеши, у нас почти получилось. Сейчас в карете я тебя в сон погружу, сладкий, без кошмаров.
Чудесное какое обещание. А сладость забвения смоет горечь обидных мармадюковых слов? Сотрет воспоминания о сладких поцелуях в полутьме лабиринта? Зачем он меня целовал, как будто прощался?
– Да залазь уже, Моравянка безмозглая! – прикрикнул браслет.
Фьють! Моя нога прошла сквозь металл каретной подножки, я ухнула в разверзнувшуюся передо мной бездну.
– Не успели… Бедная Мармадель, несчастный Мармадюк, ни в чем этом не виноватый я…