Глава 9 · Месть страшных сестер

В пестром колдовском мареве летела я недолго, семь-восемь «псячьих дряней», выкрикнутых скорее от удивления, чем от испуга. Приземлилась на блестящем паркете недавно покинутой залы, выругалась, каблучки скользнули по натертому воском полу, я за кого-то ухватилась, чтоб не упасть.

– Прости, – Ясна покачнулась под моим весом, – фата…

Она оглянулась на Флоризею, сидевшую с видом королевы всех обитаемых миров в массивном резном кресле, которое за время моего отсутствия перекочевало на обеденный стол. Фея была неподвижна, прочие гости у ее ног медленно, невероятно медленно танцевали, как будто плыли в вязком прозрачном киселе. Кстати, и слова панны секретарши, обращенные ко мне, звучали чрезвычайно низко и растянуто.

– Пусти, – оттолкнула я девушку, – тебя злыдня гложет.

Мой дробный лепечущий голосок был похож на крысиный писк.

– Твое время еще под тутошнее не подладилось, – сообщил Болтун.

– Злыдня? – переспросила Флоризея гулким басом. – Так необразованные тарифские пейзанки называют лессеров?

– Вельможные маги! – запищала я. – Избавьте панну секретаршу от напасти! Вам ведь это не сложно.

Караколь, кажущийся сейчас горбуном из-за сложенных за спиной крыльев, смотрел на свою помощницу, не делая попыток помочь. А другому чародею, казалось, ни до чего дела не было. Мармадюк сидел на столешнице у подножия трона, свернув ноги калачиком, как шут со старинной гравюры, только колпака с бубенчиками недоставало.

– Меня наказали, Аделька, – шепнула Ясна. – Фата Флоризея, за то, что я ее разговором задержать пыталась. Никто из чародеев этого заклятия снять не сможет.

– Драгоценная моя садовница, – протяжно произнес Мармадюк, поигрывая подолом фейского платья, – давай обеих девиц прочь прогоним. Леди Крыска вполне наказана, а панне трактирщице нужно к ее забавным медоточивым обрядам готовиться.

Прозрачные серебряные очи феи смотрели на меня не мигая, зубки в полуоткрытом улыбкой рту хищно блестели:

– Лорд Мармадюк желает меня провести?

– Конечно желает, – хмыкнул Болтун. – Это ведь он велел крыске ревнивую сластолюбицу отвлечь, чтоб Моравянку успеть из дома увести. Кстати, Аделька, ты ясниного лессера вполне сковородой могла бы упокоить. На то и расчет.

– Провести, кудесница? Я не посмею. – Голос чародея уже приобрел привычный тембр, видимо, я обжилась в этом времени. – Ты победила, Флоризея, я полностью в твоей власти. В твоей и власти темнейшей Асмодии. Кстати, я так и не понял, под какой личиной скрывает свою красоту твоя сестра… Впрочем, я обожаю сюрпризы. Девиц долой, чтоб не мешали, и…

Флоризея рассмеялась, как будто рассыпались по серебру мириады стеклянных осколков. От этого звука мне стало страшно. Настолько, что я ухватила под руку панну Ясну. Ее приблуда активности не проявляла, обвивала маслянистым щупальцем тонкую девичью шейку и сыто таращилась белесыми глазами. Здоровье жрет, это на болезнь проклятие. Ну ничего, мне бы только до сковородки добраться. А я-то, дура тарифская, еще удивлялась, что в доме, полном чародеев, приблуды расшалились. А у нас, оказывается, их призывать светлые феи не брезгуют. Светлые? Да полноте, эта Флоризея вообще на белую не похожа, только мастью.

– Да одинаковые они, – фыркнул браслет, – что светлые, что темные, не особо умные, зато хитрые, потому как живут бесконечно, до развлечений жадные… Да, ты опять вслух думаешь.

Флоризея еще некоторое время продолжала смеяться. Вот ведь позерша!

– А музыки нет, – сообщила я очевидный факт. – Подо что гости танцуют?

– Никому не пожелаю узнать, – ответил Болтун. – Наша ревнивица всех под свою дудочку плясать заставила. Дудка фигуральная. Помолчи, я хочу послушать, как Мармадюк пытается эту… трам-тарарам… умаслить.

Ясна у моего плеча всхлипнула:

– Не отпустят нас, Аделька. Мне-то при господине погибнуть даже в радость, а тебя жалко.

– Вы, ардерки, – тюти, – шепотом, чтоб не мешать Болтуну, припечатала я. – При господине погибнуть… Сто раз уже могла своего горбуна соблазнить. Он же ревнивый, оказывается, Караколь, точно тебе говорю. Всего-то и нужно было с другим каким пригожим хлопцем…

– Его высочество Моравянку хочет!

– А духи завлекательные тебе на что?

– Я специально господину противоядие от этого запаха изготовила.

– Тем более. Напоила, чтоб он меня не хотел, и с другим пригожим…

– Цыц! – не выдержал Болтун. – За ваши жизни бестолковые торгуются, а они только о флирте думают!

– О чем договорились? – проявила я любопытство.

– Флоризея вас с крыской отпускать не желает. Тебя особенно. Ей развлечений все еще недостаточно. Трагедию хочет, снятия всяческих масок. Мармадюк ей другие снятия предлагает, взаимные. Хо-хо! А белогривая наша жеребица с сестрой делиться не хочет.

– Жеребица?

– Аделька, ты с кем говоришь?

Ясна наверняка подумала, что я умом тронулась, пришлось разубеждать:

– С артефактом, его только я могу слышать. Погоди, я потом тебе перескажу. Болтун, что за жеребица? Нет таких слов.

– Слов нет, а кобыла с бубенцами – вот она, – хихикнул браслет скабрезно. – Сестренке она другого кавалера для танцев в горизонтальной плоскости подготовила. Можешь крыске передать, что она сегодня канделябр у ложа господина и фаты Асмодии держать будет.

– Псячья дрянь! – не стала я расстраивать девушку. – Так, а миссия фаты в чем заключается? Ты понял?

Ответа не последовало, из-за спинки трона на столешницу выступила другая фея, с черной как оникс кожей, такими же волосами и огромными, в пол-лица, лиловыми глазами. Ну чего скажу, бедняжка Караколь. У меня от этой красоты поджилки трясутся, я б с ней возлечь даже для спасения жизни не хотела бы.

Но, кажется, моего отвращения никто в зале не разделял, танцующие остановились, захлопали в ладоши, когда обе фаты встали плечом к плечу. Да, они действительно очень похожи, черточка в черточку, различаются только мастью. Ясна восторженно ахала, Болтун, поцокав в восхищении несуществующим языком, продолжал держать меня в курсе переговоров:

– Людей отпустят. Почти всех: и столичных гостей, и миннезингера, и даже секретаршу. Тебя нет. Феи считают, что недостаточно над Мармадюком покуражились. Он возражает. Пейзанка, говорит, это он тебя так называет, пейзанка в полном ему подчинении находится, в любой момент по приказу свою цветочную плоть отворит. Флоризея…

Фата хлопнула в ладоши, разноцветный колдовской вихрь понесся по зале, сметая одного за другим некоторых присутствующих.

– В трактир ступай, – оттолкнула я Ясну, – там сковородкой своего лессера упокоишь, или Олеся попроси.

Крыска уцепилась за меня обеими руками:

– Олесь?

– Они с пани Футтер из-под охраны сбежали.

– Значит, не зря я к ним самых бестолковых стражников определила. Не отпущу, Аделька, одну тебя здесь не оставлю.

– Брось, дурочка, я Берегиня, я со всем справлюсь.

– Может, она Караколя бросать не хочет? – предположил Болтун.

Это я передала и добавила едко:

– Между прочим, твоему высочеству эту чернолицую близняшку в подруги нежные прочат.

Вот зря добавляла, теперь Ясну мне от себя было никак не отцепить. Потому что в ардерской тюте ревность неожиданно взыграла.

– Твой Мармадюк с двумя фатами не управится? – пискнула девушка и обхватила меня еще и ногами для надежности, повиснув, как тощий медведь на осине.

– Моего Мармадюка на всех хватит, – от тяжести я пошатывалась, – о мужской силе этого лорда в вышних сферах легенды слагают.

– Ну да, – подтвердил артефакт, хотя крыска его слышать не могла. – Уверен, сплетни о том, как лорд-попугай обеих хранительниц волшебного сада соблазнил, чтоб без помех эдельвейс темнейшей Нобу и лотос светлейшей Алистер умыкнуть, далеко за пределы Авалона разнеслись.

– Что за ерунда? – фыркнула я. – Откуда знаешь?

– Когда лорд Мармадюк мне бессловесные команды отдает, кое-какие его другие мысли раскрываются. Все он, хитрец, вспомнил, почти все. О скуке своей бесконечной, о том, как обеих цветочниц соблазнил – заметь, одновременно; и про то, как попросил своего закадычного дружка большую часть своих сил на что-то переплавить. Зачем? Чтоб после в Лимбе искупаться. Волшебные воды реки лишают памяти. На великого чародея это бы не подействовало, а Мармадюк хотел жизнь с чистого листа начать. Брок, ты не знаешь, цверг это один, мастер по артефактам, в просьбе не отказал.

Разноцветный вихрь, исполнив свою задачу, растворился. В зале осталось человек десять от силы, то есть двое людей, мы с Ясной, которую я с облегчением поставила на пол, черно-белые сестры-фаты, лорд Мармадюк, его высочество Караколь и… Я осмотрелась. Все, шестеро.

Мармадюк спрыгнул со столешницы и направился в нашу с секретаршей сторону, Караколь взмахнул крыльями в попытке его опередить. Попытка увенчалась успехом. Может, оттого, что маг не особо торопился.

– Драгоценная Адель. – Фахан обнял меня, но под прикрытием нетопырьего крыла ткнул пальцем яснину приблуду, та задергалась, лопнула, потекла по воротнику платья. Грязь коричневый наряд испортить не могла, его изначально ничто не могло испортить. В алых глазах фахана читалась тревога. Лессера развоплотить не удалось, он успел проникнуть под кожу, на шейке Ясны виднелась похожая на родимое пятно клякса.

– Пусть пока так, – шепнула я, – приблуда ослабла, потом мы ее добьем.

– Господин, – Ясна шмыгнула носом, – вы тоже в опасности.

– Милая моя девочка, моя дорогая…

Говорил Караколь не мне, зато облапывал как раз меня. Ну правильно, ему хочется свою девочку из-под фейской ревности отвести, а я чего, отрезанный ломоть. Так как я, в отличие от ардерской крыски, целая Берегиня, и потому панна крепкая, демонстрацию чувств, сколько нужно было для достоверности, я вытерпела, дождалась приближения Мармадюка и только тогда вырвалась из объятий, бросилась на шею магу:

– Любимый, драгоценный, судьба моя.

Твердые губы на быстрые мои поцелуи не раскрылись, чародей меня отстранил:

– Нет, Моравянка, может быть, когда-то я был твоей судьбой, когда ты была совсем другой и я другим. Теперь, прости, тарифская трактирщица для великого Мармадюка – не пара.

– Милый, – протянула капризно Флоризея, – мне становится скучно. Вели пейзанке отворить свою кровь и угости нас этим прекрасным лакомством. Сок волшебных цветов бродил в ней столько лет, что приобрел невероятный вкус и консистенцию.

– Двадцать три года, – сообщила Асмодия, вызвав понимающее хихиканье близняшки.

Кого-то они мне обе напоминали, особенно черная. Вот точно же раньше видела.

– Значит, вы те самые панны-феи, которые меня из озера покойной Мораве вынесли? – спросила я.

– Она смеет к нам напрямую обращаться! – картинно возмутилась блондинка. – Пейзанка, ничтожество! Я сама тебя вскрою!

– Попробуйте, – предложила я, протягивая руку. – Уверена, что вам этого не удастся.

И захихикала от щекотки: длинные, прозрачные, как хрустальные загнутые кинжалы, когти волшебной девы бессильно елозили по моему запястью.

– Прикажи ей, Мармадюк.

– Это мое, Флоризея, – сказал холодно чародей. – И делиться этим ни с кем я не намерен. Сейчас мы отправим трактирщицу домой…

– С панной Ясной, – перебил Караколь. – Девушки должны принимать участие в празднике Медоточия, вышняя канцелярия ждет от нас уничтожения врат бездны. Ваши давние игры с лордом Мармадюком ни меня, ни этих девушек, ни города, который мне поручено оберегать, не касаются.

– Вышняя канцелярия… – Флоризея хлопнула в ладоши, и вокруг нас закружился колдовской вихрь. – Город! Девушки! Ты сам-то себя слышишь, фахан? Раньше ты мог жрать таких мягоньких самочек на десерт, дарить страсть женщинам, тебя достойным, и не думать о крючкотворах-законниках!

Мельтешение перед глазами ограничивало обзор, но вихрь явно меня куда-то переносил, а кто-то держал за руку.

– Мармадюк хочет, – сообщил Болтун, – чтоб я тебя в магическую лабораторию Караколя отвел. Сестрички неплохо их обоих с фахановым высочеством стреножили, целую сеть охотничью из дворцовой оружейни Авалона притащили. Мужчинам не выбраться. Но Мармадюк… Короче, он требует, чтоб ты в лабораторию захотела и Ясну заставила тебя туда отвести. Он тебя любит, поняла? По-настоящему, без браслета. И жалеет, что из-за его глупости ты судьбы своей лишилась и…

Любит? Я сжала мужскую ладонь. Ты меня любишь, Марек? Это ведь самое главное!

Вихрь затих, опал разноцветными искрами. Мы очутились на поросшей травой площадке, окруженной с трех сторон отвесными скалами. С четвертой открывался вид на безбрежные пространства темнеющих лесистых гор. Обе луны стояли в зените, от этого казалось, что с неба некто недоумевающе за нами наблюдает. Все еще полночь? Караколь с шелестом раздвинул крылья, под которыми обнаружилась бледненькая и растрепанная Ясна. Мармадюк отпустил мою руку за мгновение до того, как трава в центре площадки растаяла, открывая гладь небольшого озерца. Вода забурлила, на поверхность поднялся хрустальный трон, исполненный в виде цветка, на нем восседала фата Флоризея.

– Здесь все для тебя началось, Моравянка, здесь и закончится.

Фея успела переодеться, то есть наоборот, раздеться. Она была голой, если не считать полупрозрачной тряпочки, едва прикрывающей чресла. Ее трон занял почти всю поверхность пруда, поэтому, когда возноситься стала сестрица, произошла некоторая толкотня предметов мебели. Тоже трон, только обсидиановый, а не жемчужный, и полуголая тетка. Я посмотрела на небо. Видите, пани наши, королевы Нобу и Алистер, как вами кто-то притворяется? Не желаете спуститься и наказать?

– Мармадюк теперь хочет, чтоб ты Караколя слушалась, – сообщил Болтун. – Он попытается идиоток-фей заморочить, вы тогда спасетесь. Он думает, что фахан неплохой, в сущности, и девочек не бросит. А еще велел, чтоб я тебе личную жизнь в человеческом мире вести не мешал. Хороший работящий парень, чародей первого воплощения, то есть не старый. Я должен буду убедиться в искренности чувств этого самого первовоплощенного, и уж тогда…

Я раздраженно накрыла браслет ладонью, хотелось послушать сейчас других. Тем более что феи вдоволь насладились торжественными своими покачиваниями перед четверкой переминающихся на берегу зрителей и решили продолжить представление.

– Садитесь! – Флоризея махнула рукой, и на траве появились обычные деревянные стулья, как будто перенесенные сюда прямиком из «Золотой сковородки». – Разговор предстоит у нас с вами долгий, на всю ночь.

– И продлить ее мы тоже постараемся, – хихикнула Асмодия.

И тут я поняла, почему она казалась мне такой знакомой.

– Что с сердцебиением? – всполошился Болтун. – Не бойся. Мармадюк тебя кровь открыть не заставит. И меня не снимет, ты под нашей с ним защитой.

– Красавицы, – вздохнул чародей, усаживая меня на стул и опускаясь в траву у моих ног, – нам с его высочеством, разумеется, очень приятно любоваться вашими телами, но не пора ли переходить к основному блюду? Жестоко с вашей стороны разжигать огонь мужской страсти, откладывая ее утоление.

– Пусть лорд Мармадюк говорит только за себя, – сказал сварливо фахан, они с Ясной сидели рядышком, и можно было предположить, что под краем нетопырьего крыла держатся за руки.

– Ты мне вообще неинтересен, – перебила Караколя Асмодия. – Особенно в любовном плане.

– Не в силах выразить, какое облегчение вызывает во мне эта информация.

На черных, гневно раздутых ноздрях фаты блеснул лунный отблеск. Мармадюк эту гримаску тоже заметил.

– Неужели, – протянул он весело, – наше крысиное высочество и темнейшую фрейлину в прошлом связывает некая тайна?

Я посмотрела на фахана, его лицо было одного цвета с глазами, то есть красным.

– Господин не соизволит удовлетворить нашего любопытства? – неожиданно строгим тоном спросила панна Ясна, с усилием выдергивая конечность из-под складок крыла и скрестив на груди ручки.

– Еще одна наглая девка, – поморщилась Флоризея. – Да, твой господин пытался добиться благосклонности темнейшей фрейлины и да, получил вместо жаркой страсти черное любовное проклятие.

– Я помню эту историю, – веселился Мармадюк. – Там по-другому все было. Одна фея, имя которой, разумеется, история умалчивает, положила глаз на некоего нижнего демона, прибывшего во дворец Авалона в составе дипломатической миссии. Это было как раз перед сменой демонских правящих династий, поэтому наш безымянный герой тогда был всего-навсего герцогом. И эта мелкая демонская сошка, по слухам… Он ее отверг! Нет. Погодите, дайте отсмеяться. Там же целая тайная операция по соблазнению была. Парочка как бы совершенно случайно оказалась заперта в подземелье, каменном мешке, в котором помещалась только кровать и батарея винных кувшинов… и…

Мармадюк уткнулся в мои колени, фыркнул, вытер алым шелком платья брызнувшие из глаз слезы:

– А в остальном правда. Демона прокляли на любовные неудачи, во всех воплощениях он должен был оставаться одиноким.

– Угу, – подтвердил Болтун. – То-то крысеныша на неподходящих женщин тянет. Хотя знаешь, Аделька, даже самое сильное проклятие снять можно, если обстоятельства правильно совпадут.

– Для мужчин моего рода, – сказал хрипло Караколь, – возлечь без любви всегда считалось зазорным. Фата Асмодия сочла себя оскорбленной.

– А как же суккубы с инкубами? – спросила Ясна.

– Это низшие, – отмахнулся фахан, – почти животные.

– Он только что тебя животным обозвал, милый, – улыбнулась Флоризея. – Ты-то нелепыми ограничениями в любовной страсти не страдаешь. Хочешь, я накажу демона за тебя?

– Больше всего я хочу, чтоб это все закончилось, – ответил маг. – Всего и сразу вам с сестрой не получить. Сеть удерживает меня и Караколя, но не может заставить нас причинить вред этим девушкам.

– Крысу я могу распотрошить и без помощи.

– Нет. – Фахан поднялся и прикрыл крыльями сжавшуюся на стуле Ясну. – Что же касается Адели…

– Цветочной Мармадели. – Асмодия, как я заметила, обожала перебивать именно Караколя. – Только желание этой девицы может отворить ее кровь. Фло, милая, заставь этих играющих в благородство болванов молчать. Ты ведь можешь?

– Смогла, – сообщил Болтун. – Подозреваю, что сейчас тебя, Моравянка, будут к самоубийству подталкивать.

Псячья дрянь, опять?

– Мар-ма-дель… – протянула черная фея по слогам. – Бедная, запутавшаяся девочка, давай я тебе все про этого чародея расскажу. Лорд Мармадюк, ученик Этельбора. Вышний, великий, прекрасный.

– Не особо, – кашлянула я. – То есть, конечно, любовь глаза застит…

– Не перебивай, – перебила меня Асмодия. – В своем высокомерии этот маг решил, что сможет переиграть судьбу! Ему, видишь ли, фата, дающая имена, предсказала, что в его жизни только одна настоящая любовь будет. Мармадель! Она его от всего отречься заставит, себя потерять. Поначалу наш маг предсказанию очень радовался, удобно им от соблазненных им женщин отмахивался. А потом, когда на свет та самая Мармадель появилась…

– Не верь, Моравянка, – перекрикивал Асмодию Болтун, – он о тебе тогда не знал, ничего не знал. Он от скуки обнулиться захотел, все с начала начать. У чародеев это что-то вроде профессиональной болезни – скука.

Мармадюк обнимал мои колени, и это прикосновение показалось мне ледяным.

– Но судьбу не обманешь, – продолжала фея. – От того, что этот маг тебя бросил, нить твоей жизни оборвалась, и, если бы не наше с Фло участие…

– Погодите, – я вытерла ладонями лицо. – Ничего вообще не понимаю. Мы, тарифские трактирщицы, вашим вышним этикетам не обучены. Чего мой Мармадюк натворил?

Асмодия растерялась:

– Он от тебя сбежал, специально в Лимб прыгнул, чтоб памяти лишиться.

– Но вы же его оттуда достали?

Мужские руки на моих коленях дрогнули, Мармадюк, кажется, сдерживал смех.

– Мы, трактирщица, – начала медленно как убогому объяснять Флоризея, – его из вод реки забвения спасли, чтоб за твою порушенную судьбу отомстить.

– А я где была?

– При смерти ты была, в горящем доме около бездыханных трупов родителей!

– Оп-па, – протянул Болтун, – а Мармадюк об этом впервые слышит. Давай дальше расспрашивай.

– А вот цветки, – я широко развела руки, будто обнимая оба цветочных трона, – их же, наверняка простым человеческим детишкам запрещено скармливать. Королевы вас за них не заругали?

– Святые бубенчики! – ахнул браслет. – Не в бровь, а в глаз! Только, помнишь, я тебе говорил, что флору волшебную Мармадюк украл от скуки.

– Мы взяли на себя эту ответственность. – Флоризея одарила меня материнской улыбкой. – Вышние фаты должны последствия преступлений подчиненных им чародеев исправлять.

– Врет, – от возбуждения Болтун вибрировал. – Не подчиняются им маги. Но что-то здесь действительно нечисто. После эпохального нырка Мармадюка в воды забвения эти дуры должны были вернуть…

– Мы оживили тебя волшебной росой, Моравянка, и нашли для тебя приемную мать, единственную, которая могла тебя защитить.

– Про оживление – вранье, – отбил подачу артефакт. – Кстати, я несколько потерял нить разговора. К чему тебя подводят?

Его любопытство недолго оставалось неудовлетворенным. Меня подводили именно к самоубийству, только, как бы это сказать, огородами, а не напрямую. Они, вельможные фаты, столько всего для меня сделали, словами не описать, даже оленя из угодий светлейшей Алистер в наш мир отправили мне на замену. Все, моя служба закончилась. Сейчас я быстренько кровь себе чуточку отворю, они в свои драгоценные седалища мои волшебные эманации соберут, и я превращусь в обычную панну. И браслет сам собой снимется непременно. Он же только на Берегинь настроен.

Правду Болтун говорил, редкостные дуры в вышних сферах обитают. Кто в эти байки вообще поверить может?

Я внимательно слушала, кивала, потом сложила перед грудью руки в молитвенном жесте:

– Не хочу в простые панны, хочу под венец с любимым Мармадюком. Драгоценные вельможные фаты, вы же можете нас обвенчать по-быстренькому? Мне счастье, ему – пожизненное в этом воплощении наказание. Моем воплощении. Марек как овдовеет, освободится.

Меня обозвали плохими словами. Мармадюк – преступник и должен быть наказан. За что? Ну… это ведь наверняка он моих настоящих родителей жизни лишил, для надежности. Что значит, «сомневаюсь»? Вышний суд со всем разберется. Вельможных фат именно для ареста преступника сюда сейчас прислали. Зачем они тогда вместо ареста над невинными девами куражатся? Так я все не так поняла! Они нас с Ясной защищают от этих мерзавцев!

Я изобразила лицом тупую неколебимость. Нет, нет. Нет!

– Идиотская история, согласен, – болтал Болтун. – Скорее всего, канцелярия Мармадюку в вину эти похищенные цветы ставит. Болван! Он же ими даже не воспользовался! Но скажут, что он специально тебя росой накачал, чтоб после побега силы себе вернуть. Уж эти леди черно-белые постараются. Лимб? Скажут, случайность… Брок? Его-то на суд даже не позовут. Плохо дело, Моравянка. То есть тебя мы попробуем отыграть, но…

Фаты развернули свои троны спинками к публике, зашушукались. Болтун, разумеется, подслушивал, а я гладила черные волосы мага Мармадюка, он поймал мою руку и поцеловал ладонь.

– Как ты мог? – шепнула я. – Они же страшные уродины.

– Между прочим, – артефакт завибрировал, – пока вы тут предаетесь невинным тактильным утехам, крыска временем распоряжается с пользой.

Бросив ревнивый взгляд в сторону другой парочки, я узрела странное сплетение тел и трепет фахановых крыльев.

– Это не то, о чем ты, Моравянка, подумала. Панна Ясна пытается путы на господине перегрызть.

На мгновение из кожистых складок показалось личико девушки, по ее подбородку текла кровь. Молодец какая! Я-то своего освободить даже не попыталась. Может, палец себе прокусить? Пусть попьет, силой напитается?

– Мармадюк хочет, чтоб ты сейчас как можно дальше отсюда оказалась, – сказал браслет. – Он за все свои прегрешения и перед судом, и перед обиженными им фатами ответит. Только бы ты, Моравянка, в безопасности оказалась. Ой, ой-ой-ой! Аделька, феи сейчас маневры крыски заметят!

Цветочные троны как раз медленно разворачивались.

– А ведь я вас признала, – сказала я радостно фате Асмодии, – вы же пани Новак, плетельщица наша, пастуха пана Ежи соседка.

Мармадюк от этих слов вскочил на ноги, но на него я не смотрела, и поинтереснее зрелища бывают. Например, когда прекрасное, гладкое, как полированный оникс, тело корежится, сбрасывая наколдованный морок, и в лепестках цветочного трона оказывается голая отвратительная старуха с клочковатыми седыми волосами, отвислыми грудями и торчащими, будто обглоданными, мослами бедер. Уродина!

– А это, – продолжала я скалиться, – стало быть, обещанная сестрица из Замбурга?

Флоризея визжала, бестолково махала руками в попытках удержать волшбу. Они действительно оказались близнецами, ужасные сестры, являвшиеся мне в кошмарах. Да, прекрасные панны-феи часто выглядят именно так, мне мутти рассказывала. Морок, личина, которую кто угодно снять может, стоит только правду рассмотреть.

– А я, – мой голос приобрел плаксивые нотки, – жалела еще вас, кружева ваши отвратительные покупала, горожанам не верила, думала, наговаривают на бедняжку.

Страдания мои никто не разделял, не до них было. Фаты так энергично дергались на своих тронах-плотиках, что те наконец перевернулись и старушки теперь захлебывались в мутной водице волшебного пруда.

– Какой кошмар. – Мармадюк поднял меня за плечи, поцеловал в краешек губ. – Ступай, милая, обязанности свои перед Лимбургом исполни. Танцуй в медовом хороводе, прими королевский венец… Караколь!

Ясна стояла поодаль, тяжело дыша, фахан отбрасывал от себя невидимые нити:

– Ты все еще в сетях!

– Потерплю, – маг криво улыбнулся, явно преодолевая боль. – Убери девушек.

– Нет! – воскликнула я.

– Нет! – орала, пытаясь вывернуться из цепкой фахановой хватки.

В ушах свистел ветер, перед глазами мельтешили прекрасные виды зеленеющих в рассветных лучах предгорий.

– Не противься, Аделька, – увещевал Болтун. – Маги без нас со всем разберутся. А здорово ты феек отвлекла, эпично даже, обязательно история об этом в легенду превратится. Пани Новак, плетельщица! Мармадюк небось там сейчас все из желудка наружу извергает… Нет, не дергайся! С ним все в порядке! Лучше в сон тебя погружу ненадолго, в сладкий чудесный сон…

Я раздернула занавески, улыбнулась яркому лику пана Солнца. Мы в карете. Ясна дремлет на противоположном сиденье. Личико бледное, уставшее, кровь на нижней губе подсохла, лессер пульсирует у горла жирной змеей. Ничего, тютя, мы тебя скоро в порядок приведем, будешь опять здоровенькой крыской.

А я есть хочу, сосисок с тушеной капустой, маринованной в уксусе репы, пива и яблочный штрудель на десерт. В животе заурчало. Дюжину сосисок и две пинты пива.

– Почему ты не заснула? – обвиняюще вопросил Болтун.

– Ты плохой артефакт подчинения? – предположила я. – Или цветочную деву Берегиню сложнее заколдовать? Вдруг у меня… рецепторы по-другому, чем у прочих, устроены?

Браслет нагрелся, остыл, завибрировал, уверенно сообщил:

– Обычная ты, Моравянка, влюбленная девица. А я, напротив, велик и неординарен.

Мы почти приехали, копыта лошадей уже выбивали дробь на городской брусчатке, мне пришлось отвлечься от беседы, отвечать на пожелания доброго утра знакомым, высунувшись в окно.

– Моравянка, – позвал браслет, – ты о чем сейчас думаешь? Просто… ну, странно это. Другая девушка на твоем месте в истерике бы билась после всего, что ночью произошло, а ты, как будто… Спокойна?

Я не ответила. Спокойна? Разумеется, псячья дрянь! А как иначе? Будь Берегиня трепетной девицей, до своих лет не прожила бы. Все во мне есть: и ревность, и страсть, и тревога, только спрятаны глубоко. Еще радость присутствует, оттого, что тетушек своих драгоценных скоро увижу. Сначала я выпущу ее, радость, расцелую гладкие косточки рузиных щечек, постою в прохладном мареве Гражины, улыбаться буду, одновременно рыдая от облегчения. А потом… потом выпущу из себя все остальное. Но не сейчас.

Растерянность Болтуна была приятной. Съел, вышний балабол? Вот такие в Тарифе девы обитают, не твоим старым знакомым чета! Цветочек Шерези! Времена у них были! Другому еще досталась! Урод, наверное, какой-нибудь… Не такой, как ужасные сестры, но…

– Сердцебиение участилось, – сообщил артефакт. – Так о чем думаешь?

– Прибыли.

Кучер дверцы мне не открыл, да я и не ждала, сама спрыгнула на брусчатку перед трактирным крыльцом. На нем стоял Петрик.

– Панна хозяйка! – Хлопец выронил из рук трубочку, закашлялся, едкий дым не в то горло пошел.

– Курить вредно, – раздавила я трубку золотым каблучком. – А пану Рышарду передай: еще раз тебя табаком угостит, в гостеприимстве «Золотой сковородки» ему будет отказано.

– Так его, Аделька, – весело поддержала Франчишка мясникова, направляющаяся куда-то мимо нашего заведения. – Платье у тебя какое! В нем в хоровод станешь?

Покачав головой – нет, разумеется, переоденусь, – я прикинула, что панна Богуслава идет в сторону их лавки, это как раз не удивительно, но вышла девушка явно от задней калитки трактира.

– Шляпу съем, – протянул Болтун, – если белобрысому Петрику нынче ночью от щедрот этой девицы не перепало.

«Не съешь, – подумала я. – Во-первых, есть тебе нечем, а во-вторых, точно перепало. Когда Франчишка обернулась к нам от угла улицы, от ее с Петриком переглядываний можно было с десяток трубок раскурить. Скоро будет свадьба. Эх, жаль, такого работника справного пан Богуслав от меня получит. И Марека я лишилась. Лорда Мармадюка, в которого превратился пришлый балагур, в трактире за стойкой вообразить даже не получится. Эх…»

– Пусть панна хозяйка не тревожится, – сказал хлопец, – Франичка знает, что «Золотую сковородку» я не оставлю.

– Ты, Моравянка, опять вслух думаешь, – хихикнул Болтун.

Петрик продолжал:

– Как поженимся, своим домом жить станем, не у Богуслава. Пани-призрак-огромная говорит, тот пустырь, что за пивоварней…

– Тетка Гражина вас застукала? – улыбнулась я.

– Не так чтобы… – Хлопец покраснел. – После уже, когда Франечка… Пани-призрак-большая добродетельная очень женщина… была… Была женщина… Добродетель и в посмертии при ней. Бесстыдник, говорит, бесштанный, чтоб немедленно под венец! Тебя, говорит, блудодея круглозадого, придушить мало, но прощу. Вот страха натерпелся, захотел мужскую силу свою проверить… Вот. Если начистоту, так от ее упреков мне еще страшнее стало, потому вот трубку… Штаны сначала надел. Больше ни в жизнь пакость эту в рот не возьму! Не штаны, табак…

Мне едва удавалось сдерживать смех, артефакт себя не ограничивал, хохотал. Я похлопала Петрика по плечу:

– Не бойся, мои тетки абсолютно безвредные.

– К тому же пребывать в нашем мире им осталось недолго, – добавил Болтун.

Я решила пока не уточнять:

– Петрик, не стой столбом! В карете панна секретарша, помоги ее в дом завести.

Хлопец повозился в экипаже и вынес хрупкую Ясну на руках:

– На кухню или в хозяйские покои?

– Наверх, ко мне. Потом спустись и принеси сковородку. Разбираться с лесерами будем.

– Как тебе удается так переключаться? – недоумевал Болтун. – Полная собранность и спокойствие!

Я поздоровалась с семейством Диего, доманцы переговаривались, взирая на нашу процессию.

– Обычаи Тарифа, – перевел Болтун, – не перестают повергать их в шок. Дикие вы люди. Дон Диего хочет съехать, ему соседство с призраками неприятно. Донья его говорит, что раз заплачено, то еще одну ночь дражайший супруг потерпит. А дочурка, у которой нос крючком, просит себе на свадьбу точно такое же платье, как на тебе. Кстати. Прекрасный наряд, его ничто из произошедшего с тобой не повредило, крыска в лохмотьях, ты – хоть сейчас на бал. Прости, отвлекся. Что еще? Дон Руфус молится, просит Спящего с королевами сделать так, чтоб ты ему принадлежала, а будущий тесть копыта отбросил. Хочешь ответить? Обозвать там, патриотизм проявить? Или Руфусу пару нежных слов? Так говори, я толмачом поработаю.

Петрик с девушкой на руках были уже на лестнице третьего этажа. Я проводила их взглядом и повернулась лицом к зале и начала речь.

Говорила я на тарифском, другим языкам не обучены, но с губ мои срывалась бойкая доманская речь:

– Драгоценные гости, не могу выразить всю глубину и широту счастья от присутствия вашего в нашем скромнейшем заведении. Мы люди простые, всего то и достоинств, что близко к священным горам обитаем. Соседство с колдовскими сущностями на традиции наши определенный отпечаток наложило. Мы знаем чародеев, просим благословение у фей, живем с призраками и воспитываем наравне с обычными детьми детей волшебных. Сегодня большой праздник – день Медоточия. В честь него я хочу преподнести донье Алондре это алое как кровь платье, сотканное из чистейшей магии, в нем донье не стыдно будет пойти под венец с возлюбленным Руфусом.

– Сладко завернула, – одобрил браслет, когда я удалялась по ступеням. – Девица счастлива. Спрашивает у маменьки, нельзя ли сразу из Лимбурга к фейскому какому-нибудь озеру завернуть, пока Руфус не очухался, обряд провести. Порекомендуешь то самое озерцо, в котором сластолюбивые старушки бултыхались? Дорогу я запомнил.

Петрик спускался навстречу, я посторонилась, пропуская хлопца.

– Панна Ясна лежит на кровати, – отчитался он, – пани-призраки-тетки скандалят с пани Футтер, мальчонка ревет, я за сковородкой.

– Ступай. Где Гося и остальные девушки? Фамилия Диего завтрака ждет.

– Так хоровод скоро, все панны по своим уголкам готовятся, Мартуська-поваренок тоже. Повариха сказала, нечего доманцев баловать, она им вчерашнюю запеканку с подливой разогреет, я обслужу. Сковородку вот сейчас…

– Молодец.

Ноги взбегали по привычным ступенькам, почти их не касаясь. Все хорошо, ни на что невзирая, трактир продолжает работу. Как вагонетка по рельсам движется к процветанию. Настало время Берегине долг исполнять.

– Адичка! – бросились ко мне тетки. – Что за вид? Что произошло? Пан чародей тебя не…

– Не? – показала я браслет. – Ваш драгоценный пан меня к себе на веревочку привязал, а после этого еще поглумился. Пани Футер, доброе утро, Олесь, не реви, вылечим мы твою… Как ты ее называешь? Тоже мамой? Мне бы это фаханово алое великолепие снять, там сейчас Петрик сковороду принесет… Вот ведь не подумала сама ее прихватить. Тетечка Рузечка, не трогайте, платье зачарованное, мало ли как на призраков действует… Я вами рисковать не хочу… Да, пани Футтер, застежку там, сзади, спасибо. Сестренка? Олесь так Ясну для себя определил? Нет, малый, не бодайся, проковыряешь еще девицу. Злыдень внутри, в теле, тут подумать надо… Тетечки, а те страшные сестры, что мне в кошмарах являлись, не вы вовсе… Ага, после все расскажу.

Я металась алым вихрем из комнаты в комнату, кормилица семенила следом, с кряхтением наклонялась, чтоб поднять предметы гардероба. Гражина парила над моей головой, больше всего ее интересовало, как именно и сколько раз глумился над драгоценной Адичкой поганый сластолюб.

– Да не так глумился, – призналась я, – просто… ну, отверг. Не взаправду, но обидно очень.

Тетка решила, что лучше бы по-простому Марек со мной, без извращений. Нормально же обещал, когда в постели с Адичкой лежали, «я поцелую тебя всю, от макушки до кончиков пальцев на ногах, не пропуская ни кусочка твоего белого сладкого тела…» И ничего не каннибальски, горячо вполне, страстно говорил.

– Будет, все будет. Потом расскажу…

Оставшись совсем без одежды, я юркнула в ванную, но долго там не пробыла, ополоснулась пол струями душа, потом, смутившись от неприличных восторгов артефакта: «це-це, Аделька, щедро тебя телесностью одарили, белой и сладкой, кое-кому из наших знакомых повезло», завернулась в простыню и заткнула пробкой сток ванны. Ясну тоже придется от ее духов отмыть. Тварь, может, этим запахом наслаждается.

Вода журчала, набираясь, в гостиной хлопнула дверь, мне доставили оружие. Я притушила свет, чтоб артефакт не вздумал опять подглядывать, вытерлась, надела ночную сорочку, которая всегда ждала меня на вешалке.

– Адичка! – Бас Гражины в темноте звучал несколько зловеще. – Рузя в библиотеке рыдает, обиделась, что ты на нас с ней думала.

Я включила свет и, распахнув двери, вышла из ванной:

– Тетечка Рузечка, простите меня, дуру, возвращайтесь в спальню. Времени нет, скоро полдень, до хороводов мы или излечим панну крыску, или у вас будет еще один неупокоенный дух для компании.

Браслет хихикнул, одобрив шутку.

– А тебе, вышний, лучше заткнуться и под руку мне не болтать.

Алое платье лежало на кресле, прижатое к нему туфельками. Так и преподнесу, без кресла разумеется, доманка пусть сама подходящие плечики или манекен ищет. Так, все? Нет.

Олесь чинно сидел на кровати.

– Малыш, – взяла его за плечи, – пока тетя Моравянка твою сестричку лечить будет, тебе лучше в детской с матушкой посидеть. Хорошо? Пани Футтер, запритесь изнутри и не открывайте, пока я не скажу, что уже можно.

Кормилица с олененком ушли, я стала снимать с секретарши одежду: лохмотья моего коричневого платья, башмачки, шелковые чулки, прочие дамские кружавчики. Девушка все еще была без чувств, раздевать ее в ванной было бы неудобно.

– Зря пани Футтер отпустили, – сказала Гражина, – помогла бы нести.

Болтун, забыв мой приказ заткнуться, болтал:

– Худышка какая… Нет, если начистоту, сложена крыска прекрасно, все при ней, но косточки какие тоненькие. Это изящество называется…

По уму, браслет нужно было носовым платком перевязать, чтоб не пялился, но мне это поздно пришло в голову. Пусть так. Извинюсь потом перед Ясной.

Я почти без усилий взвалила на плечо голое соразмерное тельце:

– Рузечка, вся эта одежда духами, привлекающими лессеров, пахнет, ее бы… не знаю, сжечь. Только где?

– В ночную вазу спрячу, – решила тетка, – сверху кислотой залью. Не здесь. В библиотеке.

Она свернула все в аккуратный тючок и отправилась в тайную комнату.

Гражина проследовала за мной, паря у потолка, внимательно смотрела, как я погружаю в воду хрупкое тело, придерживаю голову, чтоб девушка не захлебнулась.

– Приблуды не видать. Полыни добавь, вон в коробочке у зеркала порошок.

Горячий приятный пар струился к лиловой тетке, она его не пыталась понюхать. Какой все-таки Мармадюк чудесный человек! Излечил моих драгоценных. Надолго ли?

– Пока цели своей не осознают, – пояснил браслет. – Осознают – в чертоги Спящего отправятся, а там – на следующий виток перерождений.

Опять вслух думала?

– А Мармадюк да, чудесный. Все всегда умел себе на пользу обернуть. Даже сейчас наверняка вместо того, чтоб наказание принимать, фейской благосклонностью пользуется.

– Где моя сковородка? – встрепенулась я. – Тетечка Гражиночка, я на минутку, присмотрите, вдруг Ясна тонуть начнет, кричите…

– Что, Моравянка, ревнуешь? – хихикнул Болтун. – Привыкай. Если лорд чародей решит тебя от любви не освобождать, ревновать тебе придется часто, нет, не так – непрерывно.

Сковородка лежала на стуле в гардеробной, мои пальцы привычно обхватили ручку.

– Знаешь, что удивительно, – не унимался браслет, – Мармадюк, он ведь по вашим человеческим меркам отнюдь не красавец, но что-то такое в нем есть, что заставляет женщин голову терять. Вот помню… Ой! Ой-ой-ой!

Я продолжала монотонно колотить его сковородой.

– Что ж ты никак не снимаешься, псячья дрянь? Может, попросить Олеся тебя рожками подцепить?

– Давай зови, – орал Болтун, – калечь ребенка! Пусть свои рога пообломает! Дура ревнивая! Только подумай, кто после тебя в твоем драгоценном Лимбурге останется, если мальчишка пострадает? Ты же, бестолочь, за столько лет даже наследника родить не удосужилась! И что теперь? После суда вышние тебя цветочной твоей силы непременно лишат, чтоб равновесие колдовское восстановить…

– Адичка, – позвала издали Гражина.

– Сначала ясниного лессера развеем, – решила я, – а потом ты мне все про суд и будущность разъяснишь.

Девушка лежала в ванне, вода в которой гейзерно пузырилась.

– Что за ерунда?

– Доставать панну секретаршу надо, – пробасила тетка, – сварится.

– Стой! – велел Болтун. – Лучше холодной воды добавь, температуру-то именно девица нагоняет.

– Точно, я сейчас кликну Петрика, чтоб из морозильного погреба льда принес. – Гражина стала просачиваться сквозь стену.

Болтун дернул меня за руку:

– Лучше меня к бортику прижми. Из чего лохань? Из меди?

– Петрика не нужно? – Тетка обернулась, как только она это умеет, переместив глаза себе на затылок.

– Тетечка слышит вышнего? – спросила я, прижимая золотой ободок к боку ванны. – Значит, на него удары сковородкой подействовали. Благотворно. Нет, Петрика не надо, лучше посмотрите, как там Рузечка.

Похолодало, поверхность воды покрыла тонкая корочка льда, вокруг расслабленного рта Ясны появилась синяя каемка. Простужу панну. До смерти заморожу.

– Готово, – сообщил Болтун. – Можешь меня забирать. Минут десять у нас в запасе имеется. Что теперь?

Я села на пуфик, пожала плечами:

– Выманить приблуду и развоплотить.

– На что выманивать будем? Не отвечай, знаю, о чем скажешь. «На мою драгоценную цветочную кровь!» Палец проколешь? Привыкла простыми решениями ограничиваться.

– Обычно это срабатывает. Единственное, что смущает: если не успею удар нанести, если он быстрее в меня ввинтится сквозь дырку в пальце? Это возможно?

– Более чем. Как вариант, можно лессера вместе с Ясной упокоить.

Девушка в ванне широко открыла глаза.

– Не бойся, – сказала я уверенно, – Болтун просто болтает. Встать можешь?

Она пошевелилась, лед треснул, я приподняла Ясну за плечи, завернула в простыню:

– Давай в спальню вернемся, там удобнее. – Длинные ступни девушки оставляли на паркете аккуратные мокрые следы, когда я вела ее через комнаты.

Ясна прилегла на постель, прижалась щекой к покрывалу, живо напомнив мне сцену в ее спальне, только со мною в роли жертвы.

Маленькая тетка протянула мне жестяную коробочку:

– В кармашке платья лежала, кислота ее не возьмет.

– Там мои пастилки, – Ясна вытерла ладошками мокрые глаза, – чтоб твою, Адель, кровь останавливать. Помнишь?

– Чудесно! – Я отщелкнула крышку, подцепила ногтем зеленую полосочку. – Можем приступать. Сковородка где?

Оказалось, я на ней сидела.

Поднялась, одна рука с оружием на отлете, в другой, между средним и указательным пальцами, зажата пастилка. Ну что, псячья дрянь, потанцуем?

– Тетечка Рузечка, держите свое взрывучее зелье наготове, на всякий случай. Гражиночка… Ясна, не бойся, как только приблуда наружу вылезет…

Говорила я невнятно из-за пальца во рту, прикусила, поморщилась от резкой боли и соленого вкуса крови. Ну давай, покажись. Хорошо ведь пахнет? Вкусно?

Стряхнув на ковер алую капельку, я прижала к ране зеленую пастилку. Ясна тоненько вскрикнула, изогнулась, ее тело скрутило судорогой, бурая бесформенная тень выползала наружу, осторожно шевеля отростками-щупальцами. Рано, пусть покажется целиком.

– По носу бей, – сказал Болтун, – то есть по клюву.

– Чего? И где тут у нас, простите, клюв?

– Появится. Все создания Флоризеи на птиц похожи, пунктик у нее, благодаря одному нашему общему знакомому.

Злыдня с шлепнулась на пол, захлюпала по небольшому паркетному пятачку, секретарша с ужасом и отвращением провожала ее взглядом. Шупальца, теперь похожие на длинные вороньи перья, осторожно потрогали край ковра, втянулись, слизистый ком стал трансформироваться. Эй, пан противный, нюхать будем? Нос-то покажи! Ого! Действительно, птица. Только не ворона, а… Попугай?

– Большое впечатление лорд Мармадюк на влюбленных в себя женщин производит, – браслет сжался. – Ну, чего застыла? Лупи! Или ждешь, пока это… крови твоей отведает?

Попугай опасным не выглядел. Обычная птица, крупная только. Белоснежный хохолок, розовые складчатые лапки, черный клюв и глаза, тоже черные, как…

– На Марека похож, – сказала Гражина.

– Потому что Мармадюк в птичьей ипостаси именно так и выглядит. Он ее, к слову, любит, Адичку вашу…

Попугай прошествовал по ковру, посмотрел вниз, наклонив голову, занес клюв. Тук! В ковре дырища, из нее торчат шерстяные ошметки и щепки раскуроченного паркета.

– Тук! – сказала птица и лихо сплюнула налипшую на клюв ниточку. – Дура!

– Сам дурак! – ответил за всех присутствующих женщин браслет. – Ну, Аделька, дождалась? Говорил же, лупи! Нужно было его раньше развоплощать, до того, как он крови твоей отведал.

– Кр-р-ровь! – согласился попугай. – Кр-р-ровища!

И, взмахнув крыльями, пролетел сквозь Гражину к стоящей в углу ширме, сел, обхватив когтями планку каркаса и стал спокойно чистить перышки.

– Сейчас уже поздно? – уточнила я.

– Можешь стукнуть, – разрешил Болтун. – На кухню потом отнесешь, попугаев пани Марта еще, наверное, не готовила. Рот закрой, Моравянка. Да, из-за твоего попустительства темное проклятие обычной противной птицей стало.

– Тук! – подтвердил попугай. – Кровища! Сахарку!

– Можно его покормить? – Тетки приблизились к ширме, Рузя достала из складок савана пыльное обгрызенное печеньице.

– А мне одеться, – подала голос из-под одеяла панна Ясна, – и потом уже поесть?

Тук хрустел печеньем, сообщал теткам, что он хор-р-роший и обзывал моих родственниц дурами, Болтун болтал, обвиняя меня в непригодности к убийствам, если объект хоть немного на любимого Мармадюка похож, я бросала из гардеробной на кровать свою одежду для Ясны, потом одевалась в расшитый стеклярусом хороводный нарядец. Между прочим, абсолютно самостоятельно, помощница слишком увлеклась нашим новым питомцем.

Как-то трактир стремительно домочадцами обрастает. Неожиданно. Ну и ладно, и хорошо. Интересно, я из любого лессера капелькой своей крови живое существо смогу сотворить?

– Не из любого, – объяснял браслет, – этот попугай убийствами себя замарать не успел. Если накормишь кого из душегубцев, тоже превратится, но во что-нибудь опасное, желающее продолжить банкет. Тебе еще повезло, что пастилки яснины под рукой оказались, иначе…

Я помогла девушке правильно повязать передник, тарифский национальный костюм ей неожиданно оказался к лицу. Тоненькая талия, от складок юбки бедра кажутся пышнее, жилетка-корсет приподнимает грудь, демонстрируя в вырезе блузки ложбинку.

– Давай две косы заплетем, – предложила я, – твой обычный пучок сюда не подходит.

Ясна согласилась. И через десять минут перед зеркалом вертелась из стороны в сторону прелестная юная панна. Тетки преображение одобрили, даже Тук восхищенно пощелкал клювом.

За приоткрытыми окнами жарило полуденное солнце и уже звучала музыка.

– Хоровод, – сказала я, – мы с Яськой танцевать пойдем.