Глава 10 · Праздник Медоточия

Тетки не возражали, того, что я успела им урывками сообщить о ночных своих приключениях, им пока хватило с лихвой. Ясна на тарифское прозвище не обиделась, взяла меня за руку:

– Спасибо, Аделька, за то, что от лессера меня избавила, за все. И прости, долго искренне тебя ненавидела.

– Пан Спящий простит, – ответила я как полагается, – а я зла не держу, побежали. Нужно еще успеть хоть что-нибудь съестное с кухни прихватить.

– Куда? – закричал Болтун. – А призраки, попугаи, рогатые олени?!

Точно! По дороге я постучала в дверь детской:

– Пани Футтер, все хорошо, ваша почти родственница здорова. Открывайте.

Кормилица щелкнула замком. Олесь бросился к «сестренке» обниматься.

– Еще подрос, – улыбалась та, гладя золотые локоны, – скоро во взрослого парня превратится.

– У нас там еще, – махнула я рукой, – попугай завелся. Тетки расскажут. А мы в хоровод!

– Какой хоровод? – не унимался браслет.

Кормилица вздрогнула, скрутила обережную дулю.

– Вышний артефакт, – показала я запястье, – тетечки и про него объяснят. Яська, идем. Мы с тобой юные девы и обязаны сегодня танцевать в честь Медоточия. Обычай.

– Идем, Аделька.

Мы с грохотом сбежали по ступенькам.

– Петрик, – кричала я, – прежде чем трактир запирать, наверх брецелей отнеси и лещины, нет, не пани-призраки проголодались, потом поймешь. Пани Марта, нам перекусить чего не осталось?

Повариха вытолкнула из-за занавески нарядную Мартусю, поставила на ближайший стол поднос с кружками и тарелками, девчонка побежала через зал на улицу, мы с Ясной бросились подкрепляться. Холодный мясной пирог, маринованные огурчики и пенный сидр. Вкуснотень.

– Панне бургомистровой секретарше, – сказала Марта, – тарифская одежда лучше подходит, раскрасавица стала.

Яська присела в книксене, не переставая жевать. О ночи, как будто заключив друг с другом молчаливый договор, не говорили. Не оставив ни крошки на подносе и ни капельки в кружках, мы, сытые и готовые к танцам, вышли на крыльцо. Хвост хоровода как раз скрылся за поворотом на соседнюю улицу.

– Догоним?

– Не положено, – остановила я порыв девушки, – ждем, сейчас они круг до городских стен сделают и сюда снова вернутся.

– Забавный обычай.

– Тебе нравится?

– Конечно. Знаешь, Аделька, я, пожалуй, с детства такого воодушевления и радости не ощущала. Хочется танцевать, творить глупости…

– Например, какие?

– Например, господина вдруг захотелось по щекам отхлестать!

– Это в тебе тарифская женская независимость проклюнулась, – решила я. – Мы, тарифки, мужчинам не прощаем, если они нас от опасности защитить не могут. Ты Караколя от пут освобождала, от его начальницы лессера в теле терпела, конечно, он пощечину заслужил.

– Типичные тарифки! – фыркнул Болтун. – Ван Диормод и… впрочем, я пока не уверен, какая «ван» или «де» наша Мармадель.

Я артефакт обозвала плохим словом, а Ясна смущенно отвела взгляд:

– Высший предмет прав, тебя, Адель, младенцем явно из Ардеры похитили.

– У нас говорят: не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал.

Болтун прогундосил что-то по-иностранному, Ясна перевела:

– Нет хуже слепого, чем тот, кто не хочет видеть. Имеется в виду…

Сбоку от крыльца многозначительно прокашлялись:

– С праздничком, панна Моравянка.

– И вам, пан Рышард, того же, – поклонилась я, так и не узнав, что имел в виду Болтун. – На площадь идете или уже к медоточивым камням?

– Так вельможную панну застать хотел. – Сосед посмотрел на бургомистрову секретаршу, узнал, поздоровался, пошевелил бровями. – На два словечка наедине.

– Панна Ясна, – ответила я строго, – сейчас не чиновница из магистрата, а моя подруга. Нам с ней, как вы, вельможный пан, знаете, с крыльца до хоровода сходить нельзя, и в дом через порог возвращаться тоже. Поэтому давайте свои два словечка.

– Такое дело… – Рышард опять кашлянул, потянулся в карман за трубкой, передумал и выпалил почти без пауз: – Про то, что Морава-покойница Берегиней была и должность эту доченьке передала, в городе все знают. Виду только не подают, то есть не подавали, так положено…

Он тарахтел, в принципе, в скорости вполне мог сейчас посоперничать с самим неординарным и величайшим Болтуном.

Положено. Но сегодня от обычаев придется отступить. Горожане встревожены. Нет, то, что бургомистр у нас фахан, это ладно, лестно даже, и Марек из трактира великий чародей, вообще троекратное «ура!» и патриотическая гордость. Праздник большой, гости столичные и заграничные, торговле местной вспоможение, доманцы свои дукаты даже у пана Малера оставляют, потому что не разобрались еще, что в портретах художник не силен, он им жениха с невестой так изобразит, что родная мать…

– Пан Рышард, – перебила я, заметив, что голова хороводной процессии вынырнула на площадь, – давайте покороче. Маги, фаханы, феи…

– Об них как раз разговор. Ходят слухи, что пан-фахан-бургомистр хочет медоточивый круг разрушить.

– Это к лучшему, – объяснила Яська, – Камни на самом деле – ход в нижние сферы. Через него в любой момент на Лимбург орды тварей из бездны могут ринуться.

– Мы про то тоже слышали… – Рышард поглядывал на площадь и торопился.

Врата-шмата… За столько лет не ринулись и еще столько обождут, а только как город без медоточивых камней? Что пан Малер на картинках малевать будет? Куда девицы за похвалой отправятся? И самое важное, зачем тогда к нам заграничные разные люди приезжать будут? Другие какие места для развлечений разыщут? И денежку там же оставлять станут? Да, пан Рышард от имени городского совета говорил. Почему мне, а не бургомистру напрямую? Потому что тот пришлый и фахан, а я – своя.

– Вот такусенькой панну Адельку помню, – сосед нагнулся и показал «какусенькую», примерно на уровне своих коленей. – Фаханам-то что, они наши священные места порушат, да к себе в сферы вернутся, а нам здесь убытки подсчитывать.

– Хорошо, – пообещала я, перекрикивая музыку, – что смогу – сделаю. Тем более что пану бургомистру, кажется, слегка не до того.

В поравнявшимся с крыльцом оркестре я с удовлетворением заметила бодрого пана Шпильмана, не обманул Марек, то есть возлюбленная его уродка Флоризея. Псячья дрянь! Ну как он мог с такой… с такими… Нет, прочь!

За оркестром начиналась длинная хороводная цепь, первой приплясывала Франчишка, держа в свободной руке жезл Медоточия: яблоневый посох, увитый разноцветными лентами. За ней, сцепившись ладошками – цепь разрывать ни в коем случае нельзя, – следовали все девицы вольного Лимбурга. Мы с Ясной дожидались хвоста хоровода, отвечали на приветствия.

– Две влюбленные дурочки, – бормотал артефакт. – Безумные дурочки. Думают, что, если одной удалось магическую цепь перегрызть, а другая чары красоты с фрейлин узнаванием сорвала, все хорошо.

– Вы Болтун! – фыркнула Яська. – Разумеется, хорошо. Господин не позволит старухам лорда Мармадюка пытать, проследит, чтобы все по закону было. Уверена, его высочество нас на площади ждет. И маг наверняка с ним.

– С кем вельможные панны говорят? – спросила Мартуська. – Хлопец какой с нами в хороводе? Так не положено, обряд с мужчинами не сработает.

– Тебе чудится, – наврала я, подумав, что «хлопец», который с нами, не считается, у него этого самого нет, что танцевать мешает.

– Эта Флоризея, – Ясна теперь говорила чуть в сторону, у нее появилась вторая соседка, – ужасная женщина, наши лакеи… Она их, представь, привораживала для развлечения. Даже удивительно, как у светлейшей королевы во фрейлинах такая несдержанная в страсти фата быть может.

– Королевы с тысячу, наверное, лет вышние сферы не посещают, – пропищал браслет, маскируя голос под женский, – им до них дела нет. Спящий спит, а заправляет всем во всех авалонских мирах канцелярия.

– Вот вообще про политику неинтересно, – скрипнула я зубами.

Сердце болезненно сжалось. Ничего. От ревности еще никто не умирал. Ну было и было. Главное, когда Мармадюка увижу, с шага не сбиться и хоровода не разорвать, иначе, бывали уже случаи, танец придется начинать с самого начала. Виновную в этом панну ждет такое общественное порицание, что она о смерти мечтать будет.

Итак, сейчас мы выйдем на площадь, я на трибуны для знати даже не повернусь. Под ноги смотреть буду. Какая у нас в Лимбурге добротная брусчатка! Улицы вымощены темной, а перед ратушей из белых и черных булыжников целый орнамент составлен. Любо-дорого.

– Господина нет, – отвлек меня от художественно-хозяйственных мыслей голосок подруги.

Я подняла голову, с трибун нас приветствовали горожане, бросали цветы, хлопали в ладоши. Гостей тоже было прилично, они выделялись нарядами, но украшенный гирляндами стул бургомистра на возвышении пустовал, и Мармадюк тоже отсутствовал.

– Наверное, у камней ждут, – предположила я, – там, где алтарь. Или его на площади возводили? Не помню.

Ясна задумалась, ее веселое воодушевление куда-то исчезло. Ноги наши бежали по орнаменту, выписывая положенные крендельки, побежали по улице, потом, за городом, по грунтовке, по утоптанной сотнями подошв траве. Хей-хоп!

У каменного круга тоже была толпа, горели костры, у которых пританцовывали и чокались полными кружками веселые горожане. Бочки громоздились у какого-то нелепого возвышения. Алтарь? Ну да, раньше здесь такого не было. Чудесно как пригодился. Рыжей шевелюры Караколя нигде не было видно, зато блеснули на солнце рожки Олеся, он что-то верещал, пытаясь вырваться из рук кормилицы. Но пани Футтер – женщина опытная, она не позволит сыночку хоровод разрушить.

Болтун жаловался на плохой обзор, Ясна стала описывать обстановку на словах. Оба они удивлялись отсутствию начальства. Что произошло? Почему? Их призвали в вышние сферы?

– Перестаньте, – велела я, – потом об этом подумаем. Яська, сейчас мы войдем в медоточивый круг и будем сосредоточенно бусины собирать. Как? Тебе понравится. Нет, не руками, сама скоро поймешь. Пока молчи, ни слова.

Танцующая змея превратилась в улитку, огибая нерукотворные колонны, Франчишка, очутившись у входа, высоко подняла посох, взметнулись разноцветным фейерверком ленточки, музыканты перестали играть, гомон толпы постепенно стихал, наконец в наступившей торжественной тишине панна Богуславова шагнула в круг. Молча, не торопясь, одна за другой девушки скрывались за воображаемой гранью. Когда подошла моя очередь, я привычно ощутила, как окружающий воздух становится гуще, словно под водой идешь, только дышать не мешает. Хороводный круг почти сомкнулся, мы стояли спинами к сочащимся янтарной жидкостью камням. Мед? Скорее, на гной похоже. Тишина. Франчишка замахнулась и вбросила посох в центр, схватила за руку последнюю панну, древко воткнулось в землю как нож в масло, ленты яркими стрелами рассыпались по сторонам. Мне досталась красная, набросилась колечком на шею. Цвет неважен, до заката его станет не видно от нанизанных на ленту бусин.

Где-то там, далеко, музыканты ждали сигнала. В принципе, давать его должен был бургомистр, которого с нами не было. Тишина становилась гнетущей и почти тревожной. Без музыки нельзя, никак. Мартуська рядом со мной пошатнулась. Ну же, мы не сможем долго сохранять предписанное ритуалом молчание.

– Псячья дрянь! – разнесся звонкий детский крик. – Музыка!

Бум-бум-бум! К негромкому барабанному бою присоединилась труба. Фа-а-а-ам… Медленный ритм, шаг с перехлестом, бум, шаг, чуть быстрее, еще, еще…

– А у Зеньки кривые ноги! – прокричала чернявая Ежинка и сплюнула.

– Ежинка – грязнуля! Тьфу!

У обеих панн на ленточках теперь болталось по бусине.

– У Франчишки грудь волосатая! – пискнула Мартуська и тоже плюнула, у нее на блузке расплылось пятно слюны.

– Дурочка, – сказала я ей, – и брехушка.

Две бусины за два обзывательства. Хитрость в том, чтобы ругательства были правдой, иначе не сработает. Да, в мире все равновесно устроено, и за все медоточие, которое льется нам в уши на протяжении года, мы сейчас должны злоречием отплатить. Дальше можно было не прислушиваться. Все орали одновременно.

– У той ужасные волосы, как пакля, – попробовала Яська, – а блондинка в синей блузке косит.

– Злоязыкая фаханка, – похвалила я подругу, получив всего один шарик, потому что не фаханка. – Крыса!

– Необразованная пейзанка! Неуч! Драчунья!

Интересно, до панны-секретарши дойдет, что ругаться не только на присутствующих можно? Потому что повторяться тоже нельзя, и взаимные хороводные обзывательства довольно скоро иссякнут. Все это знают, сейчас просто возможностью безнаказанно яд сцедить пользуются. Потому что обижаться нельзя.

– Моравянка к себе мужика приворожила! – прокричал кто-то.

– А тебе завидно! – отбрила я и сплюнула бусину: значит, правда. – Мармадюк – тот еще кобель! Ни одной юбки не пропустит, ни простой, ни волшебной! Попугай! Сластолюб! Потаскун!

– Караколь – трус и мямля! – Я удивленно посмотрела на Ясну, она хихикнула. – Моравянку соблазнить не смог, ничтожество! Фахан! Плакса! Драный нетопырь!

На груди крыски бусин было больше, чем на моей. Мы кружились, разгоряченные девичьи личики кривились, рты выплевывали янтарные шарики и гадкие слова. Общая тема обиды на сильный пол, на недоданное и недосказанное, неподаренное и непонятое объединила нас так, как никогда раньше.

– Два года как барашек за мамкой ходил, – жаловалась Франчишка, – а пока сама его на мешки с репой не завалила… тьфу!

«Маринованной репы в этом году есть не буду», – решила я мельком и стала ругать столичное начальство.

– Налоги повысили. Мздоимцы, сами там на золоте… Ой, мы тоже на золоте колбаски жарим… Проклятый Мармадюк, так бы и заехала сковородкой…

– Думаю, он нарочно подставился. Слышь, Адель, – болтун изображал дамское контральто, – раз у нас теперь не обряд, а исповедь для поправления душевного здоровья…

– Ты меня отвлекаешь, Болтун. О, засчитано. Заткнись, ты, бестолковая железка. Ничего не знаешь, ни о ком. Бестолочь просто.

– От бестолочи слышу! Тоже мне, золотая кость, голубая кровь! Сидит в каком-то захолустье, сковородкой машет, даже не подумала, что за артефакт, откуда. Может, его тебе дали для чего-то большего, чем приготовления набитого в кишки фарша! Ты даже не выяснила, кто дал! Потому что дура и трусиха! Прикрываешься своим статусом Берегини, как слизняк виноградным листиком! Думаешь, ты прямо такая незаменимая? Да сейчас! Тебя, дуру, на вырост в трактире заперли, чтобы, когда время придет, картой разыграть! Мармадюк это сразу понял, еще когда златорогий олень в мальчишку обратился. Его ведь тебе на замену прислали, тебе! Ты больше Лимбургу не нужна.

– Безумный кусок дрянного металла, раб шута, ничтожество, подделка!

– Это ты подделка, Мармадель, ты! Не на своем месте девица пыжится!

– А ты – мерзавец, как вся ваша вышняя братия! Играете человеческими судьбами, будто мы вам шахматные фигурки. От скуки, от того, что жизни ваши бесконечны и бессодержательны. Не для того вас пан Спящий над нами поставил! Он…

Я споткнулась, налетела на Мартуську, девочка меня поддержала:

– А здоровы вы ругаться, панна-хозяйка, недаром столько лет в Медоточие корону получали.

Я растерянно заозиралась. Над верхушками пылающих огнем камней парили обе луны. Хоровод закончился, девушки, кто присев, а кто и вовсе растянувшись на земле, приводили в порядок дыхание, косились, оценивая добычу соседок.

– Вот этот конкретный обряд мне совсем не понравился. – Ясна, на шее которой болталось трехслойное ожерелье, согнулась и уперлась ладонями в колени. – Непристойный, позорный, нелепый обычай. Особенно гадко, что половина этих… юных горожанок умудрились мне свои бусины подсунуть. Слюнявые бусины… В чужой слюне…

– Это от уважения к твоему статусу, – попыталась я подольститься. – Тем более ты ведь мне их отдашь, правда?

– И не подумаю. – Тонкие пальчики любовно огладили ожерелье, как-то и брезгливость позабылась. – Некий… милорд обещал всем, что медовая королева выберет себе супруга.

– Так он переобещал?

– Благородный муж должен исполнить клятву? – сказала Ясна неуверенно, будто пробуя слова на вкус, и смачно закончила: – Псячья дрянь!

Мартуся вздохнула, сняла через голову пустую ленточку. Из круга мы выходить не спешили, сначала подсчет. Ленточки неудачниц исчезли в кармашках передников, чтоб не позорить хозяек.

– Восемьдесят шесть, – сообщила поднаторевшая в арифметике на службе секретарша, – то есть, простите, триста восемьдесят шесть, я сотнями считала.

Франчишка разочарованно топнула ногой:

– И ладно, мой-то на мне и без короны женится.

– Панна Богуславова забывается? – противным визгливым голоском переспросила Ясна. – Потому что, насколько я поняла, обряд поношения и злословия подошел к концу?

Мясникова извинилась, поднесла секретарше свою долю.

– Правилами это запрещено! – прикрикнула я. – Одно дело тайно, другое – вот так вот. Это вообще взятка называется, за такое на площади порют, обе, между прочим, стороны.

Франчишка вернула свое ожерелье на шею, расправила независимо плечи, Яська недовольно спросила:

– Панна Моравянка позволит пересчитать свои бусины независимым свидетелям?

– Да хоть сами, панна Ясна, трудитесь, не жалко, только на мне.

Крыска защелкала шариками:

– Ты ведь не злишься, Аделька?

– Злюсь, но не на тебя, – шепнула я в ответ. – В любом случае ночь здесь тебе провести не позволю.

– Это мы еще посмотрим. Знаешь, кого мне в мужья Карл выбрать велел?

– Догадываюсь, Мармадюка.

– И все равно не злишься?

– За то, что не случилось? Вот еще глупости.

– Проиграла, Мармадель, триста две!

Панны вокруг загомонили, захлопали в ладоши. Переждав, когда ликование схлынет, я подняла руку и спросила:

– А с этим?

Болтун нанизывал добычу на усики и закручивал их вокруг моего запястья.

– Это не ты заработала! – пискнула крыска.

– Кто знает, – изобразила я невинность, велела: – Считай!

А еле слышным шепотом предупредила кое-кого, что, если хоть слово вякнет, видит Спящий, руку себе отпилю, а кое-кого искупаю во взрывучем зелье. Болтун угрозы испугался, молчал.

– Поддайся, – уговаривала я сосредоточенную Ясну, – тебе оно не нужно.

– Так и тебе без надобности, – возражала крыска, – сама предлагала корону и жениха, говорила, что независимо от результатов ночью при камнях останешься.

– Это раньше было, до того, как все случилось.

– Ревность? – шепнул покровительственно артефакт. – Кажется, леди-крыска Моравянке за благосклонность к ней его высочества мстит.

– Цыц! – щелкнула я пальцем по золотой пластине. – Лучше попробуй хозяина своего учуять. Самой любопытно, почему они с Караколем на праздник Медоточия не явились. Важное же дело, волшебное.

Яська шевелила губами, считая, или бормотала что-то про себя. Медленно как.

– Ничего не ощущаю, – сказал Болтун после паузы. – Но это еще ничего не значит, может, наши фахановы врата нас магическим колпаком от внешнего мира накрыли, а может…

Панна Ясна заглянула мне в лицо, нахмурилась:

– Триста восемьдесят шесть, счет ровный!

Прочие девицы загомонили, стали хлопать в ладоши:

– Две! Две хороводные королевы нынче в Лимбурге воцарятся! Прямо как пани наши луны, Алистер и Нобу, беленькая и черненькая!

Неприятное сравнение, беленьких и черненьких я накануне в пруду фейском насмотрелась.

– На самом деле мы с тобой, Моравянка, выиграли, – пробормотал артефакт, – Крыска несколько бусин как бы случайно обронила и туфельками затоптала. Авантюристка ван Диормод! И не докажешь же теперь ничего…

Ясна его услышала, победно улыбнулась и взяла меня за руку:

– Давай и дальше вместе, Мармадель, как подруги.

– Давай, – согласилась я. – Только предупреждаю сразу, ночка тебе предстоит препротивная.

Несколько вельможных панов из городского совета распоряжались, нас с Ясной короновали – надели на макушки цветочные лохматые венки, осыпали зерном и лепестками, пронесли на руках к алтарю, от которого пришлось откатить пивные бочки, чтобы освободить путь.

– Что теперь? – спросила подруга, когда нас с ней рядышком усадили на струганые доски постамента.

– А я знаю? – фыркнула я, сдувая с лица веточку остролиста. – В прошлые годы алтарей у нас не было, меня просто так, без эффектов одну здесь оставляли. Спасибо, пан Рышард.

Это я поблагодарила за поднесенную кружку с пивом. Пить после танцев хотелось, но пришлось делиться. Крыску тоже мучила жажда, и благородная девица проглотила полпинты не поморщившись, как будто не благородная вовсе, причмокнула губками:

– Горьковато, пятую часть можно фруктовым соком заменить…

– Нелепое извращение.

– Вишневым. Хотя… здесь птичья вишня не растет…

– Панна Моравянка помнит, о чем мне давеча обещала? – Рышард задержался у алтаря, чтобы перекинуться со мной словечком.

– Помнит, – заверила я. – Все как обычно, ночью дам камням то, чего они хотят, и все по-старому будет.

– Не будет у вас теперь по-старому, – протянул Болтун, когда пан-сосед откланялся и отошел. – Раз Караколь решил город облагодетельствовать, от этого не отступит. Прилетит сейчас на крыльях ночи…

Пан Богуслав вышел на свободный от народа пятачок и стал держать речь. Бла-бла… Вельможное панство, любезные гости… традиции вольного Лимбурга…

– Я речь писала, – похвасталась Яська.

Секретарша поглядывала поверх голов, но обещанный Болтуном прилет начальства задерживался.

Почтенный мясник, сбиваясь со множественного числа на единственное и сверяясь с каким-то листочком, вещал о древности медоточивых обрядов, потом смял листок и махнул рукой музыкантам, те заиграли неторопливую мелодию, толпа стала расходиться. Залитые водой костры чадили в ночное небо, над возвращающейся в город процессией мерцали огни факелов. Завтра люди сюда придут, чтобы снова приветствовать своих хороводных королев, но сейчас они оставляли нас одних. Музыка отдалялась.

– Это что – все? – удивилась крыска.

– А ты чего ожидала? – Я сняла с шеи янтарные бусы. – Не метила бы в королевы, сейчас бы на главной площади со всеми веселилась, там до утра гулянка будет. А тут у нас работа. Последний раз предлагаю: здесь обожди. Если хочешь, можешь пока поспать. На рассвете народ вернется, тогда еще порцию заслуженного обожания получишь.

– Не собираюсь я спать! – Она выдернула из моих рук бусы, спрыгнула с постамента и побежала к мерцающей жидким пламенем громаде камней. – Вперед! В атаку!

– Подожди! – закричала я.

С усилием преодолевали мы сопротивление вязкого кисельного воздуха, держась за руки.

– Значит, так, Яська, – инструктировала я подругу, – ты с ними в беседы не вступай, обещаниям не верь и, если что, лучше в обморок падай.

– С ними? – Девичья ручка задрожала, когда от пламенеющих стен стали отделяться духи Медоточия. – С ними?!

– Не бойся, – бормотала я, не забывая вежливо кланяться. – Ничего плохого сделать они тебе не могут, только уговорить. Не поддавайся. Ну да. Не красавцы. Так неизвестно, какими мы в их возрасте станем. Хотя не дай Спящий до таких лет дожить… Здрасьте… Доброй ноченьки… Или вот, в сравнении с фатами Флоризеей и Асмодией например, может, и неплохо кое-кто из присутствующих выглядит.

Духи были страшненькие, перекореженные, с обилием язв, гнилостных наростов, с рогами, зубами, шипастыми хвостами и нелепыми изобильными конечностями.

– Не бойся, – придерживала я обмякшую Ясну, – лессеры примерно так же выглядят, честное слово.

– Оскорбляешь? – раздалось одновременно со всех сторон. – Сравниваешь… Наглая Моравянка. Думал, исправилась, думал, нормальную жертву привела… А она…

– Браслетик в жертву не желаете? – предложила я любезно. – Хороший рабочий артефакт.

Безносые красноглазые рожи склонились над Болтуном, тот начал лопотать о том, что вообще-то мужчина. Да, именно так себя и ощущает. Ну и что, что без бубенчиков? У духов Медоточия с этим тоже не особо. Ах, есть? Нет, не нужно показывать!

Но нам, разумеется, все обсуждаемое показали и глумливо смеялись от визга испуганной Ясны.

– Сама виновата, – утешала я подругу, – а не нужно было в королевы стремиться. А вы, пан Легион, причиндалами своими не машите! Нам замуж еще выходить. Да хоть друг за друга! Может, после сегодняшнего нам никаких мужчин не захочется!

Дух разноголосо хохотал. Тут какое дело – он вроде как один был, и одновременно их было много, легион. Дух Медоточия вел нас извилистым бесконечным лабиринтом, в который превратилось пространство между камнями. Пока все шло хорошо. В центре лабиринта нас ждала ажурная золотистая беседка, в которой стоял накрытый к трапезе стол с изящными резными креслицами.

– Ничего не ешь, – велела я подруге, – это все морок, откусишь – вполне может оказаться, что палку сухую глодаешь или что похуже. Хозяева наши те еще затейники. То есть хозяин. Пан Легион, может… это, поменьше вас пусть станет? А то в глазах рябит, право слово.

Я усадила панну Ясну в одно из креслиц, проверила устойчивость наколдованной мебели и тоже устроилась, сложив на столешнице руки. Дух, принявший облик прекрасного светловолосого юноши, опустился напротив, десяток красноглазых рож прижимались к ажурной решетке снаружи.

– Так не рябит? – спросил Легион любезно. – Начнем веселье?

– Ван Диормод, – проговорила Ясна, и я поняла, что с ней прямо сейчас ведется совсем другая беседа, – очень приятно познакомиться.

– Начнем, – вздохнула я и погладила кончиками пальцев рожицу Болтуна на чеканной пластине.

Вспышка. Черноволосая девушка рыдает на коленях перед пустой застеленной кроватью. Это я. Мутти сегодня похоронили. Больно, как больно. Одна, совсем одна. Вспышка. Кладбище, толпа в траурных одеждах, в землю опускается деревянный гроб, вдова прижимает к груди осиротевших детишек. Твоя вина, Моравянка. Стригои осушили почтенного горожанина, а ты не уберегла. Вспышка. Опять трупы, боль, горе, слезы, вина.

– Зачем жить, Мармадель? Ты абсолютно бесполезна. Без тебя всем лучше будет. Знаешь, как раньше тех Берегинь, что с работой своей не справлялись, наказывали?

– Знаю.

Изможденные грязные люди потрошат на жертвенном алтаре бьющуюся в агонии женщину. Кровь стекает в каменный желоб, под ним, широко открыв рот, стоит на четвереньках рыхлый старичок в парчовой распашонке. Жрец? Князь? Какая разница?

– Как-то сегодня без огонька? – хмыкнула я с кривой улыбкой. – Повторяетесь, пан Легион.

Картинка меняется.

– Адичка, – говорит тетка Рузя, заламывая ручки, – развоплоти меня, сил никаких нет терпеть… Обеих пореши. Мы ведь те самые страшные сестры, которые тебе в кошмарах являются, от нас тебе опасность грозит.

– Отпусти, – вторит Гражина. – Только и нужно, кристалл этот треклятый в ручки взять…

– Чего? – тряхнула я головой, сбрасывая морок. – Пан Легион, какой еще кристалл?

– А я откуда знаю? – удивился дух Медоточия. – Все у тебя в голове.

Я зажмурилась, попыталась опять поймать то самое видение. Тетечки, ау!

Мармадюк. Нет, Марек пришлый в вытертой до ветхости сорочке и с черными как ночь глазами:

– Ты как смерть, Мармадель, моя личная смерть. – Рот его растягивает глумливая улыбочка. – Никто не может тебя полюбить, даже под действием чар. Ты думаешь, что мы с тобой друг другу судьбой предназначены? Знаешь, где я эту судьбу видел?

Кровь стекает в каменный желоб, под ним, широко открыв рот, стоит на четвереньках…

– А сам говорил, в цветок превращусь, – бьюсь я на жертвенном алтаре. – А еще, что мяса не ешь. И вот, кстати, любопытно, за каким фаханом тебе мои панталоны понадобились?

Вспышка.

Прекрасный как мечта пан Легион посмотрел на меня, приоткрыв безупречных очертаний рот:

– Какие еще панталоны?

– Кружевные, – удовлетворила я его любопытство.

Но, видимо, удовлетворила не до конца, пришлось рассказывать все в подробностях, с момента, когда в «Золотой сковородке» появился потерявший память великий чародей Мармадюк.

– Мармадюк? – переспросил дух. – Ученик Этельбора? Ты молчи!

Мужской палец с безупречно отполированным ногтем ткнул в золотую пластину Болтуна, и увещевания артефакта не откровенничать с нижними существами прервались на полуслове.

– И темнейшее высочество Караколь собирается нас уничтожить? Зачем?

– Ну, ему за это в вышней канцелярии каких-нибудь плюшек отсыплют. Ради них и старается. Но, как бы там дело дальше ни обернулось, пан Легион, знайте, горожане на вашей стороне.

– Слабое утешение. – Дух посмотрел на страшные рожи, прижатые к решетке, перевел взгляд на меня. – Говоришь, браслет подчиняется лорду Мармадюку?

– Да.

– Значит, между ними связь должна быть. Ну-ка, дай сюда.

Ясна покачивалась на соседнем кресле из стороны в сторону, смотрела прямо перед собой невидящими глазами, бормотала невнятицу. Понятно, пан Легион и подруге какие-то ужасы показывает. Тоже на самоубийство небось подбивает?

– И не подумаю! – спрятала я за спиной руки. – Что пан делать собрался? И, пока пан не ответил, давайте соратницу мою по короне хороводной отпустите. Ну право слово, что о нас, тарифцах, заграничные трепетные девы подумают? Дикари, скажут, необразованные, то бубенцами чуть не в лицо тычут, то ужасами стращают…

– Так для равновесия, Моравянка. Неужели за столько лет себе этого не уяснила? Да ничего с твоей подружкой не случится. Ей полезно даже слегка побояться, да. А то совсем себя запустила, дурочка верная. Ну же, не капризничай, протяни руку.

Я все еще сомневалась, пан Легион нехорошо оскалился:

– Все это время, Берегиня, мы с тобой серьезно даже не занимались, так, по верхушкам твоих страхов скакали. Не подчинишься, можем и поглубже копнуть.

Вот чего терпеть не могу, так это пустых угроз.

– Я лорда Мармадюка люблю безумно, – сообщила я скучно. – Потому позволить пану ему вред причинить никак не могу.

– Безумно? А чего ж ты тогда здесь с нами беседуешь, а не валяешься в ногах у предмета страсти, чтобы хоть капельку внимания на тебя обратил?

– Успеется, – пожала я плечами. – Рассвет скоро, медоточивые камни врата свои приоткрытые закроют, так я сразу валяться отправлюсь.

– Не отправишься. – Дух Медоточия посмотрел на меня даже с каким-то сочувствием. – То есть, может, и побежишь, даже скорее всего, но любимого твоего не отыщешь.

– Врете? – предположила я.

– Никогда, Мармадель, тебя не обманывал, ни разу.

– Тогда скажите, что с помощью Болтуна делать собираетесь?

– Да, – сплюнул артефакт. – Что? Думал, твое нижнее колдовство со мною, величайшим, надолго совладает? Не верь ему, Аделька!

Дух пожал плечами, обтянутыми безупречным старинным камзолом:

– Посмотреть, послушать, разузнать, при возможности договориться, чтоб грозная вышняя канцелярия нас в покое оставила. Хочешь, покажу тебе, что с лордом чародеем именно в этот момент происходит?

– Хочу! – Я доверчиво протянула руку и поморщилась от хватки духа Медоточия.

Возмущенные вопли Болтуна растворились в недоброй тишине.

Полутьма, круглая комната, как будто находящаяся внутри башни. В центре из каменного грубо обтесанного стола бьет в потолок сноп света. В нем проглядываются фигуры мужчин в островерхих колпаках. Мармадюк сидит на стуле, Караколь чуть поодаль стоит, сложив за спиной крылья. Фей нигде не видно, хотя нет, вот они, прекрасные и безмятежные, выглядывают из картины, которая украшает глухую стену.

– Лорд Мармадюк, ученик Этельбора, – доносится до меня гулкий как колокол голос, – ты признаешь свою вину?

– Разумеется. – Маг сидит расслабленно, забросив ногу на ногу. – И готов понести заслуженное наказание.

– Ты похитил волшебные растения из королевского сада? Ты пытался обмануть судьбу? Ты надел на человеческую женщину браслет подчинения, заставив ее тебя полюбить?

– Три раза да.

– Ты готов хотя бы частично исправить причиненный вред?

Черные как ночь глаза, холодная улыбка:

– Увы, Мармадель по прозвищу Моравянка будет носить верховный артефакт подчинения до конца своей жизни.

– Ты понимаешь, что это увеличивает твою вину?

– Вполне.

Всхлип Болтуна донесся как будто издалека:

– Ты поняла? Он не хочет, чтоб феи снова попытались тебе вред причинить. Им-то, идиоткам сластолюбивым, никакого наказания не грозит.

– Цыц, – сказал дух, – связь держи, мне пару слов до лордов-чиновников донести надо.

Чего он там доносил, я не услышала, смотрела в любимые черные глаза, грустные, потерянные. В них я видела смерть. По щекам потекли горячие слезы, я моргнула, а когда стала вытирать влагу, Мармадюка в комнате уже не было, только на стуле белело маленькое птичье перышко.

– Ну что, – сказал Легион со вздохом, отпуская мою руку, – неужели именно сейчас нам удалось Берегиню вольного Лимбурга заставить свою цветочную кровь открыть?

– Не дождетесь, – шмыгнула я носом. – А то я раньше не знала, что для вышней братии справедливость – пустой звук.

– И что теперь?

– Теперь? – Болтун вибрировал на запястье. – Мне срочно нужно помыться! Слышишь. Моравянка? Меня лапали! Как какую-то легкомысленную пейзанку!

– Боишься, что женщиной себя ощущаешь? – предположил Легион.

Вот умеет че… то есть существо по самому больному ударить. Восхищаюсь.

– Действительно, – сказала я. – Что теперь? Мармадюк…

– Отправлен отбывать наказание, потому что испытание он провалил. А вот, может, вылизаться? Как кошка? Нет, тоже противно. Прости, отвлекся. О чем это я? Ах да. Мармадюк наказан, Караколь останется дальше испытание свое проходить, приглядывая за Лимбургом. Феи… Им ничего не будет. Вышние, знаешь ли, глупость не наказывают. Если бы действительно вред какой людям причинен был, а так всю вину за твою порушенную судьбу, погибших родителей и цветочные твои особенности Мармадюк на себя взял.

– Ну да, они всего лишь похитили человеческого ребенка и наделили его волшебной силой, чтобы мага за нелюбовь наказать. Такая мелочь, – сказал дух Медоточия. – Я спрашивал, что собираешься делать ты, Мармадель? Нас вышние сферы пообещали в покое оставить, поэтому ждем нашу Берегиню в гости в любой момент.

– Благодарю вельможного пана. Все? Рассвет? Можем уходить? Яську мне до безумия не довели?

– Леди ван Диормод очень разумная девушка, – похвалил крыску Легион. – Ей только и нужно было свои страхи отработать.

– Отработать страхи, – ахнул браслет, – чтоб они больше власти над ней не имели. Послушайте, любезный, а можно, когда Аделька к вам в следующий раз явится, вы мне отдельную аудиенцию организуете? Ваши мысли об управлении душевными порывами крайне любопытны.

– Ты ничего не понял, вышний артефакт, – дух Медоточия на глазах старел, его прекрасное лицо бороздили морщины, а золотые волосы покрывала седина, – Мармадель больше сюда не придет. У нее другая жизнь и другая судьба. Сейчас вы с юной панной отправитесь в трактир, чтоб отпустить на волю неупокоенных родственниц, а потом… Кто знает, судьба – штука прихотливая.

И пан Легион, поднявшись из кресла, сгорбившись, заковылял в исчезающий туманом коридор лабиринта.

– Прощайте, – сказала я. – И спасибо.

С Ясной мы проснулись одновременно, щурились на солнце, поднимались с утоптанного пятачка земли в центре медоточивых камней.

– Не поседела, слава пану Спящему, – выдохнула я, разворошив русые волосы девушки. – А то, знаешь ли, бывали случаи. Что тебе показали?

– А тебе?

Я вкратце пересказала.

– Меня по всем моим неприятностям проволокли, – призналась подруга. – С самого детства. А еще… ну… В общем, я со стороны посмотрела на то, как с Караколем себя вела.

– И что?

– Дура я была, жалкая дура. Нет, Адель, его высочество ни в чем не виноват, он добрый и умный, и самый прекрасный мужчина в любом из миров.

– Только ты ему об этом пока не говори.

– И не собираюсь. – Яська улыбнулась. – Давай лучше о твоих делах думать будем.

– Думать? – Я рассмеялась. – Ну попробуй, тоже мне, ардерская задавака.

Куда там думать! Как только хороводные королевы переступили воображаемые ворота медоточивого круга, грянула музыка, толпа горожан подхватила нас на руки и так, над собою, понесла в город. На площади стояли накрытые столы, ломящиеся от яств, цветочные гирлянды вздрагивали от громкой музыки и топота танцующих. На возвышении в кресле сидел пан бургомистр в парадном камзоле, справа от него чуть пониже – две прекрасные фаты, а слева пустовали троны цветочных королев. Нас с Яськой несли к ним.

– Стоять! – зычно прокричала я. – Где моя сковородка?

Толпа замерла, люди засуетились, звонкая «псячья дрянь!» Олеся перекрыла гомон.

– Панна Моравянка. – Макушка Петрика вынырнула в районе моего плеча, и пальцы привычно ощутили прохладу золотой ручки.

– Поставьте меня! – скомандовала я и, поигрывая сковородой, пошла к возвышению по узенькой тропинке, которую образовывали для меня расступающиеся горожане. Ясна шла следом, я чувствовала ее присутствие. Карл растерянно моргал и пытался подозвать к себе верную помощницу, но она эти попытки игнорировала.

– Поздравляю, пан бургомистр и добрые горожане, с праздником Медоточия, – сказала я, приблизившись к возвышению. – Этот год был непростым, но интересным. Мы познакомились с новыми людьми и нелюдями, кого-то любили, кого-то ненавидели, узнали, что нами руководит фахан… Да, да, панство, троекратное ура и качать пана Килера! Тем более что вельможный пан наши исторические камни рушить передумал!

Караколь сдавленно пискнул, когда толпа вознесла над собой его долговязую фигуру. Я же, пользуясь тем, что основная масса людей сместилась в сторону, запрыгнула на постамент. Бесед разводить не стала, не до них. Огрела белобрысую Флоризею, пнула Асмодию, приложив сковородой по точеному носику, сразу ставшему крючковатым. Ясна и тут не от меня не отстала, вцепилась в белоснежную гриву феи, зашипела:

– Проклятая низкая тварь… кокотка… засунь своих лессеров себе…

Помост подломился, наша четверка, нет, пятерка, если считать Болтуна, рухнула внутрь дощатой коробки.

– Каков вокабуляр! – веселился артефакт. – Еще наподдай! Нет! Придумал! Пани Новак и сестра ее из Замбурга! Старухи!

– Это неправильно, – я опустила сковородку. – Ясна, осади.

Феи – нет, скрюченные жалкие тетки, – пытались спрятаться за обломками. Крыска обернулась ко мне, тяжело дыша.

– Что неправильно?

– Мы не должны этих фат прилюдно позорить. Тем более старость как бы уважать положено, даже если она не особо почтенна. Они действительно гадкие, но… – Я посмотрела на Асмодию и Флоризею. – Я, Моравянка, Берегиня вольного Лимбурга, изгоняю вас. Убирайтесь и не возвращайтесь больше никогда. Пройдет время, сменятся поколения, но в каждом из них, слышите, в каждом, будет человек, который вас сюда не допустит!

– Она чародейка! – прошамкала Асмодия. – Почему женщина…

– Почему ты этого раньше не заметила? – Сестра влепила ей затрещину. – Идиотка!

– Потому что я не маг, – бормотала я, по сломанным доскам карабкаясь наверх и помогая подняться Ясне.

Она осмотрела площадь, увидела, что пан Килер отбивается от народной любви, стремясь к своей помощнице, сладенько улыбнулась и, бросив мне: «Аделька, встретимся в трактире», спрыгнула с другой стороны и скрылась в толпе.

– Болтун, женщин-магов ведь не бывает?

– Значит, будут, – ответил артефакт шаловливым контральто. – Особенно, если они с младенчества впитывают в себя чародейскую силу лорда Мармадюка.

– Чего?

– Мало того что ты первая женщина-чародей, ты еще единственная, кого намагичили колбасками. Упс… Не шатайся! Неужели до сих пор не поняла? Брок, тот самый цверг-артефактор, переплавил силу Мармадюка… Вот так, хорошо. Дыши. И гроб твой хрустальный – тоже его работа. Мне пока непонятно только одно – каким образом оба его изделия у тебя появились. Сластолюбивые феи вряд ли… У теток спросим. Пошли в трактир. Самое время неупокоенных упокаивать и последние тайны узнавать.

Меня от разнонаправленности обуревающих чувств в лоскуты могло разорвать. Тетки? Упокоить? Скорбь. Артефакты? Любопытно. Мармадюк? Как ты там, любовь моя? Колбаски? Я б поела. Караколь?

– Ну вообще не до тебя, то есть не до вас, вельможный пан.

– Где Ясна? – Не обиделся фахан и придержал меня за плечи. – Ты избавила ее от лессера?

– Ну раз ты не смог, – огрызнулся Болтун своим потешным контральто, – слабым женщинам приходится.

Я вырвалась, пошла дальше, а браслет все не унимался:

– А начальство твое бесценное мы поколотили! Да! Обеих! Пусть все зловредные феи помнят, что на любую из них у нас сковородка найдется! Понял? Суд наш скорый и справедливый! И… Сковородка судного дня!