Глава 16

Жанна

Мы задыхаемся. Оба… Мы так близко, что в таком положении ничего нельзя скрыть. Меня спасает только то, что пока Иван на меня не смотрит. Он сосредоточен на другом. Толчок. Еще один. И еще… Он кончил, но все равно не может остановиться. Словно ему не вполне достаточно даже того, что было. И мне так от этого плохо. И так хорошо… Что нет никаких сил справляться с этой двойственностью. Я гляжу в потолок и до боли кусаю губы. Мы порядком сместились – теперь при каждом толчке моя голова легонько ударяется о спинку кровати. Ну и пусть… Мне плевать. Потому что хуже, чем есть, уже не будет.

Все же люди животные, да. Я опасалась, что не смогу дойти до конца, а в итоге даже кончила. Так почему же мне так погано?

Спустя вечность Князев осторожно из меня выходит, придерживая рукой презерватив. Почему-то именно это заставляет меня до конца осмыслить, что же я наделала.

Кем надо быть, чтобы отдаться мужчине, которого не любишь? Отдаться только для того, чтобы отомстить другому. Тому, кто, может, даже мизинца Ивана не стоит. Тому, кто никогда не относился ко мне с таким трепетом. Не заботился о моих желаниях и, возможно, даже не любил? Полной дурой? Наверное.

Будто наяву слышу хриплый голос Ильи:

– Эй, Лапина!

Спускаюсь с лестницы и отхожу чуть вглубь, чтобы не мешать другим.

– Слышал, ты в содержанки подалась. – Губы Ильи кривятся в улыбке. А в глазах плещется что-то такое… Не презрение, нет. Ревность и лютая злость. А вместе с тем странный нажим, будто он ждет, что я стану оправдываться. Не скрою… Хочется. Но он так люто меня обидел, что я будто между делом вскидываю руку с кольцом на том самом пальце, заправляю за ухо волосы и равнодушно интересуюсь:

– Ты сейчас меня по себе равняешь?

Илья меняется в лице. Быстро оглядывается по сторонам и заталкивает меня в нишу под лестницей. Мне хочется бежать. Мне хочется остаться.

– Ты специально, да? Мне назло?

- А ты не много на себя берешь? И вообще… Не боишься, что нас твоя… невеста увидит? Подумает еще чего. Обидится. Нашепчет что-нибудь папе.

Илья темнеет лицом. Отворачивается на миг, словно ему на секунду становится невыносимо жаль нас. Или того, что было. Но потом над хорошим в нем верх берет гордость, и он наотмашь бьет словами:

 - Ах вот, что тебе напели? Думаешь, я с Ариной из выгоды? Хрен. Она мне нравится. Знаешь, какой там темперамент? А впрочем, откуда тебе знать… – смеется.

Я вырываю руку из захвата его пальцев. Каким-то чудом сохраняя спокойствие, ухожу, смерив Илью напоследок брезгливым взглядом. И я ведь понимаю, что он это сказал, лишь бы только меня задеть. Более того, я знаю, что нам было хорошо вместе, и что никакая я не ледышка. Я не знаю только, как мне справиться с тем, что это все осталось в прошлом. Я не могу... Стараюсь, но не получается. Боль душит меня и рвется из горла криком.

Я чувствую себя потерявшейся. Использованной и выброшенной за ненадобностью. Хоть чуть-чуть меня отпускает только рядом с Князевым. То, как он на меня смотрит, то, что он для меня делает – это все заставляет меня чувствовать себя… не то чтобы счастливой, нет. Но, по крайней мере, живой, а не мертвой. Мне рядом с ним спокойно. Я будто в коконе. Защищенная со всех сторон. С ним я не чувствую себя невидимой. И я почти верю, что все еще будет непременно хорошо. Я так себя раньше чувствовала, залезая к отцу на колени… Может быть, в Иване я его и ищу?

Князев плавно перетекает вниз и, прежде чем встать, гладит меня, раскрытую. Это так интимно, что меня накрывает новой порцией жара. И стыда. Я не стою, я просто не стою такого к себе отношения. Всем этим он возводит меня на какой-то недосягаемый пьедестал. А я же чувствую себя треснувшей мемориальной доской.

Свожу ноги. Перекатываюсь на бок. И к своему ужасу всхлипываю. Князев застывает посередине комнаты. Я вижу, как каменеют мышцы у него на спине и руках. И даже ягодицы поджимаются.

«А ведь он в изумительной форме», – понимаю я и реву еще горше.

Он оборачивается. И все так же голый возвращается в постель.

– Я причинил тебе боль?

Быстро-быстро качаю головой из стороны в сторону. Еще не хватало, чтобы он себя в чем-то винил!

– Тогда почему ты плачешь? Ты… жалеешь? Я поспешил?

Нет! Да… Я не знаю. Да и если бы знала – ни за что бы ему не призналась. Черте что! Я рыдаю просто взахлеб. И сколько ни стараюсь, не могу взять себя в руки.

– Дело не в тебе, – с трудом выдавливаю из себя.

– А в чем? Или в ком? Тебя кто-то обидел? Опять кто-то из преподавателей?

– Нет. Не обращай на меня внимания. Я просто расчувствовалась. Вспомнила папу… Ты мне очень его напоминаешь.

Князев удивленно вскидывает брови, возвращается в кровать и укладывается рядом со мной на бок. Мы лежим нос к носу на влажных, пропахших сексом простынях.

– Даже не знаю, что на это сказать. Думаю, вряд ли твой папа вытворял с тобой что-то подобное.

Я смеюсь сквозь слезы. Легонько толкаю его в бок. Утыкаюсь лбом в грудь. Потную, но пахнущую все равно приятно.

– Нет, конечно. Просто…

Он гладит меня по спине. Ведет чуткими пальцами вверх по позвоночнику и так же медленно спускается вниз. Почему я не люблю его так, как он того заслуживает? Почему я такая безнадежная дура?

– Просто что? – целует меня в макушку. И это тоже... тоже как будто от папы. Меня засасывает в воронку прошлого. Спазм перехватывает горло, и я, так и не найдясь с ответом, орошаю Князева новой порцией слез.

– Извини… – все, что я могу из себя выдавить. – Наверное, я просто переволновалась.

Скорее всего, так и есть. Все, что произошло, было и впрямь слишком волнительно. Не плохо, нет. Скорее, я была не готова к тому, что… это будет так горячо. К тому, что он будет таким требовательным. Доминирующим и бесстыжим. Я не была готова к тому, что все будет так по-взрослому.

– Хочешь, я приготовлю для тебя ванну?

– С пеной? – капризничаю.

– Если найду. Я, знаешь ли, не любитель ванн с пеной, – улыбается мне в волосы.

Я киваю в надежде, что мне удастся успокоиться наедине с собственными мыслями. Князев одним слитным каким-то хищным движением поднимается с кровати. Его гениталии на секунду оказываются на уровне моих глаз. Я стараюсь не смотреть, но все равно замечаю некоторые подробности. Например, то, что он опять возбужден, и в таком состоянии его впечатляющего диаметра ствол приобретает необычную изогнутую форму. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Щеки опаляет жар и алыми неравномерными пятнами стекает на грудь.

Он выходит из комнаты, а я зажмуриваюсь в попытке понять, какие чувства во мне вызывает вид его обнаженного тела. Я боялась, что без наркоты не смогу преодолеть отвращения. Но нет. Ничего подобного. Он меня как заводил с самого начала, так и заводит. И вообще рядом с ним мне удивительно… нормально. И это чувство нормальности лишь усиливается с каждой проведенной вместе минутой.

Это ведь действительно нормально, когда мужчина готовит для тебя ванну? Когда он, сидя рядом, подливает в пузырящуюся воду джакузи еловый экстракт, обещая, что тот поможет мне справиться с нервами. Или когда он сам перестилает пропитанные потом простыни и кутает меня в плед? А утром, чертыхаясь, готовит завтрак…

Мне так хорошо в этом сотканном из заботы и слепого обожания коконе, что все мои тревоги сходят на нет. Я лежу в плетеном гамаке, натянутом между двух вечнозеленых деревьев, смотрю на проплывающие облака и понимаю, что уже тысячу лет у меня на душе не было так спокойно.

Переворачиваюсь на бок и гляжу на сидящего в садовом кресле Ивана.

– Что читаешь?

– Набокова, – усмехается он.

– Неужели «Лолиту»? – хулиганю я, подперев ладонью щеку.

– Не угадала. «Дар».

– Хм… Почитаешь мне?

Иван удивляется. Но послушно возвращается к тексту и действительно начинает читать с того момента, на котором, видимо, остановился. Я засыпаю, убаюканная легким покачиванием гамака, шелестом ветра в кронах и его тихим бархатным голосом.

Я готова целовать ему ноги за то, что он, будто понимая, как тонка сейчас грань, ничего у меня не прося, дает мне так много.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня будят звуки стучащего по разделочной доске ножа. Я лениво приоткрываю глаз. Князев в майке с глубокими вырезами на плечах и в трикотажных шортах что-то готовит на летней кухне, оборудованной под навесом.

– Тебе помочь? – кричу я, приложив руку козырьком ко лбу.

– Нет. Отдыхай.

Ну, отдыхай и отдыхай. Некоторое время я просто лежу, вслушиваясь в голоса и смех, доносящиеся с соседского участка. А когда становится скучно – открываю Инсту. И в одном из первых сообщений в ленте вижу… свою мать в компании одного мегапопулярного писателя! Ну и ну! Резко сажусь, отчего гамак наклоняется, и я едва не падаю вперед носом. Звоню матери, но та не отвечает ни на первый звонок, ни на второй, ни на третий. Мне хочется подробностей, а их нет!

– Жанн, давай за стол. Все уже готово.

Мы ужинаем с Иваном, болтаем. Я прошу вина, он приносит. Но сам не пьет и внимательно следит за тем, чтобы я не хватила лишнего. Аргументируя это тем, что у меня еще не вполне окрепший молодой организм. Что я еще расту, и мне вдвойне вредно. Показываю ему язык, но осекаюсь, поймав на себе его потяжелевший, понятно по какой причине, взгляд.

– Хм… Я же до матери так и не дозвонилась, – быстро перевожу тему и утыкаюсь в телефон. И не напрасно. Мама принимает вызов. – Ну, наконец-то! Я тебе весь вечер звоню! Где тебя носит?! Я уже не знала, что думать!

– Ну, во-первых, здравствуй. А во-вторых, что за срочность? Второй час ночи. У вас там что-то случилось?

– У нас? Да что тут может случиться? Скука смертная, – кошусь на Ивана, который смотрит на меня, сложив на груди руки. – А вот у тебя, я смотрю, жизнь бьет ключом. Рассказывай, как ты с ним познакомилась?! И почему мне ничего не сказала? Тоже мне – партизанка.

– Постой. Я не совсем понимаю, о чем ты?

– Вообще-то – о ком. О Тушнове, конечно. Я тебя сразу на его фото узнала!

–  И ты поэтому мне звонишь? Всего-то?

– Всего-то?! Можно подумать, ты каждый день тусуешься со звездами!

– Ну, может, и не каждый. И не тусуюсь я... Тушнов наш клиент. Вот и все.

– И как он? Ты с ним говорила? Он такой же красавчик, как на фото? У нас полкурса по нему сохнет.

Иван вздергивает бровь. Тянется к моим ногам, которые я водрузила на специальную скамеечку, обхватывает пальцами щиколотку и начинает поглаживать чуть выпирающую косточку. Ничего такого в этом вроде бы нет. Но меня что-то настораживает в его взгляде. Он как будто горит… Мне страшно остаться с этим взглядом наедине. Поэтому я затягиваю разговор с матерью, прошу ее взять у Тушнова автограф и всячески паясничаю по поводу его мифического гейства.

– Так что там за красавчик? – интересуется Иван будто вскользь, стоит мне отключиться. Спокойный голос, спокойные движения… Так почему же мне кажется, будто меня заперли в клетке с волком, который бьет хвостом по бокам и скалит зубы?

– Да так. Один писатель. Дмитрий Тушнов. Ему фирма матери организует отдых на Занзибаре.

– И что же? Тебя тоже не миновала эта хворь?

– Какая хворь? – я удивленно хлопаю ресницами.

– Ты ж говоришь, что у вас полкурса по нему сохнет.

– Нет.

– Не сохнет?

– Не сохну я! Постой… это что сейчас было?

– А на что похоже?

– На сцену ревности, – я даже смеюсь – настолько дикими кажутся мои мысли, когда я их озвучиваю. А он… Он нет. Он не смеется.

– Я не тот человек, который бы стал устраивать сцены ревности.

Я моргаю. Понимая, что да… Он не станет устраивать сцен. Он просто перегрызет глотку. За то, что считает своим.

Воздух между нами будто становится гуще. И все меняется в один момент. Ночь сметает своим плащом мою расслабленность, обнажает то, что за нею пряталось. Неизбежное…

Князев протягивает руку. Я послушно вкладываю в нее свои дрожащие пальцы. Он сейчас похож на демона, что пришел по мою душу. Мне бы бежать от него со всех ног. Но меня затапливают благодарность и нежность к этому человеку. А еще безграничное уважение, что он может любить так, как я пока не умею… И я тянусь, тянусь к нему, наплевав на последствия. Иду за ним в дом. Поднимаюсь по ступеням в спальню. Раздеваюсь, не дожидаясь просьбы. И замираю в центре комнаты. Он тоже раздевается сам. Ни на секунду не отпуская моего взгляда. Подходит близко. Целует жарко, зафиксировав рукой подбородок. Отстраняется и опускает взгляд. Не знаю, что такого Иван находит в моей плоской груди. Но он залипает на ней каждый раз. Сжимает между пальцев соски и оттягивает их, и выкручивает… Так, что становится немного больно. Я всхлипываю. Он тут же отдергивает руки. И, как мне кажется, не в силах скрыть досады от того, что хватил лишку, командует хрипло:

– На живот.

Вдох умирает в легких. Глаза широко распахиваются. Но, загипнотизированная его не терпящим возражений тоном, подхожу к кровати и укладываюсь именно так, как Иван сказал. Чувствую, как едва заметно прогибается матрас, когда он, опираясь на колено, усаживается рядом, как этим же коленом он настойчиво разводит мне ноги.

– Молодец. Хорошая девочка, – Князев поглаживает меня по попе. Подтягивается выше и полностью накрывает мое тело своим. – Ты же знаешь, что делать дальше? – шепчет в ухо, прикусывает мочку и трется… трется своим членом по бороздке между ягодиц.

Что делать, я знаю. О том, хочу ли я этого – не думаю. Наверное, все же хочу, ведь зачем-то же становлюсь на колени и опускаю голову на сложенные перед собой руки. За спиной раздается шелест фольги. Несколько секунд Иван тратит на то, чтобы надеть презерватив, а потом, будто в благодарность за резкость последних минут, он нежно целует меня в чувствительное местечко между лопаток и очень плавно, не спеша, буквально по миллиметру, входит в меня и отступает. Раз, еще раз, и еще. Невыносимо чувственно он раскачивает нас в древнем танце. И шепчет мне на ухо какие-то глупости о том, какая я красивая, сладкая и желанная. Его так много… он повсюду. Внутри меня, в моих мыслях, в ушах, в окутавших нас ароматах страсти. Я тону в этом и, достигнув дна, отталкиваюсь, чтобы воспарить к звездам.