Глава 31

Данил

Пять утра. А уже слышу топот в коридоре и поскуливание. Есть время поспать еще, но я уже проснулся и пялюсь в темноту какое-то время. Сон сбит, уже не уснуть. Наощупь ищу пульт и бесцельно листаю каналы. По телевизору в это время муть или мультики. Для мультиков хоть я и староват…уж лучше их, чем «Секс в большом городе». Не помешала бы чашка кофе, но не хочу идти пока вниз, не хочу ее шугать с утра пораньше. Чувствую себя злодеем. А ведь в теории ситуация позволяла снова стать героем. Было бы смешно, не будь так грустно…

Когда Чип и Дейл победили Толстопуза понимаю, что ранние пташки возвращаются. Собака цокатит когтями по полу и пыхтит, а Саша шмыгает носом с мороза. Замерзла. Затащить бы ее сейчас под одеяло, замотать как следует и чтоб поспала еще. Меня накрывает ностальгия, как в темной комнате горит телевизор, а она сопит под боком, постанывая и успокаивается, когда я ее обнимаю и шепчу на ухо что-то умиротворяющее. Я отвык быть один. И скучаю по ней, аж чуть не рычу.

Игорь уехал из дома очень рано, еще не было семи. Конец года — куча работы. Я работал ночи напролет и раскидался до поездки. Но здесь мне пришлось отдуваться иначе… С утра меня уволокли украшать двор. Они специально меня ждали, чтоб помучить этими гирляндами. Зачем их снимать, если каждый год наматывать обратно? Несколько раз стремянка подо мной опасно зашаталась… Я слегка вспотел, мама перепугано верещала. И я видел…как Саша, закусив губу, старалась не засмеяться. Так значит, да? Меня не кормили до тех пор, пока все не было замотано сверкающими лампочками, а на крыльце не появились два оленя и снеговик. Потом елка. Зачем им такая большая елка? Я собирал ее минимум час! Столько матов, сколько из меня сыпалось сегодня, от меня мама не слышала, наверное, и за всю жизнь. И мне не стыдно.

Рядом Саша нехотя ковырялась в елочных украшениях. Она рассматривала старинные стеклянные шары и кисло улыбалась в ответ на всякую болтовню, которой мама пыталась разрядить атмосферу. Иногда, судя по ее невидящим застывшим глазам, она была мыслями не здесь и не в этой жизни вообще… Эти праздники…они несут не только радость, но и, знаю по себе, напоминают о потерях. Интересно… Встречала ли она с семьей или с друзьями? Может с молодым человеком? Надо было все же побольше узнать о том, что она оставила в жизни до меня. Кого она видит в зеленых пластиковых иголках и нарядных шарах? Вижу…эта боль, что сейчас пробегает волнами по ее печальному личику — не имеет ко мне никого отношения… Бедная моя девочка… Обнять бы ее как раньше, но она шарахается от меня, что уж говорить об утешительных обнимашках…

— Хватит валять дурака, ты сама понимаешь, что выбора у тебя нет. Поэтому собирай вещи и, будь добра, перенеси их в соседнюю комнату. Не за чем ждать чьего-то приезда.

Я знаю, что это низко. Она, итак, загнана в угол. Но бесит уже эта ситуация. И я готов решить ее как угодно, лишь бы скорее.

Она болезненно закрывает глаза, отворачивается и сглатывает. Встает с кровати и открывает шкаф. Всего две неполные полки занимают ее вещи. Она молча аккуратно снимет их оттуда и несет в мой шкаф. Забирает из угла комнаты чемодан и перекатывает его вслед за вещами. С тумбочки забирает расческу и книгу… убирает их в шкаф к одежде. Зовет собаку и уходит на улицу. Не поднимая глаз. Я гад. Ну а сколько еще нянчиться?!

Ее долго нет, в окно вижу, что она отряхнула снег с уличных качелей и сидит там. Перед ней туда-сюда бегает пес. Она была недостаточно тепло одета, чтоб так сидеть. Опять простынет. Бесит.

Хватаю куртку и сигареты.

— Ты долго будешь филе морозить?

С крыльца громко говорю ей, закуривая. Молчит. Бесит.

Иду к ней. Борюсь с желанием взять ее за шкирку и затащить в дом. Подхожу ближе и вижу, что она судорожно вытирает щеки. Плачет. Понятно, ничего другого я и не ожидал. Удивился бы, если б не плакала.

Курю, стоя у нее над душой. Не знаю, что сказать. Но вижу, как она дрожит и бросаю половину сигареты прямо в сугроб и протягиваю к ней руку. Знаю, что не возьмет, но не знаю, что сделать еще.

— Пойдем в дом, ты замерзла. У тебя нет такой шерсти как у твоей подружки…надеюсь, — шутка глупая и глумливая, но все лучше, чем просто на нее рычать.

Она уже боится не только моих рук, но и моих слов, поэтому торопливо встает и убегает вперед меня, позвав псину. Мне кажется, что та стала смотреть в эти дни на меня с осуждением… Но это единственный друг Саши, поэтому я стерплю.

Ей некуда спрятаться, из единственного уголка я ее выгнал. И мне интересно куда она пойдет. Наверх. Отлично. Стою думаю пойти следом и доканать ее, или остаться тут, чтоб меня доканала мать.

Иду в кабинет. Там у Игоря есть неплохой бар. Мама возится на кухне, но никто не идет ужинать, и она убирает все в холодильник, ворчит на всех и бубнит не переставая, даже когда уже понимается наверх.

В этом доме я всегда пью. И много. И сегодня будет тоже самое. Может если я завалюсь весьма нетрезв, ну еще подыграя…и завалюсь сразу спать, то Саша не станет так дергаться.

Черт. Меряю шагами комнату. Мне нечем заняться. Ковыряюсь в телефоне. Дарина шлет свои фото где на ней из одежды только туфли и новогодний колпак. Жалею, что не приехал к ней до отъезда. Потому что эти фото на алкоголь и псих — не лучшее успокоительное. Что она пишет лучше вообще не читать…

Жду до половины второго и иду к себе. Во мне виски и тестостерон и я надеюсь поскорее уснуть.

По традиции Саша делает вид, что спит. С ее стороны кровати спит собака, она внимательно посмотрела на меня и удостоверившись, что свои — плюхнула мохнатую голову на лапы и засопела. Все таки мне нравится эта собака…и ее верность. Кого любишь надо охранять…постоянно… Черт! Куча ненужных мыслей в голове… Я близок, чтоб сорваться и опять вытворить какую-нибудь хрень, о чем буду жалеть.

Врезаюсь в кровать мизинцем, чертыхаюсь… Собака издает удивленное: «Ур», — и поднимает голову. Тонкая рука выползает из-под одеяла и задевает шерсть:

— Тише, девочка, свои.

Вот лучше бы она спала…или не просыпалась.

Забираюсь в постель и чувствую ее запах. Шампунь, дезодорант и крем… Это как бальзам на незаживающие раны в сердце. Вот она — живая, теплая, она смогла…может смогла бы и без меня, но нет…наверное нет…хотя…

И я хочу ее обнять. И я пробираюсь под ее одеяло и кладу руку ей на талию. Она вздрагивает. Я прижимаюсь поближе — она напрягается. Наверное, я ей так омерзителен. И мне хочется это исправить…

— Я скучал.

Зачем я это сказал? Я пьян, но не на столько.

Чувствую — дышит через раз. И вспоминают этот чертов «Фазан».

Целую ее куда-то под ухо. Вся съежилась.

— Прости меня, я идиот.

Обнимаю еще сильнее. Она в этой скользкой сорочке. А я хочу держать ее крепко. Забираюсь под ткань и кладу руку на живот. Ее всю сжимает, кажется, вот-вот вырвет. Хочу загладить вину — глажу, целую. Но от этого становится только хуже. Чувствую меня самого тянет в отчаянье. Держу себя в руках. И я просто обнимаю ее, пока не засыпаю.

* * *

Просыпаюсь под топот и хлопанье дверей.

— А где наша мадама и ее Цербер?

Черт! Лариса приперлась. С утра пораньше. Не сразу доходит кого обозвали Цербером… Не меня, псину.

Я почти лежу на Саше. Она, свернувшись в клубочек, спит. Лицо опухшее и красное. Плакала. Не знаю, что мне сделать, чтоб ее жизнь не была такой поганой.

Дергается ручка двери.

— Спят еще что ли? Что всю ночь то делали? Уже полдень. Разлуку забывали?

Какая же она мерзкая. Уйди, женоподобный монстр. Дай поспать и нормально провести утро.

Но Саша уже тихонько зашевелилась. Разбудила все таки. Знает ведь, что ночами она не спит.

— Доброе утро, — улыбаюсь ей тихонько в ухо. — Не подавай признаков жизни, и она уйдет.

— Надо с собакой гулять.

Кладу палец на ее губы. Тише. Не хочу я с этой мегерой спросонья встречаться.

Стараюсь не обращать внимания на ее тусклые глаза.

Самое приятное в жизни с женщиной — это утро. Потягиваешься, а тут она- тепленькая копошится. И так хочется ее потискать. Даже если не хочется ей. И я ее тискаю, сгребаю в охапку и обнимаю. Хватит дуться. Ведь так нормально у нас все было. Ничего не изменилось. Я тот же. Она та же. В ее жизни случалось дерьмо и похуже, чем то, что я ей устроил.

Она не вырывается, но и не кладет мне ладонь на грудь, как делала раньше. Пройдет время — успокоится.

А Лариса все сыплет скабрезными словечками в коридоре наверху.

Мне это снова напомнило «Фазан», когда наши соседи устроили траходром за стенкой. Вздыхаю, перебарывая порыв, который не смог побороть тогда.