17. Тося

Прошла неделя. Семь долгих дней и семь огненных ночей. Я стала тенью, призраком, бродящим по дому с одним-единственным вопросом, выжигающим изнутри: «Что со мной не так?».

Я пыталась. Боже, как я пыталась. Я начала делать себе другую причёску, подкрашивала губы красивой помадой, достала свои самые сексуальные платья, которые обтягивали грудь и бёдра, делая меня женщиной, а не работягой в засаленном халате. Наклонялась над столом так, чтобы вырез открывал ложбинку между грудей, когда ставила перед Гришей миску с супом. Мои движения стали медленнее, плавнее, в них появилась чужая, забытая мной самой женственность.

Он смотрел. Ещё как смотрел! Трахал меня глазами. Его взгляд был осязаем. Он обжигал кожу сквозь ткань платья, когда я проходила мимо. Я чувствовала его на своей спине, на изгибе талии, на губах. Это был голодный, почти звериный взгляд. В нём читалась такая ярость желания, что по ночам мне снилось, будто я растворяюсь в этом пламени, становлюсь пеплом на его языке.

Но стоило мне обернуться, встретиться с Гришей глазами, как стальная заслонка захлопывалась. Он отводил взгляд, делался грубовато-деловитым, уходил в себя, в свои мысли, в ту бездну, куда у меня не было пропуска.

Он не прикасался ко мне. Ни разу. Ни единого случайного касания, за которое можно было бы зацепиться. Его сильные руки с проступающими венами, чинили, резали хлеб, мыли посуду, но были глухи и слепы ко мне. Он строил вокруг себя невидимый стеклянный колпак, и я разбивалась о него лбом, как бабочка об оконное стекло.

Сегодня утром я снова поймала его взгляд на себе, когда наливала ему чай. Он был таким откровенным, таким обнажённым в своей жажде, что у меня задрожали руки, и я пролила кипяток на скатерть. Гриша резко вскочил, схватил мою руку, испуганно проверяя, не обожглась ли я. Его пальцы обхватили моё запястье. Это длилось всего секунду. Меньше. Но моя кожа запомнила это прикосновение, и оно было горячее, чем ожог от воды.

Гриша тут же отпрянул, будто дотронулся до раскалённого железа.

— Аккуратнее, Тося, – пробормотал он, снова надевая маску безразличия, и вышел из-за стола.

Я осталась стоять с чайником в руках, смотря на пятно воды на скатерти. Оно расползалось, как клякса стыда. Во мне закипела не злость, нет. Горькое, унизительное отчаяние. Я – женщина. Я молода, сильна, во мне бушует страсть, которую Гриша сам же разбудил.

А он просто морозится?

Из-за холодности Гриши на работе тоже начало всё раздражать.

Вот уже несколько смен мы доили коров вручную. Молокопровод – стальная артерия, пульсирующая внутри фермы, накрылась медным тазом. Мы, доярки, работали как каторжные в давние времена. Не женщины, а какие-то автоматы, согнутые в три погибели над вёдрами.

Спина ныла тупой, неумолимой болью, отзываясь в каждом позвонке. Пальцы, привыкшие к нежному прикосновению к вымени, огрубели и трескались от постоянной работы в воде и молоке. Но хуже боли была тихая, тлеющая ярость. Она висела в воздухе, смешиваясь с нашим потом и отчаянием.

Я так уставала, что из-за этого пришлось пропустить вожделенную ярмарку.

— Пятый день, – сквозь зубы прошипела Галка, выпрямляясь и с хрустом разминая поясницу. Её лицо, обычно румяное, сейчас было землистым от усталости. – Пятый день, Тось! А эти… эти «Кулибины»…

Она не договорила, махнув рукой в сторону двери мастерской. Оттуда доносился приглушённый грохот музыки и пьяные возгласы. Наши механики, двое молодых мужиков, уже несколько день отмечали какой-то бесконечный праздник жизни. Они ничего не чинили, они бухали, заливая за воротник и свою совесть, и наше здоровье.

— Говорят, деталь какую-то ждут, – без веры в голосе пробормотала Ленка. – Ничего, бабоньки, поди скоро придёт уж деталь.

Она пыталась сохранить оптимизм, но её руки дрожали от напряжения, когда она переставляла полное ведро.

— Деталь? – фыркнула Валька, с силой ударяя лбом о бок своей Бурёнки. Та замычала с укором. – Они там уже все детали пропили! Нам бы их зарплату за просто так получать!

Я молчала. Каждое их слово падало на благодатную почву моей собственной злости. Я смотрела на свои распухшие, изуродованные пальцы и думала о Грише. О том, как он ловко, почти играючи, починил мою «Тойоту». Как его умные, сильные руки находили решение любой задачи. Здесь, в этом вонючем аду, его компетентность казалась недосягаемой роскошью, сказкой.

Вдруг дверь в коровник с грохотом распахнулась. На пороге стоял бригадир Толик. Его лицо было красным и раздутым, как у индюка.

— Ну что, девочки, как успехи? – прокричал он фальшиво-бодрым голосом, стараясь не смотреть нам в глаза. От него пахло тем же, что и из-за двери мастерской – дешёвым самогоном и трусостью.

Воцарилась гробовая тишина. Прервалось даже шипение молока. Мы все выпрямились и уставились на него.

Толик заёрзал под нашими взглядами.

— Детальку ждём! Из района! – залепетал он, пробираясь к мастерской. – Скоро всё будет! Держитесь, героини труда! Я вам премию выпишу!

Галка медленно, с наслаждением плюнула в солому у своих ног. Плевок прозвучал как выстрел.

— Героини, блядь, – прошипела она. – Никакой управы на них нет. Сволочи!