21. Тося

Утро было не просто добрым. Оно было соткано из света, воздуха и какого-то невероятного, хрустального звона, который звучал у меня внутри. Первое, что я почувствовала вместо привычной ломоты в костях, – сладкую сытость и тепло большого, сильного тела рядом.

Тяжёлая, мускулистая рука лежала у меня на талии, а ровное, глубокое дыхание Гриши щекотало волосы на затылке. Я лежала, не шевелясь, боясь спугнуть это чудо.

Он отвёз меня на работу, и я теперь могла с чистой совестью смотреть в глаза другим дояркам.

Да, Гриша секс-машина и бог женского оргазма. Вчера он полностью подтвердил моё необдуманное хвастовство перед девчатами.

Он вышел, чтобы открыть мне дверь, и его быстрый, влажный поцелуй в губы на прощание был таким естественным, будто так и было всегда. За нами уже никто не подглядывал – надоело, но этот поцелуй оттого был ещё слаще. Я шла по двору фермы, и земля под ногами казалась мягче, а небо голубее.

В доильном цеху меня ждал ещё один приятный сюрприз. Вместо лязганья вёдер и недовольных возгласов других доярок – мощный, ровный гул. Гул молокопровода.

Я застыла на пороге коровника, не веря своим ушам и глазам. Чистые, блестящие стальные трубы были собраны, и по ним, как по артериям, пульсировало, бежало в общую цистерну белое, драгоценное золото. Не было ни вёдер, ни сгорбленных спин, ни стонов усталости.

На лицах моих подруг был не просто восторг. Было счастье, граничащее со священным трепетом.

Галка первая увидела меня. Её лицо, обычно вечно недовольное, расплылось в широкой, почти детской улыбке.

— Тось! Ты это видишь? – она закричала, перекрывая гул аппаратуры. – Не знаю, что там твой Гришка вчера сделал с этими алкашами, но оно работает! Они починили!

К нам начали подтягиваться другие доярки, чтобы погреть уши. Всё, как всегда.

— Да понятно, что он с ними делал, – громко и чётко сказала Ленка. – У Илюхи слесаря на морде всё написано.

— Передай ему, Тосенька, низкий наш поклон, – театрально поклонилась Галка. – Я сразу сказала: мужик хороший твой Григорий. Держись за него зубами!

Что-то я такого не припомню, наоборот же, отговаривали в один голос, предостережениями своими сыпали. Но да ладно…

— Не только у него хрен большой, но и сердце доброе, – подмигнула Валька, и все захихикали.

Я стояла, краснея, как маков цвет, и чувствовала, как по мне разливается тёплая, счастливая гордость. Это он сделал. Мой мужчина. Не ради славы, не ради благодарности. Ради меня. Просто заступился. Опять.

В этот момент я поняла, что значит – быть за кем-то, как за каменной стеной. И эта стена была не холодной и бездушной. Она была тёплой, живой, и звали её Гриша. И гул молокопровода был самой прекрасной музыкой, потому что это была музыка моего счастья.

После смены мы вышли подышать воздухом на улицу и ещё раз перемыть кости слесарям. По двору фермы прошелестел встревоженный шёпот, и все взгляды разом устремились к полицейскому «УАЗику», подъехавшему к воротам.

Кирилл? Сердце сорвалось с места и пустилось в галоп. Неосознанно я выискивала на дороге свою машину, на которой меня должен был забрать Гриша, но его ещё не было.

Из машины вышел мужчина в свежевыглаженной форме. Не Кирилл. Молодой, подтянутый, с невозмутимым, профессиональным лицом. Он обвёл взглядом собравшихся доярок, и его глаза, холодные и оценивающие, на мгновение задержались на мне. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Здравствуйте. Старший лейтенант Орлов, – представился он чётко, без лишних эмоций. – Ваш новый участковый.

Все притихли, даже воздух застыл.

— А… Марков? – крикнул кто-то из толпы.

— Временно отстранён от должности. Идёт служебная проверка, – отчеканил он, и его слова прозвучали как приговор. – Теперь этот участок мой. Так что, что у вас здесь вчера за происшествие было? Драка?

Его взгляд скользнул по лицам мужиков-ремонтников, которые тут же засуетились, пытаясь сделать вид, что яростно заняты починкой кривой двери.

Сердце у меня упало куда-то сапоги. Проверка. Отстранён.

Гриша…

Это он руку приложил к отстранению Кирилла? А сейчас его самого арестуют за драку. Вот куда он полез, дурачина? Зачем?

Ремонтники, те самые «умельцы», залихватски бухавшие ещё вчера, теперь напоминали затравленных мышей. Они переглядывались, отводили глаза. Илюха, у которого на лице остался отпечаток Гришиного перстня, начал что-то невнятно бормотать:

— Да мы, товарищ старший лейтенант, ничего не знаем… Драки не было… Разбирались сами, по-соседски…

Они отнекивались, виляли, боялись даже упоминать о Грише. И этот страх был красноречивее любых показаний. Они понимали: раз человека в погонах так просто убрали после стычки с городским, то этот городской – сила, с которой шутки плохи. Простому смертному и вовсе несдобровать.

Новый участковый, Орлов, выслушал их лепет с каменным лицом. Он был не дурак, видел этот всеобщий, немой ужас перед не названным вслух именем. Его взгляд снова медленно обвёл всех нас, задерживаясь на испуганных лицах ремонтников, на моих, вероятно, побелевших щеках.

— Ясно, – произнёс он наконец, и в его голосе послышалась лёгкая, холодная усмешка. Он всё понял. Понял, что здесь есть кого бояться. И, кажется, это его вполне устраивало. – Главное, чтоб порядок был. Нарушений больше нет?

— Нет-нет! – закивали все хором, включая бригадира Толика, который только что появился из-за угла с озабоченным видом.

Орлов кивнул, развернулся и ушёл к своей машине так же чётко и неспешно, как и появился. Когда «УАЗ» скрылся за поворотом, воцарилась оглушительная тишина, а потом все разом заговорили, зашептались, перебрасываясь испуганными, восхищёнными взглядами.

— Да нахуй надо с ним связываться, – долетели до меня обрывки фраз. – Понятно же, что он – хрен с горы.

Хрен с горы…

С которым я живу и сплю теперь. Навёл мой Гриша шороху. Я почти что первая леди теперь.

Во мне боролись страх и странная, гордая уверенность. Страх от осознания той силы, что была в руках Гриши, и его врагов, что ищут его. А уверенность – оттого, что вся эта сила была теперь на моей стороне.