Глава 17. Кошкин

Мгновение, что Кошкин целился в грудь помощника полицмейстера Образцова, будто бы длилось вечность. О чем только Кошкин не успел подумать за это время…

А потом Образцов взревел:

– Идиоты! Я освободить ее пытался! Долго ж вы ехали сюда…

Лишь после тех слов Кошкин и обратил внимание, что вторая рука пленной девушки и правда была уже отвязана от стойки кровати. Да и Образцова она как будто не боялась. Блондинка с огромными заплаканными глазищами больше, казалось, не доверяла трем полицейским с револьверами на изготовке; она была хоть и растрепана, но одета полностью, и поспешила заверить:

– Господин вот только перед вами вошел… отвязать меня пытался… а тут вы. Отпустите, Бога ради! Я домой хочу…

Кошкин, не зная, что и думать, опустил револьвер.

Образцов оживился.

– Да отвяжите ее, наконец! – вскричал он. – Идиоты! Запугали девчонку до смерти!

Образцов пытался выглядеть самоуверенно и гневно – только вот руки у него мелко тряслись, а глаза бегали. То и дело возвращались к револьверу вэбли, оставленному на тумбе. Что-то здесь было не так.

– Павел Петрович, – спросил Кошкин, прожигая начальника взглядом, – а вы отчего здесь? Зачем к Савиной поехали?

– Ты меня допрашивать собрался?! Щ-щенок! Донос поступил анонимный – что сызнова девку похитили и по этому адресу держат! Доволен?!

– И вы поехали один? – Кошкин не поднимал револьвер, но крепко сжимал рукоять. – Без полицейской стражи, не надев даже форменного мундира? А вошли вы как? Двери-то на ключ заперты были. Неувязочка, Павел Петрович.

Тот поднялся медленно и во весь свой недюжинный рост. Важно расправил плечи, пошел на Кошкина. Решил брать авторитетом:

– Какая неувязочка! Что ты мелешь, Кошкин! Ты пьяный, что ли? С должности в очередной раз вылететь захотелось?..

– А хоть бы и с должности, – мрачно произнес Кошкин и твердой рукой вновь направил револьвер на начальника. – А пока что, как должностное лицо, требую вашего задержания до выяснения прочих обстоятельств. В наручники его!

Впрочем, никто из полицейской стражи не шевельнулся. Все они, разумеется, знали, кто такой Образцов, однако видели все, догадывались еще о большем. И тоже понятия не имели, как им быть и кого слушать.

Взбесившись, Кошкин сам сорвал с ремня одного из них наручники и еле-еле, одной рукой, поскольку держал Образцова на мушке, заковал его запястье в браслет – перекинул цепочку через перекладину все той же кровати и заковал второе.

Образцов не особенно сопротивлялся.

– Идиот… – глядя исподлобья, протянул он. – Не знаешь, с кем связался.

Кошкин не ответил. Убедившись в надежности замка, убрал, наконец, револьвер в кобуру. Схватил вэбли Образцова, вполне допуская, что это может быть орудие убийства Аглаи Савиной. Барабан, впрочем, оказался заряжен всеми шестью патронами, и ни один из них не был стреляным. Это слегка покоробило Кошкина, поскольку ломало ладную версию. И все же он демонстративно убрал вэбли за пояс да стал отвязывать девушку.

– Папка на рудниках погиб в прошлом годе… – всхлипывала она, свободной рукой размазывая по щекам слезы, – мамка слегла… дома сестры да братья младшие – жрать нечего… вот и поехала в город на заработки, думала горничной наняться…

– Давно ты здесь? – Кошкин никак не мог справиться с веревками – тонкими шнурками, какими перевязывают тюки белья в прачечных.

– В городе? Перед Великим постом поехала… места так и не нашла. Сперва в ночлежках спала, а потом, как последние копейки кончились, и оттуда выгнали…

– А в доме давно?

– Не зна-аю… – девчонка разревелась пуще прежнего, – она меня на улице подобрала, на главной вашей. Грубая бабка, глазищи у нее злые, все криком разговаривала. Но обещала в дом пустить, обогреться. А ежели толковой окажусь, то и место дать на кухне…

Кошкин, наконец, справился с веревкой. Девушка разом и замолчала, принялась натирать запястье. Она припомнила день недели, когда старуха со злыми глазами позвала ее переночевать – и Кошкин сосчитал, что девушка здесь чуть больше суток.

– И что дальше было? – хмуро спросил он.

– В дом и правда пустила. Каши дала, что с ужина осталась – даже с курятиной. Чаю налила – крепкого, сладкого. А потом… тепло у нее в кухне, жарко натоплено. Я и уснула у печки. А проснулась здесь уже… голова раскалывается, и руки привязаны…

– Старуха к тебе заходила? Или еще кто?

– Бабка была разок… воды принесла. Еще вчера, до темноты. Наказала тихо сидеть, не орать – а то, мол, кляпом рот заткнет. А больше никого не было. Вот только господин, – она несмело взглянула на Образцова. – Я шаги-то по дому еще затемно слышала – думала, бабка ходит, а тут он. Но я напраслину наводить не стану: господин перепугался, как меня увидал, и сразу принялся развязывать. А тут снова шаги… я в слезы, в крик – думала, бабка вернулась. Испугалась шибко. А опосля вы вошли.

Образцов после ее слов откровенно ухмыльнулся и победно посмотрел на Кошкина.

– Не придет больше бабка, не бойся, – ответил Кошкин девушке. Он попытался заговорить с ней ласково, сел рядом на койку. – Ты скажи, выстрел не слышала ли? Или хлопок какой?

– Выстрел? Нет… – Губы у девушки затряслись – она и сама поняла, что случилось с ее мучительницей. – Ей-богу ничего такого не слышала!

Образцов снова некстати хмыкнул: «Ну что, съел, Кошкин?!» – так и кричал весь его вид. Кошкин не реагировал. Тем более что девушка что-то вспомнила:

– Вот только ссорилась старуха с кем-то, – продолжила потерпевшая, – но это еще вчера, опосля того, как ко мне зашла. Кричала что-то, выговаривала со злостью, а потом… потом хлопок был. Будто дверь где-то грохнула о стену. И все стихло. Так это что же – выстрел был?

Кошкин не ответил. Мрачно переглянулся с подручными, с хмурым Образцовым. Поколебался немного и, хоть был уверен, что ему это еще аукнется, наручников его не расстегнул.

– Тот, для кого привели сюда девушку, наверняка вот-вот явится, – вкрадчиво объяснил он Образцову. – Потому я останусь здесь и буду ждать. И потому же вас покамест не освобожу, Павел Петрович.

– Что ж ты меня до Второго пришествия здесь держать станешь, Кошкин? Али пристрелишь еще? – хмыкнул тот.

Чем только более убедил Кошкина: как только он освободит Образцова – тотчас будет арестован сам. Ладно, пусть так… и все же эту сволочь, для которой сюда приволокли девчонку – он дождется!

А дальше поглядим.

Полицейские слушались его неохотно – и все же слушались. Мельком увидав свое отражение в оконном стекле, Кошкин понял отчего: вид его нынче был страшен. Он сам испугался этого дикого взгляда человека, что способен на всякое. Да и ладонь, уверенно лежавшая на рукояти револьвера (хоть и был тот в кобуре), желаний спорить не вызывала…

Один подручный повез потерпевшую девчонку в участок, он же обещался позвать судебного медика. Второй отправился допросить жильцов. Сам же Кошкин спустился вниз, еще раз осмотреть место преступления.

Убитой и впрямь была Аглая Савина. Жизнь потрепала ее сильно, но все же черты белокурой хорошенькой девушки с фотокарточки вполне угадывались.

Она сидела в кресле, запрокинув голову и дико распахнув глаза. Пулевая рана была всего одна – в центре лба. Однако не стоило обольщаться, будто убийца – первоклассный стрелок: старуху убили выстрелом в упор. О том подсказали сизые следы пороха на ее лице и надорванная кожа вокруг раны. Судя по всему, убийца держал ее на мушке, покуда они разговаривали – ссорились, по словам пленной девушки – а после приставил ко лбу револьвер и выстрелил.

Как вошел? Вероятнее всего, что впустила его сама хозяйка – поскольку замки на входной двери английские, крепкие. Такие не взломаешь. Аглая знала убийцу… Вышел он, скорее всего, тоже через парадную дверь, поскольку замок захлопывался автоматически – ключа, чтобы запереть, не требовалось.

Отыскал Кошкин и записи, сделанные рукой хозяйки дома. И после изучения уж не сомневался: письмо Прасковье Денисовой, то самое, поддельное, якобы из пермской гимназии – писала именно Аглая.

Оставался вопрос, где оружие. В гостиной, по крайней мере, на видном месте, Кошкин его не обнаружил. Убийца, конечно, мог унести револьвер да кинуть в Исеть – это наихудший для следствия вариант… Но мог и забрать с собой. А мог выбросить где-то по дороге.

Понадеявшись на третий вариант (Исеть все же пока во льдах), Кошкин осторожно покинул дом да поискал под окнами, которые выходили на шумный, вечно многолюдный Сибирский проспект. Палисадник под окнами имелся, но, обойдя весь дом, Кошкин ничего важного не сыскал.

Револьвер он нашел чуть дальше, в снегу у соседней грязной подворотни. Совершенно нелепым и чужеродным здесь выглядел начищенный, блестящий, будто выставочный, револьвер системы Смит-Вессон. Одна рукоять чего стоит. Не простая, из какого-то поделочного камня – зеленого с прожилками. Малахит, что ли?

Барабан был заряжен полностью, а один патрон – стреляный.

* * *

Когда Кошкин вернулся в дом Аглаи, подручный-полицейский не стал юлить:

– Я Павла Петровича освободил, уехал он… – хмуро глядя, сообщил тот Кошкину. – Не дело это потому что. Резолюция из Перми нужна… не то все по шапке получим.

Кошкин выругался сквозь зубы – а впрочем, следовало этого ожидать. Теперь только часы считать осталось до тех пор, пока Образцов явится с подкреплением по его душу.

– Вам бы к Образцову-то поехать, Степан Егорыч, – посоветовал полицейский. – Извинились бы. Может, еще и обойдется.

Но Кошкин в доброту Образцова не очень-то верил. Пусть не помощник полицмейстера застрелил старуху Аглаю, но Образцов точно знает много. А раз говорить не хочет да намеренно тормозит дело душителя – замешан он по полной. И Кошкина просто так не оставит.

Что же судебный медик так долго едет?

Отправив за медиком и второго подручного, Кошкин хотел было вернуться в гостиную – да прежде выглянул на половину жильцов. Те о смерти хозяйки, конечно, уже прослышали.

– Почту тут принесли, – сама обратилась к Кошкину одна из жиличек. – И хозяйке Аглае Даниловне телеграмма. Верно, вам теперь отдать?

Кошкин не без интереса принялся читать и уже с первых слов понял, насколько это послание важно…

Некто, называющий старуху Аглаю «тетушкой», коротко сообщал, что ему пришлось внезапно уехать. По делам в Пермь. Обещался вскоре написать письмо. Имя свое обозначил, как «Ф.»

Телеграмма была отправлена с Екатеринбургского вокзала вчера, в одиннадцать часов до полудня. Кошкин отметил машинально, что это то самое время, когда готовился к отбытию поезд, на котором уезжали он сам и Лиза Кулагина. Это что же, племянник «Ф.» в то же время был там? И сел на тот же поезд?

Кошкин снова чертыхнулся. Ехать в одном поезде с возможным душителем и прозевать его?! Кошкин крыл себя последними словами. Он, правда, не отлучался никуда от дверей купе Елизаветы Львовны, да и после, как она вышла, отвлекся на кондуктора да на то, чтоб забрать чемоданы. Но что ему мешало хотя бы спросить Кулагину после: не встретила ли она кого знакомого в вагоне?!

– Кто этот «Ф.»? – мрачно спросил Кошкин. – Хозяйка не упоминала?

– Так это Фёдор, наверное! – запросто отозвалась женщина. – Племянничек старухи… Аглаи Даниловны, то есть.

– И часто он здесь бывал?

– Да он жил здесь с самого декабря-месяца. На старухиной половине. Комнату, что ли, показать? Это я запросто – я у него сколько раз прибиралась. Ключа, правда, нет: шибко Фёдор Васильич беспокоились, что без него там шуршать кто станет… Это он в тетку пошел. Старуха-покойница тоже все скрытничала.

Разумеется, Кошкину не стоило предлагать дважды – он тотчас велел женщине показать комнату. Не остановил и крепкий замок на двери: Кошкин сбил его двумя револьверными выстрелами.

Внутри, впрочем, мало что говорило, будто хозяин этой комнаты – душитель четырнадцати юных девушек. Здесь было куда чище, чем в остальном доме, пожалуй, даже по-спортански прибрано. Были какие-то журналы, газеты, писчие принадлежности на столе. Однако ничего, что рассказало бы о личности хозяина, Кошкин за полчаса тщательного обыска не нашел.

Жиличка Савиной, на правах полноправной помощницы, тоже с любопытством оглядывалась и уходить не собиралась.

– Был ли кто у хозяйки вчера вечером? – спросил тогда Кошкин, не очень надеясь, на внятный ответ.

– Вот уж не знаю, – отозвалась та. – Вход у старухи отдельный, а стены здесь толстые – не слышно ничего.

– А господин, что нынче вышел с полицейским? Видели его здесь прежде?

Женщина хмыкнула и многозначительно объявила:

– Видела! Уж не знаю, какие-такие у него со старухою отношения, но бывал он здесь частенько. Даже ключ ему Аглая Даниловна сделала. Павлушей его звала. Ла-асково так! А кто он такой будет? Из ваших, что ль?

Кошкин не ответил, конечно. Но выводы сделал. Аглаю Савину жизнь хоть и потрепала, но, раз она младшая сестра матери Лизы, то возрастом вполне ровесница Образцову. А в молодости та была прехорошенькой. Образцов женат, правда, и дети вроде имеются – но когда и кого это останавливало? Тем более что Аглая – не просто любовница на стороне, а вполне могла способствовать его карьере, благодаря высокопоставленным родственникам в Перми…

В задумчивости Кошкин остановился возле плательного шкафа в комнате племянника Фёдора. От ножек по паркету шли грубые, дугообразные царапины – будто шкаф двигали не раз.

Зачем, интересно?

Шкаф, правда, оказался тяжелым: с первого раза Кошкину с ним управиться не удалось, лишь со второго, да и то едва-едва. Зато в стене за шкафом имелся ни много ни мало – тайник.

– Божечки мои… – ахнула добровольная помощница. – Это что ж он там прячет?

Предчувствия у Кошкина были самые дурные.

– Позовите еще людей, – велел он, – одного или двух, кто посерьезней и грамоту знает. Свидетелями будут.

Кошкин вполне допускал, что дело душителя ему до конца довести не позволят. Скорее всего, даже, эту ночь ему уже придется ночевать в камере. Тем не менее чем больше людей будет знать о деяниях «племянничка» – тем больше вероятность, что творить эти зверства и дальше ему хотя бы не позволят.

А в то, что «племянничек», представитель рода Савиных, понесет наказание, Кошкин и вовсе не верил…

В тайнике имелось два ларца – изящные резные коробки.

– В ларце под номером «один», – Кошкин кашлянул, прочищая горло. Заметно повысил тон, дабы перебить пронесшийся по комнате шепоток, – следствие обнаружило пряди волос светлого цвета. Всего четырнадцать прядей. Так же в ларце имеется полотняный мешок с… женскими принадлежностями. Как то – шпильки, бусины, нагрудные крестики, ленты, заколки. Всего в количестве… четырнадцати штук.

Помощника у Кошкина не было: пришлось самостоятельно и осматривать вещественные доказательства, и самому же описывать обыск на бумаге. Требовалось зафиксировать все тщательно, в малейших деталях. И, пока писал, Кошкин изо всех сил гнал от себя мысли, пригодится ли это хоть кому-нибудь…

– В ларце под номером «два» обнаружены фотокарточки и газетные вырезки с портретами, изображающие Елизавету Кулагину. Дочь городского головы Льва Кулагина.

Шепотки усилились, а голос Кошкина будто нарочно падал и становился хриплым. Особенно, когда на глаза попалась газетная вырезка с объявлением о помолвке Лизы и Алекса Риттера. Здесь тоже имелся фотопортрет Лизы – с черной обугленной дырой вместо лица.

* * *

С обыском Кошкин успел едва-едва. Только собрался опечатать комнату племянничка Фёдора, как явились служители полицейской стражи, а с ними и судебный медик, наконец. Что Кошкина удивило – никто его не тронул. С арестом Образцов отчего-то не торопился. Медик подтвердил версию, что старуху убили выстрелом в упор, согласился, что орудием мог быть Смит-Вессон с малахитовой рукояткой – а после увез тело в прозекторскую.

А смысла в засаде более не было… полицейский караул выставили у всех входов, перегородили улицу, возле доходного дома. Разве что объявление в газету оставалось дать, чтоб «племянничек» уж наверняка понял: сюда возвращаться опасно.

Не вернется он более.

Делать нечего – забрав с собою ворох вещественных доказательств, бумаги с протоколами Кошкин поехал в свой околоток. По пути вяло думал, что ж ему делать дальше. Образцов своего унижения ему не простит – как пить дать. Уволит, вероятно, и это еще в лучшем случае. Так что же, сыграть на опережение и уволиться самому?..

А с «трофеями» душителя – что же?

Кошкин поглядел на коробки, что бережно вез с собою и – обозлился. Образцов их выбросит, да и дело с концом! Жильцов дома Аглаи Савиной разгонят, конечно же, да велят помалкивать! Кто их слушать станет?!

А «племянничка»? Пожурят и отправят на год-другой куда подальше, пока ни стихнет все? На Лазурный берег отправят, вероятно! Хотя нет, туда он не поедет, ибо там одни барышни высокородные обитают – а барышень «племянник» не трогает. Только издали наблюдает, да вырезки из газет коллекционирует. Трогать боится – ибо родня их в обиду не даст. Нет, не на Лазурный берег он поедет, а в глушь. Тамошних девок душить.

Таких же, как Прасковья Денисова. Как Маша Савина. Как Ирина. Как Варька, младшая Кошкина сестра!.. Таких – за которых не вступится никто. Полиция, очевидно, должна вступиться, раз родственников нет. Не вся же полиция такова, как Образцов…

Кошкин совершенно точно знал, что не вся!

Однако он слабо представлял, что может сделать в одиночку. Ославить Савиных в прессе? Самый верный вариант, пожалуй. Как-никак дочка городского головы – потенциальная жертва. Журналисты за это уцепятся. Жаль, только времени да связей маловато, чтоб верного человека найти среди газетчиков. Кулагину бы успеть все передать. А лучше Алексу, – решился Кошкин.

Дальше действовал уже деловито и четко. Заперся в кабинете, засел за печатную машинку да, подложив копировальную бумагу, в двойном экземпляре составил подробнейший рапорт обо всем, что касалось душителя Фёдора Савина. Один экземпляр Кошкин оформил по всем правилам, подшил в папку да отправил с курьером лично Образцову. Изо всех сил надеясь, что ошибся в нем. Пожалел же Образцов пленную девчонку… да и в целом, Кошкин чуял – не конченый он человек, что-то осталось еще.

Что касается второго экземпляра рапорта, то он вместе с указанием, где именно спрятаны вещественные доказательства, предназначался для Алекса Риттера. В Алексе Кошкин был уверен – не подведет. Да при поддержке будущего тестя, может, и приструнит Савиных. Чем черт не шутит?

Оставался вопрос, как так припрятать рапорт из десяти листов, чтобы Алекс смог бы его отыскать? И чтоб коллеги Кошкина, подручные Образцова, – не смогли бы…

* * *

На Екатеринбург опустились ранние мартовские сумерки, когда в кабинет настойчиво постучали. Тот же полицейский, которого отправлял Кошкин к Образцову, теперь требовал немедля явиться перед начальственным взором. Распоряжение Образцова. До утра не ждало.

Кошкин поехал. Понадеялся черт знает на что…

И сперва даже подумал, что надежды не напрасны: Образцов встретил его вполне радушно. Развалившись у сервированного столика в углу кабинета, с пустой рюмкой водки в руке и подцепленной на вилку бужениной.

– Садись, Кошкин, не тушуйся, – дожевывая, подозвал Образцов. – Выпей со мною. Божью рабу Аглаю помянем.

Кошкин не двинулся с места, глядя на начальника долгим тяжелым взглядом. Образцов, впрочем, играл «в гляделки» не хуже. Вся холодность да презрение Кошкина были ему, что с гуся вода, он даже жевать не прекратил. А потом ухмыльнулся:

– Знал я, что не приживешься у нас. Думаешь, первый ты такой, Кошкин, с гонором из столицы приехавший? Видал я таких. И всех пережил, как видишь.

Уж чего-чего, а гонора за Кошкиным точно не водилось: по крайней мере, он свято был в том уверен. Но пререкаться не хотелось.

– Вы рапорт мой читали, Павел Петрович? – спросил Кошкин, продолжая уничижительно глядеть на Образцова.

– Читал, – тот подцепил еще буженины. – Толково все изложил, молодец. Ну так что – нашел племянника-то? Или хоть фамилию его разузнал? Он Савиным пусть и родня, но не факт, что фамилию их носит. Чего молчишь?

Кошкин, переменяя позу на более расслабленную, пожал плечами. Отозвался.

– Я полагал, Павел Петрович, с фамилией вы пособите. Учитывая приятельство ваше с Аглаей Савиной – наверняка знаете.

Образцов и тут не поддался на провокацию. Жевал и смотрел хмуро да молча. Кошкин продолжал:

– …а не пособите, так в любом случае, фамилия его вскорости станет всем известна. Племянник этот Фёдор нынче на Питер едет. Вычислить теперь уж – дело техники, много ума не надо. А ежели поторопиться, то можно и с поезда его снять.

Образцов согласно кивнул.

– Но вы не поторопитесь, да? – Кошкин кисло улыбнулся. – Видать, не хотите, чтобы задержали племянничка.

– Ты, Кошкин, на что-то намекаешь, что ли? – сощурился Образцов. – Как барышня, все вокруг да около ходишь. Коли обвинить меня хочешь – так обвиняй. Хватит силенок?

Начальник откровенно ухмылялся. Видать, тоже рассчитывал вывести противника из себя. И Кошкин спросил прямо:

– Что связывает вас с Аглаей Савиной? Вы, Павел Петрович, ценили ее за близость к Савиным – или была другая причина? Ведь старуха связана с убийством девушек. Это доказано. А когда станет очевидной и ваша с нею связь … не обольщайтесь насчет помощи Савиных. Они властвуют в Перми – да, но в Екатеринбурге пока что – Кулагин. Думаете, он закроет глаза на то, что один из Савиных покушался на его дочь, а вы – лично вы – знали и того покрывали? Полагаю, Лев Александрович вам этого не забудет.

– Из Кулагина уж песок сыпется. – Ухмылка Образцова и теперь не померкла. – Пару лет назад он бы мокрого места не оставил от того, кто на его дочку косо глянет. Да он бы вовсе такого не допустил! Сдал старый лев… скоро и здесь его Савины подменят. Не на тех ставишь, Кошкин.

– А вы, стало быть, на тех?

Образцов, впрочем, пропустил выпад мимо ушей. Опрокинул еще рюмку. Закусил соленым огурцов и тяжко, почти меланхолично вздохнул:

– Старуха… в молодости Аглая хороша была! Она и тогда, конечно, чудила, но… огонь-баба. Ты вот про карьеру все – а я любил ее, дуру. Все отвести старался от племянничка ее полоумного, да без толку. Крепко она во всей этой чертовщине увязла. Так и знал я, что плохо Аглая кончит.

– Вы ее застрелили?

Образцов мрачно хмыкнул и протянул:

– Не-ет. Можешь и пули с моим вэбли сверить. Не совпадут.

– А Машу Титову?

Кошкин понял, что попал в цель, когда Образцов стрельнул в него быстрым диким взглядом. Не ожидал, что Машино имя всплывет.

– Маша разведала, в каком-таком доходном доме остановилась ее подруга Прасковья. Жертва «племянничка» Аглаи Савиной, – продолжил Кошкин. – Сама Прасковья, надо полагать, и обмолвилась. Ручаюсь, Павел Петрович, что Маша и в полиции этот адрес называла. Предшественнику моему, Петухову. Петухов – что ж, тоже был осведомлен? А когда Маша сама явилась в доходный дом Аглаи – то увидела вас. И узнала, конечно, потому как недавно ходила на поклон, просила подругу ее найти. Маше вы тоже сказали, будто случайно в доме у Аглаи оказались?

Образцов молчал. Смотрел волком.

– Только Маша – не Петухов, ее подачкой не заткнешь. Отпустить вы ее уже не могли. Уговорили поехать с вами: обещали, наверное, в участок свезти и рассказать, как дело продвигается. Но вместо участка – отвезли в лес. Когда же Маша поняла все, то, конечно, попыталась убежать… Но вы ее застрелили. Расчетливо и хладнокровно – из вашего крупнокалиберного вэбли. Судебный медик, помнится, говорил, что Маша убита именно из такого.

Образцов выдержал паузу. С удивлением поглядел на забытую буженину, с которой подтаявший жир капал прямо на форменные, с иголочки, брюки. Отложил вилку и негромко сказал.

– Рехнулся ты, Кошкин, ей-богу. Не знаю, как там в Питере – а у нас на службе полоумных не держат. Сдай оружие немедля и проваливай на все четыре стороны. Коли задержишься – отдам распоряжение об аресте.

* * *

Совсем уже стемнело, когда Кошкин вывалился из жарко натопленного помещения управления полиции – в мартовскую зябкую ночь. Пожалуй, он удивлен был, что так и не арестован… Видать, сильно Образцов уверен, что ничего у Кошкина не выйдет. В одиночку да без должности. Потому даже про Аглаю рассказать осмелился.

А впрочем, почему в одиночку? У Кошкина был Алекс, была поддержка Кулагина. Это уже многого стоит!

Кошкин брел по темным, скользким от наледи улицам и размышлял о том, что Образцов, скорее всего, сказал правду – Аглаю он не убивал. Тогда кто? «Племянник» Фёдор, чтобы убрать свидетельницу, все о нем знавшую? Пожалуй, нет: даже если допустить, будто он так умен, чтобы обеспечить себе алиби телеграммой – Фёдор во время убийства Аглаи был в поезде на Пермь. Добраться бы не успел при всем желании. Да и трофеи свои забрал бы, коли знал, что уезжает навсегда.

Так кто явился к Аглае на ночь глядя? Кого она знала более-менее, чтобы впустить? Кто спорил с нею, а потом – застрелил из красивого подарочного револьвера?

…Голова уж раскалывалась и совершенно ничего не соображала. Шутка ли – вторая ночь подряд без сна. Кошкин плотнее запахнул пальто и ускорил шаг. Надобно выспаться. Сговориться с Алексом, с Кулагиным – сыскать душегуба. А уж потом можно размышлять, как жить, да что делать дальше.

Вернуться бы опосля всего в Петербург… хоть одним глазком, хоть издали увидеть Светлану. Вернуться бы – да граф Шувалов запретил.

Уже сворачивая на свою улицу, Кошкин подумал, что нынче, перед тем как уснуть, он напишет письмо Светлане. Напишет – и не сожжет на этот раз. Ей-богу, не сожжет! Наверное, прав Образцов: гонору у него много. И у нее, у Светланы, видать, тоже. Но она-то – вдовая графиня! Богиня почти что. Царица. Ей положено гордой быть. А он чего ради себе жизнь отравляет?

…а после, прищурившись, Кошкин вдруг увидел тонкий женский силуэт возле парадного крыльца своего дома.

Время будто замерло. Дама стояла, не шевелясь, спиною к Кошкину. Она высоко задрала голову и высматривала что-то в окнах. На фоне грязно-желтой стены Кошкин угадывал очертания маленькой шляпки на ее голове и отсутствие поклажи в руках.

До чего же страшно было сделать еще один шаг… и убедиться, что снова ему померещилось. Дамой, что в темноте и одиночестве стояла возле его дома, оказалась Ирина Алифанова.

– Простите… – Ирина побежала к нему сама. – Я не должна была сюда приходить, знаю, но в участке сказали вас уже нет, а ждать до утра я не могла, никак не могла…

Волосы ее были растрепаны, и несколько белокурых прядей будто бы случайно падали на левую щеку, на которой – то ли Ирина переборщила с румянами, то ли… Черт дернул Кошкина коснуться ее волос и легонько отвести в сторону. Ирина дернулась, будто ее поймали на чем-то постыдном – но отойти не решилась. На щеке красовался огромный бурый кровоподтек.

– Это он сделал? – свирепея, спросил Кошкин.

Ирина мотнула головой:

– Это не важно! Более – не важно. Я свободна теперь, Степан Егорович! Я ему теперь не жена!

– Неужто бракоразводные документы одобрили?

– Да! – Ирина нервно хохотнула, чем изумила Кошкина. Шагнула к нему, приблизившись почти вплотную. – Мне нужно поговорить с вами, Степан Егорыч. Сейчас же!

Однако вместо разговоров, вдруг обвив руками его шею – поцеловала.

Кошкин растерялся: это случилось впервые, хотя он и прежде чувствовал, конечно, что Ирина неравнодушна к нему. И на миг ее мягкие податливые губы увлекли его, заставили забыться, жарко припасть к ней. Покуда ушатом холодной воды не пришло осознание: нельзя с нею так поступать.

Кошкин резко отстранился. Выпалил на одном дыхании:

– Я другую люблю…

И понятия не имел, что ему делать, покуда из глаз Ирины водопадом катились слезы. Пролепетал лишь:

– Простите…

– Нечего прощать, Степан Егорович, – она вымученно улыбалась, – вы ничего мне не должны. Напрасно я пришла.

Ирина, наскоро избавляясь от слез, отступила: настаивать она не собиралась, конечно.

– Позволите вас проводить? Время нынче неспокойное…

– Не надо! – прервала она его резко. – Идите домой ради Бога, не нужно ничего!

Ирина не чета многим: она сильна и решительна. Кошкин знал это, оттого не посмел навязываться. Чего теперь-то уж? Ирина была врачом, как-никак, повидала в жизни еще поболе Кошкина. Она не бедная, запуганная сиротка, чтобы глупостей натворить. Кошкин постоял еще, рассеянно глядя ей вслед, и лишь когда фигурка Ирины скрылась из виду окончательно, тряхнул головой да нетвердо направился к крыльцу.

И не знал, что вечер еще лишь начинался.

Повернув ключ в замочной скважине, Кошкин сообразил, что дверь заперта лишь на один оборот. Не на два. Сердце его пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Видя в мыслях лишь глаза Светланы, уже почти что слыша ласковый голос да шорох ее юбок, Кошкин распахнул дверь, ворвался в служебную квартиру, широким шагом преодолел коридор почти наполовину. Здесь было темно, но позади, у дверей, и правда стоял кто-то:

– Светлана! – боясь верить себе, позвал Кошкин.

Тотчас обернулся было – да не успел.

Быстрым движением сзади, через голову, ему на шею накинули удавку.

Кошкин еще видел перед собою печальные глаза Светланы, когда плотный ремешок молниеносно и туго затянулся на его шее, напрочь выкидывая из головы все мысли, кроме одной – жить. Кошкин скреб пальцами по собственной шее, в кровь царапая ее, пытаясь подцепить ремешок – без толку. Будто оглушенный, он не слышал и не понимал толком ничего – но видел, все еще видел ее глаза и ее красивое строгое лицо. Светлана взирала на него печально и спокойно. Помочь ему она не могла. Или не хотела.

Скорее всего – не хотела… ибо других причин ей бездействовать, оставаясь в Петербурге, несмотря на их уговор да фальшивые ее слезы, он не видел!

Кошкин обозлился. Рассвирепел мгновенно и страшно – бешено зарычал и в последнем отчаянном рывке повернул голову максимально вправо. Едва-едва, но это позволило глотнуть воздуха. Дальше, на автомате, Кошкин завел руку за спину и придержал голову своего душителя – а затылком в тот же миг нанес сильный удар ему в лицо. Что-то хрустнуло – очевидно, попал в нос, и удавка заметно ослабилась. Злой как черт, не теряя времени, Кошкин развернулся к нему полностью да лбом ударил в лицо вторично. Тот охнул и завалился в угол, весь залитый собственной кровью. Кошкин отпрянул. Только теперь и смог перевести дыхание. В голове гудело, перед глазами стояла красная пелена, но Кошкин жадно, глубоко, хоть и через боль, дышал и все еще не мог понять – освободился или нет?

И будто под дых его ударили, когда он сообразил: на нападавшем полицейская форма. Да и лицо того самого парня из полицейской стражи, что помогал ему нынче в доме Аглаи.

Видя, что тот пытается встать, Кошкин привычно хлопнул себя по бедру – но кобура оказалась пустой. Он сдал оружие Образцову. Впрочем, Кошкина то еще более разозлило: схватив за основание хозяйкину вазу – хрустальную, тяжеленную – он в ярости занес ее над головой предателя и ей-богу убил бы…

– Прости! Прости, Степан! – тот корчился на полу и пытался защититься. – Образцов велел… не то грозился под суд отдать за то, что не вмешался, когда ты его в наручники заковал. А у меня дети малые, по миру пойдут…

Кошкин опомнился. Тяжело дыша, опустил вазу. Только теперь взгляд и наткнулся на веревку, связанную как для висельника, что болталась под потолком в дальнем темном углу. Для него болталась. Горло заболело с новой силой, и тотчас стало очевидным, почему Образцов его не арестовал. Должен был – но не арестовал. Арестованным-то Кошкин тоже много рассказать мог. Только мертвые молчат.

Приказ об аресте Кошкина, верно, лежал уж подписанный задним числом. А может и рапорт тоже лежал: о том, как Кошкин злодейски сбежал из-под ареста, добрался до квартиры и здесь не справился с муками совести. Вздернулся.

И новыми красками заиграл вопрос о такой очевидной прежде смерти Петухова, который тоже слишком много знал. Кошкин бросился к предателю и грубо приподнял за шиворот:

– С Петуховым ты в ту ночь пил?! – заорал он тому лицо. – Отвечай!

– С Петуховым… Ей-богу, нет! Я же и вовсе не пью… я слышал, что с Образцовым он в бане парился перед тем как… там и набрался до зеленых чертей.

– На суде против Образцова слова свои подтвердишь?

Парень покосился на вазу, что еще держал Кошкин, и нехотя кивнул:

– Куда мне теперь деваться…

Кошкин тяжело сглотнул. Поставил вазу, где взял – на комод у двери. Потрогал саднящее горло: верно синяками не отделается, шрам будет.

А потом совсем рядом услышал щелчок…

Кошкин молниеносно подумал, что зря не отобрал револьвер у предателя. Тотчас дернулся – да поздно. Выстрел – и жгучая боль пронзила его грудину, под ключицей.

– Что я дурак, по-твоему, на суд против Образцова идти? – Тот уже стоял на ногах и снова целился ему в грудь. Хладнокровно усмехнулся: – У меня и жены-то нет, не то что деток.

Снова щелкнул взводимый курок – да Кошкин успел подумать, что второго выстрела не понадобится. Перед глазами его все поплыло, и мир опрокинулся. Последнее что услышал Кошкин: звон хрусталя и тяжелый грохот тела на пол.

Второго выстрела так и не прозвучало.