Глава 8. Лиза
Лиза давно уже ничего не ждала так сильно, как предстоящего ужина с Риттерами. Разумеется, ждала она только разговора с Алексом о походе на Шарташ – но никак не того, что после ужина (или до, или даже во время) он станет просить ее руки у отца. Нет, это Лизу как раз не волновало. По крайней мере, так она твердила самой себе.
Отцу она о помолвке ничего и не сказала.
Даже когда за завтраком батюшка определенно почувствовал что-то и поинтересовался – Лиза сослалась на головную боль, но умолчала о договоренности с Алексом.
Может, надеялась, что он передумает? Надеялась – или боялась? Лиза сама не знала…
Она бы с удовольствием решила, что и вовсе поняла его как-то не так – да только кольцо, подаренное Алексом, не позволяло трактовать его слова иным образом.
Кольцо она носить так и не решилась. Держала в тумбе письменного стола и до смерти боялась, что Марфа станет прибираться, заглянет да увидит. Однако и вчера, перед сном, и нынче, едва проснулась, Лиза все-таки не удержалась и его примерила. Изящное, аккуратное, с небольшим кроваво-красным рубином. На Лизином среднем пальце колечко сидело, как влитое.
* * *
Когда доложили, что Риттеры, мать и сын, приехали и ожидают в гостиной, Лиза все еще была у себя.
Раз пять она то снимала кольцо, то надевала, не зная, как поступить. В конце концов, прикрепила к поясу шатлен и положила кольцо в миниатюрный кошелек. Потом, встав к зеркалу, убедилась, что ее наряд не кричит слишком громко о том, что она якобы рада Алекса видеть. И тут же себя отругала, что так строга к будущему мужу, и надо было выбрать на вечер наряд менее скромный… Но переодеваться было уж поздно, и Лиза, громко сказав своему отражению: «К черту все! Пусть будет, что будет!», наконец, спустилась к гостям.
До обеда Алекс говорить с отцом не стал. Видимо, оставил на потом, и никогда еще застолье не тянулось для Лизы так долго. Стрелки больших напольных часов будто вовсе остановились!
Папенька слишком много шутил, да все больше с Софьей Аркадьевной – а та вполне дружелюбно ему отвечала. За столом, считай, они только и говорили. Изредка емкие комментарии вставлял Алекс, выдавая, что настроен сегодня вполне благодушно. Одна Лиза – что ни слово, все невпопад! Она уж думала сдаться, сослаться на нездоровье да сбежать – когда ужин вдруг кончился.
Отец сыто откинулся на спинку стула, погладил себя по животу и с упреком молвил:
– Ну что ж ты, Лизавета, не зовешь гостей к чаю?! Давай-давай, хозяюшка!
Хозяюшкой папенька Лизу прежде не звал ни разу.
Но пришлось Лизе вымученно улыбнуться и пригласить всех в гостиную. А когда отлучалась распорядиться о чае, краем уха услыхала, как Алекс негромко просит батюшку о личном разговоре…
Глаза у отца возбужденно блеснули: он сей же миг догадался, о чем тот хочет поговорить. И все же – хитрец – обиженно произнес:
– А как же чай? К нам пирожные нынче утром прямиком из кондитерской доставили. Свежайшие, милый Алекс! Нежнейшие! Это все Лизонька, хозяюшка моя, расстаралась!
И после папенька еще добрые полчаса делал вид, что не понимает, зачем Алекс так настырно просит о разговоре… Но три пирожных спустя все-таки сделал ему одолжение и пригласил в кабинет.
А Лиза осталась один на один с матушкой Алекса.
В гостиной сразу стало невообразимо тихо, хотя Софья Аркадьевна неловкости не чувствовала и продолжала ворковать да жеманничать.
– Ах, о чем же, интересно, секретничают мужчины? Вы не знаете, Лизонька?
Та отрицательно качнула головой.
– …и Алекс уж так настойчив был, так решителен! Все утро галстук выбирал, подумайте только! И вы, Лизонька, сегодня чудо, как хороши. Красавица! Ах, я всегда так мечтала иметь дочку…
Та сидела на софе и, манерно держа вилочку двумя пальцами, разделывала пирожное. Лиза мрачно наблюдала за нею из противоположного угла. Как и Лизин батюшка, Софья Аркадьевна отлично понимала, о чем Алекс собирался «секретничать»: то ли Алекс сам признался матери, то ли она чутьем своим догадалась. И скорее второе, ибо Лиза успела убедиться, что madame Риттер весьма и весьма неглупа.
Софья Аркадьевна считала Лизу ни много ни мало своей подругой и велела называть просто Софи. Эти неполные две недели, что Риттеры были в городе, они виделись едва ли не каждый день. Да не просто здоровались издали, а общались близко: в хорошие дни прогуливались вдоль набережной или в парке, в холодные вместе пили кофе в кондитерских или же по-свойски приглашали друг дружку отпить чаю в гостях.
Причем инициатором чаще была именно Лиза.
И все же Софи до сих пор оставалась для Лизы особой туманной и непонятной. С одной стороны, все, что заботило Софи – это ее собственная персона и то, что эту персону развлекает. Воспитание ее ограничивалось манерностью да заученными жестами. Образованием оно тоже не могла блеснуть: недавно Лиза обнаружила, что madame Риттер совершенно искренне полагает, будто Солнце вращается вокруг Земли. Да и когда Лиза сообщила ей обратное, наверняка это недолго задержалось в ее головке, ибо зачем думать о таких глупостях: от этого морщины появляются и седые волосы.
И все же, хотя седых волос у Софи почти не было, она далеко не так примитивна, как, к примеру, Лизина петербургская тетушка – батюшкина сестра.
Софи отлично разбиралась в людях. Буквально насквозь их видела и знала, к кому какой ключик подобрать. В результате, как полная противоположности Лизе, Софья Аркадьевна нравилась практически всем. При шапочном знакомстве, по крайней мере. Даже Лизе она исподволь, но нравилась. Чего уж скрывать, Лиза бы с удовольствием поучилась у нее, как сделать так, чтоб тебя все любили…
В общем, Софи ей одновременно и нравилась, и вызывала раздражение.
У той словно было второе дно под маской недалекой светской львицы, и какая Софья Аркадьевна на самом деле Лиза все не могла понять.
А еще Лиза была горда собой, что все-таки сумела эту даму обхитрить. Заставить думать, будто ей, Лизе, нужны лишь две вещи в мире: замужество за ее сыном и любящая мамочка. Разумеется, ни то, ни другое Лизу не интересовало. Ей нужна была только сама Софи Риттер в девичестве Доронина.
– Ах, какой сегодня чудесный вечер, Лизонька!
Софья Аркадьевна домучила свое пирожное, поднялась с подушек и изволила подойти к окошку, что глядело на приусадебный парк.
– Никогда не любила зиму… – призналась вдруг Софи. – Зимой так холодно, и снег в лицо летит, и волосы толком не причешешь. То ли дело в Карловых Варах… Вы, Лизонька, были в Карловых Варах? Ах, вам непременно нужно там побывать! И в Бад Эмсе тоже весьма недурно. А вот на Лазурном берегу да в Тулоне мне не понравилось. Душно. Влажность высочайшая – а у меня, знаете ли, волосы от влажности так вьются, так вьются… Я там была, что цыганка какая. Один мой друг меня так и звал ma belle Esmeralda – ужас! – Она коротко взглянула на Лизу и пояснила: – Эсмеральдой звали красавицу-цыганку из стихотворения великого Бальзака.
Лиза задумалась, но ничего не сказала.
Тогда Софи снова вздохнула и посмотрела в парк за окно. Спросила:
– Что-то я не вижу jardin d’hiver8 – прежде прямо к дому пристройка была. Неужто забросили? У маменьки Льва Александровича такие восхитительные розы цвели…
– Я не люблю розы. Кажется, зимний сад разобрали еще лет двадцать назад, – отозвалась Лиза. А потом как будто между делом поинтересовалась: – неужто вам приходилось здесь бывать еще при моей бабушке?
– Ах, я была тогда совсем крошкой. Маленькой-маленькой девочкой, – поспешила ответить Софи, наверное пожалев, что выдала свой возраст. – Наши со Львом Александровичем родительницы приятельствовали по-соседски, оттого я часто бывала в этом доме. Знаете, Лизонька, нас ведь и сосватать одно время думали с вашим папенькой!
– Вот как? Я не знала… – искренне удивилась Лиза.
А Софи рассмеялась смехом-колокольчиком:
– Боже мой, как давно это было! Да, все в этом мире повторяется. Вот уж и мы со Львом Александровичем мечтаем поженить своих детей.
Лиза дрогнула, но в лице, как ей казалось, не изменилась. Однако Софья Аркадьевна все равно попросила:
– Вы не смущайтесь, Лизонька.
Она подошла и ласково пожала Лизину руку. Шепотом сообщила:
– Я ведь знаю, о чем мужчины секретничают! Мигом все поняла еще третьего дня, когда не увидела у Алекса на мизинце рубинового перстня. Рубин, Лизонька, это, видите ли, наша фамильная реликвия: его еще прадед Алекса с востока привез. Мой муж носил его до самой своей смерти, не снимая, а после я рубин Алексу отдала. Сама бы носила – да у меня пальчики до того тонкие и изящные, что сплошная мука перстни подобрать. Постоянно теряю! Так что отдала Алексу от греха подальше. И до чего ж я рада, что теперь рубин у вас!
Она со всей надеждой заглянули Лизе в глаза:
– Ведь он у вас?
Некуда было деваться… Софи умела напирать так, что ответить ей отказом решительно невозможно.
– У меня… – вымученно призналась Лиза. – Алекс и правда попросил меня стать его женой.
– Боже, боже, боже! – едва не взвизгнула Софи от радости. И кинулась Лизу обнимать. – Какое счастье, Лизонька, какое счастье! Вы ко мне заглядывайте теперь почаще – по-свойски, по-семейному! Ах, я ведь всегда мечтала иметь дочь…
Лиза же снова почувствовала приступ жесточайшего раздражения: мягко высвободилась из ее хватки. Едва удержалась, чтобы вслух не сказать, что уж она-то о матери вовсе не мечтает: ее мать умерла. Для Лизы умерла, по крайней мере.
Вместо этих слов Лиза снова натянула на лицо улыбку и молвила крайне осторожно:
– Софи… вы мне, скорее, подруга, чем матушка: моя настоящая матушка, думается, была много вас старше. И все же вы обе купеческие дочери, жили неподалеку… обе знали моего отца. Быть может, Софи, вы знали и мою мать?
Софи растерялась: подобного вопроса она не ждала. Но ответить ничего просто не успела – вдруг распахнулись двери, и в гостиную ввалился, светящийся счастьем, Лизин отец.
– Ох уж и озорники! – громогласно да радостно объявил папенька.
С живостью, которой Лиза давно уже от него не ждала, подпрыгнул к ней и схватил за руку. Поцеловал отечески, а после соединил ее руку с ладонью Алекса – да так и не позволил разойтись, удерживая обоих за плечи.
– Ну и озорники… – продолжал он, крутя головой то на нее, то на Алекса. – Все скрытничают! Все таят! Все вид делают, будто бы равнодушные друг к дружке – а сами! Вот вы знали, Софья Аркадьевна?!
– Что знала, Лев Александрыч? – невинно осведомилась Софи.
– Что сынок ваш любезный Лизы моей руки просит! Что отвечать-то им прикажете, а?!
– А что тут ответишь? – Софи тотчас включилась в игру. – Только благословение родительское дать да свадьбу поскорее готовить!
– Благословение? Это мы живо организуем! Ванька! – крикнул слуге. – Икону Казанской Божьей матери неси-ка поскорее!
Лиза едва не простонала: этого не хватало еще. Ее батюшка, который иной раз забывал и какой рукой креститься, вздумал благословлять их по всем традициям…
Папенька меж тем подобрался, застегнул на все пуговицы сюртук, посуровел лицом – и со всем благоговением принял из рук лакея икону в рушнике.
– Дети мои любимые, Лизонька, Александр… – голос у папеньки дрогнул, а глаза заблестели. Где-то рядом громко всхлипнула Софи. – Живите, дети, счастливо, дружно. Друг друга уважайте, любите. Ты, Лиза, мужу не перечь, слушайся. А вы, Александр Николаевич, уж берегите мою девочку. Она у меня хорошая, добрая. С гонором немного, но это вы привыкните.
Лиза, ни жива ни мертва, во все глаза смотрела на святой образ, и ей казалось, что она сейчас задохнется. Или вот-вот земля под нею разверзнется, и Лиза прямиком свалится в Геенну огненную. Куда ей и дорога. В панике она несколько раз оглядывалась на Алекса – но тот слушал папеньку внимательно и с ледяным спокойствием. Совесть его ничуть не мучила. Чурбан бесчувственный!
Лиза уже едва стояла на ногах, когда батюшка, наконец, перекрестил их иконою и поднял святой образ для поцелуя – сперва Лизе, потом Алексу.
Из последних сил Лиза, не помня себя, коснулась губами подрамника и тотчас, пока отец еще что-нибудь не выдумал, взмолилась:
– Позвольте, я на воздух выйду… До чего же здесь жарко натоплено!
И, не дожидаясь ответа, в чем была, бросилась вон из гостиной, а потом и из дому – на террасу, выходящую в приусадебный парк.
Давно стемнело. Хоть и стоял на дворе последний день февраля, с неба крупными хлопьями падал снег. И холодно было настолько, что Лиза непременно озябла бы, будь у нее хоть минута, чтобы это осознать.
«Что я делаю! Боже мой, что я делаю?! – только и могла думать она. – Верно, я с ума сошла. Это ведь на самом деле происходит. Я ведь по-настоящему выхожу замуж! За человека, о котором ничего не знаю…»
В панике Лиза даже стала припоминать письмо, которое вчера чуть свет пришло от Гаврюшина. Так хорошо он писал, так по-доброму! Признался, что просил ее руки у отца – из отчаяния – и теперь в том раскаивается. Мол, нужно было сперва поговорить с Лизою.
Может, зря она Кирилла отвергла? Он ее любит, по крайней мере…
Неизвестно до чего бы еще Лиза додумалась. Она даже вообразила на миг, как прямо по снегу бежит в вечернем туалете к дому Гаврюшиных; вламывается, отталкивая дворецкого, и бросается Кирюше на шею.
Дальше Лиза придумать не успела: послышался щелчок двери за спиной. И тотчас ей на плечи лег теплый мех ее шубы.
– Простудитесь, – встав перед нею, заметил Алекс.
– Спасибо, – буркнула Лиза. Она и правда начала замерзать.
Алекс кашлянул неловко и объяснился:
– Меня отправил к вам ваш папенька. Считает, нам есть о чем поговорить. Однако если вы хотите, чтобы я ушел…
– Не знаю, чего я хочу! – в сердцах бросила Лиза. Через силу подняла на него глаза.
По крайней мере, Алекс гораздо красивее Гаврюшина. И благороднее. И умнее. С отчаянной надеждой, что Алекс окажется умнее даже ее самой и что-то дельное подскажет, Лиза вдруг решилась спросить:
– Что же мы делаем, Алекс? Все это мне прежде казалось отличной идеей – а с тех пор, как вы мне подарили кольцо, я места себе не нахожу. А сегодня перед иконой… признаться, я всем говорю, что я неверующая. Что атеистка. А нынче… видимо, никакая я не атеистка.
– Вы чего-то боитесь, Лиза? – спросил Алекс.
И Лиза с готовностью кивнула, удивившись, как точно он угадал ее чувства:
– Да, боюсь. Боюсь, что эта наша свадьба все-таки случится. И боюсь, что не случится. Боюсь, что пожалею обо всем, и в результате испорчу жизнь и вам, и себе. И папеньке разобью сердце… Я всего боюсь. Господи, какая же я трусиха, оказывается!
На последней фразе Лиза нервно хохотнула, хотя давно уже размазывала по щекам слезы.
– Хотите правду? – спросил Алекс. – Я тоже боюсь. Безумно.
– Насчет вас как раз не удивлена, – всхлипнула Лиза. – На вашем месте, я бы не просто боялась, а давно уже бежала от меня куда подальше.
Алекс хмыкнул:
– Вы слишком строги к себе. Все боятся, Лиза. И те, кто женится по безумной любви, тоже могут в своем выборе разочароваться. Здесь мы ничуть не отличаемся от других пар, поверьте. Позволите сплетню? Я слышал, будто доктор Алифанов женился когда-то на дочери главного врача своей клиники – исключительно по расчету. А давеча я имел удовольствие у них ужинать. Верите ли, я за все свои тридцать два года ни разу не видал более теплой и дружной семьи. Так что никто не знает, что случится через год, или два. Или завтра.
– Стерпится – слюбится?
– Может и так.
Лиза поежилась. Плотнее закуталась в шубу и подняла глаза на Алекса во второй раз. Спросила:
– Вы и правда думаете, что у нас выйдет хороший, достойный брак? Настоящий… Хоть и без любви.
Почему-то на этот раз Алекс решил не отвечать. Вместо этого спросил сам:
– Вижу, вы так и не носите мое кольцо?
Лиза спохватилась и полезла в кошелек. Понадеялась, что он заберет кольцо, раз это семейная реликвия, и забот станет поменьше. Только вместо того, чтобы надеть рубин на собственный мизинец, Алекс совершенно спокойно взял Лизу за руку – и надел кольцо ей. Она и пикнуть не успела.
А он произнес:
– Не знаю, какой брак у нас выйдет, Лиза, но со своей стороны я клянусь, что постараюсь сделать вас счастливой.
– Даже так?.. – Лиза снова нервно хохотнула, глядя на кроваво-красные отсветы, что ронял рубин на снег. – Признаться, никто и никогда не клялся сделать меня счастливой. Даже матушка моя не очень-то для этого старалась.
Ах как хотелось ей Алексу поверить…
– Ну а вы, Лиза – ничего сказать мне не хотите? – склонив голову на бок, поинтересовался Алекс.
Лиза взглянула на него смущенно и коротко. Она-то говорить была вовсе не мастерица.
– Разумеется, я постараюсь стать вам достойной женой, – степенно ответила она. – Не целоваться более ни с кем посторонним ни в беседках, ни в других местах. – Алекс глядел на нее хмуро, но явно не возражал. – А еще… еще иногда я думаю, Алекс, что если бы тогда, три года назад, на Рождественском балу в Петербурге, мы познакомились бы ближе, и не было бы меж нами никаких препятствий – я бы, пожалуй, смогла вас…
– Постойте-постойте, Лиза! – словно защищаясь, Алекс выставил вперед руки и крайне осторожно произнес: – я спрашивал вас только заколке.
– Что?..
– Мы условились с вами в прошлый раз, что когда встретимся снова – вы мне расскажете все что знаете про заколку в форме жар-птицы. Помните?
– Ах да, заколка…
Лиза почувствовала, как кровь медленно, но неотвратимо наливает алым цветом ее щеки. Он спрашивал всего лишь о заколке – а она едва вслух не произнесла, что при других обстоятельствам смогла бы его полюбить. Почему он ее раньше не остановил?! Но главное – почему не позволил закончить?
А после поняла почему.
Потому что когда тебе признаются в любви – нужно либо отвечать взаимностью, либо расстаться и никогда больше не видеться. А Алекс не мог себе позволить ни того, ни другого. Чертово наследство! Ему просто нужна удобная жена и все. Не собирается он делать ее счастливой. Лжец.
Обаятельный, умеющий говорить нужные красивые слова лжец!
Алекс теперь уж и сам был смущен. Но желание выспросить у нее все о заколке меньше от этого не стало.
– Вы ведь узнали жар-птицу, Лиза? Верно? – допытывался он. – Где вы ее видели?
– Так она еще у вас, эта жар-птица?
– Нет. Мы с Кошкиным отдали ее матери Марии Титовой. Вам знакомо это имя?
Лиза хмуро молчала и смотрела теперь на носки собственных туфель.
– Вижу, что знакомо, – сам догадался Алекс. И продолжал расспрашивать: без нажима, но так, что улизнуть от разговора не вышло бы. – И о том, что заколка принадлежала вашей матери, вы тоже солгали?
– Положим, солгала. И что? – огрызнулась Лиза. – Скажите лучше вы – эта девушка и правда мертва?
– Да. Сочувствую.
Последнее слово он произнес не совсем уверенно: видимо, не знал, стоит ли сочувствовать. А Лиза помогать не собиралась. Смотрела на носки туфель и оставалась безучастной к словам.
– Вы не хотите мне рассказать, что вас связывало с Марией Титовой?
– Не хочу.
– Однако вы обещали.
– Ну и что? Вы тоже обещали сделать меня счастливой – только ничего у вас не выйдет. Оставьте меня в покое, любезный Алекс! Можете выдать меня с головой вашему Кошкину, однако я все равно ни в чем не признаюсь! Так и передайте ему!
– В чем вы не хотите признаваться?
– Не ваше дело!
Лиза последними словам ругала себя за неумение держать язык за зубами – и уж теперь за лучшее сочла просто сбежать. Ничего более не объясняя. Да и зла она была на Алекса сверх всякой меры!
* * *
Остаток вечера прошел скомкано: не утруждая себя церемониалом, Лиза убежала наверх. Наутро же, как часто бывало прежде, раскаялась в излишне экспрессивном поведении. Начала думать, как бы уговорить Алекса не разрывать помолвку – да только к завтраку испытала что-то вроде déjà vu.
Прямо в столовую ей доставили подарочную коробку с орхидеями…
И то были не очередные фокусы матушки Алекса: к цветам прилагалась карточка, подписанная крупным изломанным почерком.
«Дорогая Елизавета Львовна, пусть и неведомо мне, что я намедни сказал не то – тем не менее, нижайше Вам кланяюсь и прошу прощения. Вы правы, а я нет. А.Н.Р.».
Записку Лиза перечитала трижды, и успела за это время испытать всю гамму чувств. Сперва она ухмыльнулась, порадовавшись, какой угодливый ей достался жених – прямо таки золото! Потом устыдилась. Потом уловила в словах его сарказм: оттого, что неправа была, разумеется, она, и иного толка быть не может. И пришла к выводу, что Алекс смеется над нею и издевается – не сказав притом ни единого грубого слова. Подлец, натуральный подлец!
– Любезный, дождитесь! – велела она посыльному. – Тотчас я напишу в ответ – а вы снесите записку Александру Николаевичу да передайте лично в руки. И, ежели он ответить что изволит, доставьте немедля!
Посыльный – она знала – был лакеем в доме Риттеров, оттого обернется быстро. Лиза уже сочиняла в уме язвительный, но вежливый ответ – когда слуга унял ее пыл:
– Барин-то коробку вручил, когда уходил уже. Нет его дома, к вечеру обещался быть. И ответ, стало быть, только вечером напишет.
Лиза опечалилась сию минуту…
Хоть и ненадолго. Тотчас оживленно поинтересовалась:
– Значит, барыня Софья Аркадьевна нынче в особняке одна?
– Так точно, сударыня. Изволите передать что-то?
– Да! А впрочем, нет – лучше я сама барыню навещу и все скажу на словах. Всего вам доброго, любезный!
Без приглашения являться в гости было не очень-то вежливо, но Софья Аркадьевна, помнится, только вчера ее и приглашала по-семейному. Потому Лиза наскоро собралась и через полчаса уже дожидалась будущую свекровь в гостиной Доронинского особняка.
Что удивительно – Софи была не очень-то ей рада…
– Ах, боже мой, какой ранний час, – сочла нужным заметить Софи. – В Карловых Варах, милая, к полудню я еще и не всегда просыпалась.
Софья Аркадьевна, элегантная даже в простеньком утреннем платье, была причесана волосок к волоску, набелена и нарумянена. Она устроилась на бархатных подушках и длинно, подробно отдавала горничной распоряжение насчет завтрака:
– …ровно три четверти чашечки – ни больше ни меньше! И непременно вели сперва прогреть мелко молотый кофе, а только потом лить воды да вскипятить три раза. Ровно три раза. Ты поняла меня? Повтори!
– Три четверти раза вскипятить, а потом залить мелко молотым кофе?.. – проблеяла запуганная горничная.
– Ох, Боже же ж мой, до чего безголовое создание! – вскричала в свою очередь Софи и принялась массировать виски. – В Карловых Варах прислуга понимала меня с полуслова! Лизонька, это невыносимо!
Лиза ничего не знала про Карловы Вары, зато была наслышана, что, несмотря на эту просьбу «непременно вели», никакой кухарки или повара у Риттеров в настоящее время не имелось. Двое предыдущих от них сбежали, потому как платили мало, а требовали несоразмерно много. Судя по всему, за кухарку и была эта несчастная горничная, которой с виду едва сравнялось пятнадцать. Идти, должно быть, девчонке больше некуда.
Испытывая смешанные чувства, Лиза рукой подала горничной знак скрыться, а сама подсела к Софи и с деланной заботой погладила ее по плечу. Пообещала:
– Я попрошу нашу экономку, и вам подыщут кухарку, которая умеет варить кофе. И, надеюсь, вы не станете возражать, Софи, если в первое время папенька возьмет расходы на себя. По-родственному.
Папенька, конечно, в восторге от предложения Лизы не будет – но согласится, она не сомневалась. Как ни крути, Риттеры теперь и правда им почти родня. А нищенствовать своей родне Лев Александрович ни за то не позволит.
– Если только по-родственному, Лизонька, – степенно отозвалась Софья Аркадьевна. – Я женщина скромная, но гордая, и никогда подобных жестов не поощряю… Но вы мне, право, как дочка!
И снова от этой игры в дочки-матери Лизу передернуло. Больших сил ей стоило не скривить лицо. И все же она произнесла вполне спокойно:
– Милая Софи, пусть вы и гораздо моложе моей настоящей матери, я бы все отдала, чтобы вы были ею. Нас вчера прервали… когда я задала вам вопрос о моей матери, – Лиза въедливо нашла глаза будущей родственницы и с мольбою попросила: – скажите, так вы знали ее?
Софи колебалась с полминуты. Но потом все-таки признала очевидное:
– По правде сказать, ваша матушка, Анна Даниловна, не многим меня старше. Лет пять, может быть. Или года два. Словом, я с малолетства ее знала: мы росли вместе. И я, и ваша матушка, и Лев Александрович.
Ненадолго лицо Софи озарило свечение, идущее как будто изнутри: она тепло улыбнулась своим мыслям. Потом решительно встала и отошла к окну. Лизе казалось, той не хотелось, чтобы ее чувства были угаданы – но мгновением позже поняла, что Софи просто смотрит на парк.
– Да-да, подтвердила ее догадки Софи, – в том самом парке, где вы так любите читать ваши книжки, и где мой сын просил вашей руки… ах, не тушуйтесь, Лизонька, я все видела в окно! Так вот, в этом парке мы втроем пропадали, бывало, все наше детство и отрочество. После… Лиза, должно быть, я напрасно вам это говорю, но меня и правда сватали за вашего отца. Это было, да. Впрочем, я росла барышнею благовоспитанной и скромной, и никаких непозволительных чувств ко Льву Александровичу не питала. По большей части, это было желание моего покойного отца, и только. Однако судьба распорядилась иначе.
Софья Аркадьевна обернулась к Лизе. Лицо ее по-прежнему было озарено улыбкой, а глаза блестели от светлых слез.
– Однажды в нашем Богом забытом городе расквартировался офицерский полк. И тогда-то, на балу в Городском собрании, я впервые увидела будущего супруга – Николая Дмитриевича Риттера. Я влюбилась в него без памяти, Лизонька, с того дня, как увидела! Хоть Никки много меня старше – на целых пятнадцать лет – ах, каким красавцем он был. Вы вообразить себе не сможете! Уж Алекс мой дорогой на что хорош собою, но Никки решительно не идет ни в какое сравнение. Не знаю уж, как Никки умаслил моего безумного отца, но он дал согласие на брак. Вскоре мы сыграли свадьбу, а после Никки увез меня в Петербург.
Все еще улыбаясь, Софи убрала платочком выступившие слезы. Извиняясь, поглядела на растерянную Лизу и развела руками:
– Всякое после бывало меж нами… И хорошее, и – не буду скрывать – плохое. И все же я любила Никки безумно. До самой его смерти. Да и после… Уж семнадцать лет, Лизонька, как моего дорогого Никки нет – а я о втором замужестве не думала ни разу. Хотя предложения были, вы уж поверьте. Да не одно и не два, и весьма-весьма заманчивые.
После беседу пришлось прервать: пришла юная горничная, принесла завтрак и кофе. Лизе даже показалось, что на этот раз Софи с девочкой ведет себя чуть ласковее. Да и в целом – невероятно, но будущая свекровь опять ее удивила. Лиза не подозревала, что она может быть такой. Редко увидишь, чтобы мать любила умершего мужа больше, чем живого сына.
Только когда горничная вышла, а Софи отпила свой кофе – сморщилась и отпустила очередной упрек в сторону девочки, Лиза решилась на расспросы дальше.
– Так что же, Софи, вы никогда более не бывали в Екатеринбурге до последних событий?
Та пожала плечами, вспоминая:
– Если только в первые годы брака, пока с моим отцом еще можно было иметь дело. Да и Алекс, знаете ли, рос болезненным и капризным. Чуть я отойду на шаг – в слезы! Никакого сладу с ним не было! Он этого не помнит и не ценит, но, пока он был мал, я совершенно никуда не выезжала. Сидела в четырех стенах с младенцем, как крепостная рабыня, ей-богу! Однако на свадьбе ваших родителей, Лизонька, мне все же побывать посчастливилось.
Софи многообещающе улыбнулась, видя проснувшийся у Лизы интерес.
– Расскажите мне о матери, Софья Аркадьевна, – попросила Лиза. – Какой она была?
– Какой она была… – со вздохом повторила Софи. – Вы очень похожи на нее, Лизонька. Не лицом, но характером. Аннет смелая была и решительная до крайности. Что задумает – обязательно исполнит, и никто ей не помеха! Я слышала… – Софи смутилась, – будто Аннет Льву Александровичу самолично предлагала сбежать и втайне обвенчаться, ежели их отцы будут против свадьбы.
Лиза растерянно хлопнула ресницами: не могла не провести параллель с тем фактом, что она тоже сама сделала предложение Алексу. И осознав это, почувствовала, как ее щеки густо заливаются краской. Оттого разволновалась еще больше и заговорила торопливо и сбивчиво:
– А что же – отцы могли быть против свадьбы? Я вовсе того не знала! Отчего же?
Софи попыталась объяснить:
– Поймите правильно, Лизонька… Савины – родня вашей матушки – купцы богатые: вином торгуют, дома гостиничные и доходные содержат, несколько питейных заведений у них… Словом, приданое за дочерьми давали хорошее. Однако нюансы были. – Софи удобнее устраивалась на подушках и выдержала мучительную паузу. – Во-первых, вера, коей Савины строго придерживались. Вы о том наслышаны, Лизонька?
Лиза торопливо кивнула: конечно, она знала, что мать из раскольников. Да и младшая сестра матери, тетка Аглая, с которой Лиза нет-нет да и виделась в городе, слыла женщиной странной, с причудами. А по слухам даже была сильно не в себе – о чем, правда, не распространялись из уважения к богатым купцам Савиным.
– …так вот, вера, – продолжала тем временим Софи, – а кроме того еще и внешность вашей матушки, которая далеко не всем была по душе.
Софи конечно говорила об альбинизме, коим страдала Лизина мать. Болезненность, снежно-белая кожа, такие же волосы и ресницы. Лиза была наслышана, как относятся к людям с подобной внешностью. Более того – это передавалось по наследству. Лизе повезло: она росла здоровой и крепкой. Кожа ее, хоть и была тонкой да бледной, вполне выдерживала солнце; а ресницы, брови и волосы были светло-русого оттенка, намного темнее, чем у матери. Вот только плохое зрение передалось полностью. Как и мать, Лиза не расставалась с пенсне со школьной скамьи.
– Выходит, батюшкина родня была настроена против матери?
– О, эта нелюбовь была взаимной, – саркастично улыбнулась Софи. – Савиным тоже не нравилось, что батюшка ваш не одной с ними веры. К тому же они полагали, что Кулагины недостаточно состоятельны для их дочери, а Лев Александрович и вовсе простой горный инженер. Помню, как вздыхали: как так – всю молодость в университетах корпеть над учебниками, вместо того, чтоб делами заниматься.
Лиза слушала будущую свекровь внимательно и почти не дыша. Впервые в жизни она взглянула на собственных родителей с иной стороны. Спросила, наконец:
– Что же заставило их передумать?
– Их – ничего не заставило. Вашим батюшке да матушке, ежели можно так сказать, просто повезло. Скончался, Царствие ему небесное, отец Льва Александровича, а родительница его к Аннет более благосклонно настроена была. И, опять же, решительность Аннет свою роль сыграла. Грозила разорвать с роднею все отношения, от фамилии отречься, от веры. Те смирились, в конце концов. Да к тому же в скорости дела заставили их почти всех перебраться в Пермь да в Москву.
– И матушка любила отца, выходит?.. – признала Лиза почти с удивлением.
Софи ответила не так быстро, как хотелось бы Лизе. Ненадолго – но задумалась.
– Я лишь со стороны сужу, Лизонька… но мне всегда казалось, что родители ваши души друг в дружке не чают. – Софи решительно придвинулась ближе к Лизе, крепко взяла ее за руку и, склонив к ней голову, горячо зашептала, будто кто мог подслушать: – Я слышала всю эту отвратительную историю, будто Аннет Льву Александровичу солгала, что на дачу едет – а сама с любовником в Италию! Разумеется, слышала! Но не верю в эти россказни. И вы, Лизонька, не верьте!
А Лиза уже не знала, во что верить… ее мир только что перевернулся с ног на голову. Подруга матери, глупенькая недалекая любительница сплетен Софи, так горячо убеждала ее, что матушка – честная женщина. Не этого Лиза ждала от Софи, совершенно не этого!
– Если… если все так, – с трудом, пробивая ком в горле, говорила Лиза, – то как же могло случиться, что матушка меня бросила? Что сделала я ей дурного? За что, Софья Аркадьевна, за что?..
Но Софи только пожимала Лизины руки и качала головой.
– Я одно знаю, Лиза, вашей вины в том нет.
А потом, отпустив Лизины руки, Софи резко поднялась. Снова отвернула лицо к окну, будто невообразимо захотелось ей взглянуть на парк. Медленно, через силу, произнесла:
– Может статься так, Лизонька, что и Анны вины тоже нет. Бывала я, знаете ли, еще в детстве на той даче, куда Аннет намеревалась ехать. Домик этот проклятый на Шарташе… Ужас там, Лизонька. Сущий ужас! Дом на утесе стоит, а прямо за домом – обрыв. А внизу камни и озеро. Аннет запросто могла оступиться и погибнуть, не удивлюсь ничуть. А уж кто эту историю мерзкую выдумал про любовника – Бог тому судья.
– А как же ребенок? – спросила Лиза. – Куда он подевался?
Софи обернулась с изумлением:
– Какой ребенок?
– Матушка с сестрой ведь не просто так уехали в тот дом на Шарташе, – через силу объяснила Лиза. – Матушка тяжело переносила вторую беременность, ей доктора загородный воздух прописали и отдых от суеты городской. А батюшка работал много, не мог дела оставить – пришлось тогда тетке Аглае с матушкой ехать на все лето. Я плохо помню, Софья Аркадьевна, мне тогда и трех лет не было… Однако ж в память врезалось, как доставили письмо, что матушка счастливо разрешилась от бремени, хоть и раньше срока. Помню, как батюшка обрадовался, и как мы вскоре отправились на коляске в Шарташский дом. А там… Там мы застали только тетку Аглаю, младшую материну сестру. Ни матушки, ни младенца не было. Но пеленки его нашлись: ребенок совершенно точно родился пару дней назад. И родился живым.
Договорив, Лиза подняла глаза на Софью Аркадьевну: та смотрела на нее, приподняв аккуратные брови, с совершенно искренним удивлением.
– Мне нечего вам ответить, Лиза… – произнесла, наконец, она. – Вы все лучше меня, выходит, знаете. Понятия не имела ни о каком ребенке. Кто это был – мальчик, девочка?
– Девочка, – отозвалась Лиза, не раздумывая. – Это была девочка.
– Девочка… вот и я всю жизнь мечтала о дочке, – тяжко вздохнула Софи. А потом произнесла задумчиво: – выходит, там была и Аглая. Если кто-то и знает, что произошло в Шарташском доме – только она.