Глава 3

В небольшую комнатку спартанского вида, где единственным украшением была потертая икона Творца, еле-еле проникал солнечный свет через узкое окошко. В Воздухе витал запах лекарств, смешанных с воском догорающих свечей и терпким ладаном. На кровати с грубым шерстяным одеялом лежал мужчина, его прерывистое хриплое дыхание разрывало тишину. Грудь, обмотанная желтоватыми повязками, поднималась рывками, будто каждое движение давалось ценой неимоверных усилий.

— Стикс — прекрасная защита от магов, но от оружия, созданного человеком, мало толку, а главный минус — зрячие не могут помочь. Нам пришлось ждать, пока действие стикса пройдет, и только после этого мы приступили к лечению. Он будет жить, а магия искателя поможет ему быстрее встать на ноги, — тихо произнесла по-немецки пожилая монахиня. Она взглянула на меня синими глазами зрячей.

— Когда он очнется? — спросила я, разглядывая бледное лицо Трофимова. Агнешка стояла сзади, я слышала, как она нетерпеливо, едва слышно постукивала каблуком по каменному полу.

— К ночи или завтра утром, но он будет слишком слаб, чтобы говорить, — ответила монахиня и знаком предложила нам выйти.

В сыром проходе оказалось холоднее, чем на улице, и я сильнее запахнула плащ. Монахиня повела нас дальше по коридору к настоятелю. Ее фигура, сгорбленная годами, отбрасывала угловатую тень на стену. Были слышны только наши шаги и шуршание ее рясы.

Я думала, как быть. Агнешка сказала, что только настоятель сможет помочь, пока беспомощный Трофимов лежит в келье.

По плану Мишанина завтра утром мы с агентом Громом должны были сесть на поезд до Варшавы, ехать пять часов. Оттуда — пересесть на поезд до Берлина, который прибудет в столицу вечером. После — устроиться в съемной квартире и послать весточку Эриху. Встреча с бароном должна состояться ближе к полуночи. Сейчас выходило, что операция под кодовым названием «Стальной шторм» была на грани срыва. Агнешка, упрямо молчавшая о причинах вылазки Трофимова в трактир, лишь бросала короткие фразы: «Настоятель объяснит».

Вся эта неизвестность жутко раздражала. У меня чесались руки, так хотелось достать Таро, чтобы хоть мельком глянуть на карты. Разрешится все или придется под покровом ночи вернуться на родину? Только не это, ведь сейчас моя мечта встретиться с Эрихом только начала сбываться.

Я выжила в приюте только благодаря этой мечте. Сжимала зубы от страха и холода, когда в наказание запирали в ледяном погребе. Терпела удары розог по рукам, голод, когда лишали ужина или завтрака. Обычно детям в приюте уже через год разрешалось встречаться с близкими родственниками. Я была лишена подобных встреч — табор уехал… Вера в обещание Эриха найти меня давала те самые силы, а еще… надежду. Она грела, как тот единственный лучик света в темноте.

Некоторые маги надевали браслеты-хидсу, чтобы не встретить парную магию, потому что никто не знал, когда эта встреча может произойти. Не всем так везло, как нам с Эрихом, увидеться в детстве. Были случаи, когда разбивались крепкие семьи, маги уходили, забывая обо всем. Потому что нет ничего важнее пары, твоей серебряной души.

Легенда о серебряных душах

«Давным-давно, — не сотни, а тысячи лет назад, когда Творец только сотворил Землю, живых тварей и небесное царство душ, — каждая душа была частицей Его света. Она представляла собой мощную энергию, которая светилась золотыми искрами. Но были души и с серебряным свечением. Возможно, Отец вложил в них чуть больше своей любви, чем в остальных, а может, наоборот, ошибся, смешав лунную пыль с солнечным пламенем. Неизвестно. Только серебряные души, словно притягиваясь невидимыми нитями, держались вместе, пока золотые кружили в хороводе, затмевая их мягкий блеск.

Шли века, и душам наскучила вечность. Они стали молить Творца:

— Отпусти нас на Землю! Мы хотим узнать, что такое утро, запах дождя и смех детей.

— Мои дорогие дети, — сказал им Творец, — на Земле вы будете испытывать голод и жажду, ненависть и любовь, страх и боль... Я не смогу защитить вас.

— Но мы хотим научиться любить! — настаивали души, и золотые, не дождавшись ответа, устремились вниз, оставляя за собой шлейфы света. Серебряные замедлились у края небес. Они видели, как Отец, оставшись почти в одиночестве, смотрел на Землю, и сердца их сжалось.

— Мы не покинем Тебя, — прошептали они, но Творец видел, как сильно серебряным душам хочется отправиться в путешествие, и молвил:

— Идите, дети мои.

— Нет-нет, мы останемся с Тобой. — Слишком любили они Творца, чтобы оставить одного.

Золотые души возвращались, рассказывая о битвах, страстях и чудесах. Их истории звучали, как песни, а серебряные, слушая, чувствовали, как в груди разгорается тоска.

Серебряные тоже мечтали спуститься, но они боялись путешествовать по Земле.

— Страшно, — признались они. — Мы заблудимся.

— Тогда идите по двое, — предложил Отец. — Я свяжу вас нитями, что ярче Млечного Пути. Вы узнаете друг друга даже в кромешной тьме, а любовь станет вашим щитом.

Так и случилось. С тех пор, когда две серебряные души встречаются на Земле, между ними вспыхивает сияние — знак того, что Отец сдержал обещание. Их называют парной магией, а их связь — нерушимой, ибо она рождена из вечности».

Монахиня вела нас лабиринтами коридоров, наконец, мы вышли на просторную площадку, повернули направо в другой коридор, и вот тут она остановилась возле дубовой двери. Постучала дважды — коротко, замерла на пару секунд и только после этого открыла дверь.

— Отец настоятель, вы просили Агнешку к вам зайти, с ней… Арина Волкова, — пожилая женщина говорила по-немецки, видимо, чтобы я поняла, о чем. Монахиня распахнула дверь пошире. — Входите.

Я вошла первая, Агнешка — за мной. Воздух в кабинете казался густым от дыма ладана и чего-то еще… горького, как полынь. Настенные свечи в бронзовых канделябрах освещали комнату неровным светом, а их отсветы дрожали на стеллажах с книгами в древних переплетах. На полках между фолиантами стояли странные предметы: стеклянный шар с мерцающей дымкой внутри, серебряные весы с чашами в виде черепов.

Сам настоятель сидел за массивным дубовым столом, покрытым резьбой, похожей на переплетенные виноградные лозы — символ терпения и власти. Мужчине на вид около пятидесяти пяти, но морщины у внешних уголков глаз выдавали возраст, он был старше. Короткая седая стрижка, безупречно ровная на затылке, холодно серебрилась на фоне черной сутаны. Фиолетовый пояс — знак ученой степени, на груди — крест с гербом, на котором был изображен щит и два перекрещенных ключа. Желтоватые глаза настоятеля проницательно разглядывали меня.

«Убедитель!» — мелькнула мысль, и я тихо порадовалась, что приняла стикс. Я всегда считала убедителей самыми опасными магами. Ментальное воздействие — страшная сила, способная поставить на колени любого. Не зря в прошлом убедители всегда стояли у власти, место настоятеля слишком низкое для их статуса, только если это не просто настоятель… что ж, скоро пойму.

— Здравствуйте, пани Волкова, — голос у настоятеля оказался приятным, глубоким, но немецкие слова резали слух. — Садитесь.

Он указал на два стула с готическими спинками, обтянутые красным бархатом. Я присела на краешек, положив сумку на колени.

— Ксендз Марек Ковальский, — представился настоятель. — Родион Алексеевич что-нибудь говорил обо мне? — спросил он, откинувшись на спинку кресла, и свет от витражей упал на его лицо, окрасив кожу в сине-красные пятна.

— Нет, — тихо ответила я, ощущая, как внутри разрастается нехорошее предчувствие.

— Хм, понятно, видимо, посчитал, что это будет лишней информацией, — криво усмехнулся Ковальский. — Я связался с Мишаниным сегодня утром, потому что знал о вашем прибытии и послал пани Каминскую вас встретить. Боюсь, агент Гром не сможет с вами завтра утром отправиться на поезде. Вместо него поедет наш человек.

Глаза убедителя опасно блеснули. Отказывать ему было нельзя, это я сразу поняла. А не могли Трофимова специально отправить в трактир, чтобы я осталась без провожатого?

— Благодарю вас за оказанную помощь моему напарнику и мне, — произнесла я, заставляя губы сложиться в вежливую улыбку. Грубить и что-то требовать — опасно. — Могу я связаться с Мишаниным?

— Конечно, он позвонит ближе к вечеру, вас пригласят, — кивнул Ковальский, он потянулся к книге на столе, толстому фолианту в кожаном переплете. — Идите, отдыхайте, пани Волкова.

Настоятель склонил голову, погружаясь в чтение. Разговор был закончен. Я поднялась, Агнешка тоже, но когда мы подошли к двери, Ковальский тихо сказал:

— Пани Каминская, останьтесь.

Агнешка бросила на меня быстрый взгляд и вернулась к столу. Я же вышла в коридор, где ждала монахиня, неподвижная, как статуя в нише. Дверь прикрылась, но не до конца. Из щели тут же донесся низкий, стальной голос Ковальского. Он говорил на непонятном мне языке — вероятно, по-польски. Некоторые слова казались знакомыми, но все равно понять речь было практически невозможно, однако резкая интонация не оставляла сомнений — это был приказ. И одно знакомое слово врезалось в уши как выстрел: «Россия».

Потом — короткая, покорная реплика Агнешки. И снова голос Ковальского, на этот раз тише, но оттого еще страшнее. Послышалось щелкающее слово «артефакт», почти одинаково звучащее на многих языках, и ледяная фраза, в которой было только одно знакомое слово: «… цена».-

Я замерла, прислонившись к холодной стене. Мое сердце бешено заколотилось. Теперь было ясно все. Ковальский нарочно отстранил Трофимова, чтобы подсадить ко мне своего агента. И этот агент получил приказ, в котором сквозила такая угроза, что кровь стыла в жилах.

Монахиня снова повела меня по лабиринтам собора, и вскоре мы оказались возле двери кельи, похожей на ту, в которой лежал Трофимов.

— Располагайся, — бросила зрячая, поворачиваясь к двери.

— Мне, что же… сидеть здесь? — остановила я ее вопросом. — Я бы хотела прогуляться… Есть у вас сад?

Оставаться в маленькой комнатке с узким окошком не очень-то хотелось.

— Тебя никто не держит, — пожала плечами монахиня и пошла дальше по коридору, слегка шаркая ногами.

— Отлично, — прошептала я вслед зрячей. В сумке из ценных вещей были только документы и карты, поэтому я взяла их с собой, а сумку бросила на узкую кровать. Таро — подарок бабушки, реликвия, завернутая в вышитый платок с запахом мяты. Старинные карты украшала позолота по краям, а на рубашке — всевидящее око в треугольнике, окруженное лавровым венком. Бабушка рассказывала, что ее матери карты отдала одна европейская аристократка, которая приехала в Россию вслед за мужем. «Она подарила их моей матери за то, что та с помощью трав спасла ее сына от лихорадки», — вспоминала бабушка, перебирая карты дрожащими пальцами... С тех пор они передавались по наследству старшей дочери.

— Гадание — это наш хлеб, — любила говорить бабуля, раскладывая карты на выцветшем бархате. — Знатные дворянки, купчихи, мещанки, даже крестьянки — все хотят знать: будет ли их мужчина верен, родится сын или дочь. Страх делает женщин сговорчивыми, и мы легко им даем нужные ответы. А они платят за сладкую ложь золотом и серебром.

Бабушкин голос, хриплый от самокруток, звучал как скрип старых дверей. Она учила меня читать не карты, а людей: «Видишь, как дама теребит кольцо? Значит, измена мужа не сон, а явь. А если молится, прежде чем задать вопрос, — боится не будущего, а кары Творца».

Бабушка умерла до того, как меня забрали у матери. Я обязательно бы вернулась в табор, нашла бы способ сбежать из приюта, только мамин подарок — кулон — не показывал мне путь, а это значит, мамы… тоже больше не было.

Я вышла из комнатки и отправилась искать выход. Спустилась по лестнице, которую обнаружила в конце коридора. На первом этаже встретила двух монашек, они и подсказали, как пройти в сад.

Прохладный воздух ласково овевал кожу, и я после мрачного коридора с удовольствием подставила лицо солнечным лучам. Каменные стены навевали неприятные воспоминания о приюте, а здесь, под голубым небом, я чувствовала себя свободной.

Сад оказался ухоженным: дикий виноград красиво оплетал ограду, ветви яблонь склонялись под тяжестью плодов. Я шла по узкой дорожке, укрытая тенью , и вдыхала сладковатый аромат растущих на газонах цветов. Тропинка привела меня к каменной скамье возле фонтана с пастушкой. Она держала урну, из которой тонкой струйкой бежала вода. Я села, разложив карты на камне.

Первая карта — прошлое. Я медленно перевернула ее… на потертой поверхности был изображен человек, подвешенный за одну ногу среди серых скал. Его руки были связаны, а взгляд, устремленный вдаль, отражал не столько смирение, сколько тихую ярость. «Повешенный». Карта словно шептала: «Когда ты обрела магию искателя, то зависла между небом и землей. Потерялась в этом мире. Но ты не жертва, ты ждала, пока время выжжет из тебя все лишнее».

Все так и есть. Я стала другой… и пусть приют принес много боли, там я получила знания и стала ближе к своей мечте.

Вторая карта — настоящее. Ладонь невольно дрогнула, когда я открывала ее. «Башня». Черные тучи разорвались вспышкой молнии, осветив каменную громаду, которая рушилась, словно карточный домик. Фигурки людей падали в бездну, их крики застыли в воздухе, смешавшись с грохотом камней. Что может означать эта карта? Предательство? Внезапные перемены? Или мои собственные стены… треснули? Я больше склонялась к переменам. Интуиция подсказывала — Ковальский нарочно отстранил Трофимова, чтобы отправить со мной своего агента. Настоятель — хитрый маг, у него своя игра, интересы… Многие хотят заполучить опасный артефакт. Я считала, что его необходимо уничтожить, чтобы избежать беды в будущем. Жаль, что Мишанин отдал другой приказ.

Третья карта — будущее. Я на мгновение замерла, прежде чем перевернуть ее. «Смерть». Всадник в черных доспехах мчался на белом коне сквозь поле, усыпанное опавшими листьями. Его флаг с черной розой хлопал на ветру, а за спиной, на горизонте, уже всходило солнце — нежное, как лепесток пиона.

«Обещание», — подумала я, и губы сами растянулись в улыбке. Пусть рушился привычный мир и за его обломками ждало неизведанное, но страха я не испытывала. Это как приглашение — сжечь мосты и ступить в реку перемен, где вода холодна, но чиста. Будущее не терпит оков — оно рождается в пламени, где пепел прошлого становится почвой для тех, кто осмелится вырасти снова. Означает ли это, что я вновь обрету пару? Карты, как всегда, дали туманный ответ. Но в нем сквозила надежда. Выбор есть всегда... Я знала.

Я еще недолго посидела в тишине сада, а потом решила осмотреть собор. Монахиня же сказала, что я свободна в своих перемещениях. Поднялась, отряхнула платье, карты убрала в карман к документам и направилась к выходу.

Собор возвышался в конце аллеи под лучами полуденного солнца. Его серые каменные стены, казались почти черными в тени, но на освещенных участках мерцали мелкими кристалликами известняка. Готические арки, устремленные в небо, отбрасывали длинные тени на брусчатку пустой площади, создавая причудливый узор. Витражи играли всеми оттенками радуги, и я поспешила к собору, чтобы увидеть, как солнечные лучи превращают внутреннее пространство в калейдоскоп света.

Химеры над главным входом, с раскрытыми пастями, в дневном свете выглядели не столько устрашающе, сколько величественно. И я задержалась на пару минут, чтобы внимательно их рассмотреть. Детализация скульптур поражала: каждая чешуйка на крыльях, каждый клык в пасти были четко видны.

Дверь собора оказалась массивной и внушительной. На ее поверхности проступили следы времени — небольшие царапины, сколы и трещины. Я прикоснулась к металлической ручке, украшенной готическими узорами, ощутила под пальцами шершавую поверхность, а затем решительно нажала на нее. Дверь тихонько скрипнула и медленно открылась. Я шагнула вперед, и тут же полумрак собора ласково окутал меня запахами воска и ладана.

Внутри дневной свет создавал удивительную атмосферу. Своды, уходящие ввысь, казались еще более грандиозными, а игра света и тени придавала интерьеру мистическую обстановку.

Мои шаги разносились тихим эхом, пока я шла к статуе Творца. Он протягивал руки, будто ждал, чтобы обнять меня и выслушать. Я опустилась перед ним на колени:

— Ты все знаешь… я молю лишь об одном, чтобы мы были вместе. Я не боюсь боли, стерплю все… пусть это будет моей платой…

Перед глазами возник образ Эриха, каким я его запомнила — мальчишкой в грязной, но дорогой одежде, с синяками на лице, а потом образ сменился на фотографию, где на меня смотрел мужчина с черными таинственными глазами.

Шорох сутаны за спиной отвлек от мыслей, и я оглянулась. Монахиня стояла в луче света, ее лицо — бледное, как пергамент, — казалось вырезанным из старой иконы.

— Я не хотела мешать твоей молитве, но настоятель просит твои документы.

— Зачем? — слишком резко спросила я, поднимаясь с колен.

— Чтобы привести их в порядок, и ты смогла отправиться в Берлин, — спокойно ответила монахиня. Затем ее взгляд переместился выше, к чему-то над моей головой. Ее губы беззвучно зашевелились, будто она с кем-то переговаривалась. Зрячих всегда сопровождали души, которые помогали лечить больных, подсказывали в принятии важных решений. Хорошо, наверно, иметь рядом такого советчика…

— Меня попросили передать тебе, чтобы ты слушала свое сердце, когда тебе будет особенно страшно, — синие глаза монахини таинственно блеснули.

— А нельзя рассказать поподробней? — с надеждой спросила я: а вдруг души немного приоткроют завесу туманного будущего.

— Нет, — и тонкие губы пожилой женщины растянулись в улыбке. — Иначе будет нарушено равновесие. Души не имеют права вмешиваться в масштабные события. Слишком опасно… для всех.

— Жаль, — вздохнула я, отдавая документы женщине. Даже если она мне их не вернет, то они бесполезны без печатей таможни.

Я попросила монахиню отвести меня к Трофимову и просидела у кровати не приходящего в себя напарника, пока за мной не пришла молоденькая монашка. Она проводила в кабинет к Ковальскому, где я при нем говорила с Мишаниным по телефону. Он повторил слово в слово, что сказал мне настоятель. Возможно, хотел больше, но не стал, видимо, не доверял польскому убедителю.

Итак, моим новым напарником стала Агнешка, инструкции остались те же. Утром мы отправлялись на поезде в Варшаву.