Глава 1. Украденное дело

Ready for War — Liv Ash

В тихих омутах обычно водятся черти, а в тихих маленьких городках — кто-то гораздо хуже. С самого утра я листаю материал за материалом. Убийства, пьяная поножовщина, взятки, злоупотребления должностными полномочиями и даже похищения. В отделе, из которого я перевелась сюда три дня назад, всё было гораздо проще и понятней, а здесь — хаос, анархия и волокита. Темняк на темняке и темняком погоняет. Чем больше сшивов и папок я, пролистав, откладываю на край стола, тем больше не могу понять: чем здесь вообще занимаются следователи?

Один из них — Захар, как раз вваливается в кабинет с полной кружкой кофе:

— Малина, зайди к руководу! — сходу объявляет коллега.

Громко отпив содержимое кружки Скворцов с грохотом ставит её на соседний стол. Часть кофе выплёскивается на документы, но хозяин стола не обращает на это внимания, предпочитая разглядывать меня. А я морщусь и от шума, которым сосед по кабинету сопровождает каждое свое действие и от неприятного обращения:

— Не Малина, а Алина! — сквозь зубы поправляю я.

— Ну Малинина же. — Захар разводит руками словно у него нет выбора.

Поднимаясь из-за стола, я с ухмылочкой киваю:

— Что ж, тогда буду звать тебя «Скворчонком».

Знаю, что мужчины не любители таких преуменьшительных прозвищ и своим Скворчонком я наступила Захару на больной мозоль или даже на что похуже. Я ведь не первый год работаю в мужском коллективе и успела выработать систему манипуляций для любого случая. Кабинет покидаю, игнорируя возмущенное «почему тогда не Скворцом»? К руководу — так к руководу.

Шагая по узкому коридору, я размышляю о том, зачем могла понадобиться Крылову. На утреннем совещании руководитель отдела лишь вяло поинтересовался работой по материалам и, не дослушав мой отчет перешел к другим следователям. Сейчас вызывает лично. Неужели решил, наконец, поручить нормальное светлое дело?

— Тс-с-с! — шикает Светочка, когда я вхожу в приемную, потому что, объявив о своем присутствии я помешала бы ей подслушивать.

Секретарь удобно устроилась на одном из стульев у двери и даже ухо из пышного каре высвободила, чтобы ни слова не пропустить. Она одновременно прижимает палец к губам и машет рукой, приглашая присоединиться к развлечению. Судя по голосам, доносящимся из-за двери, Крылов не один. В его кабинете находится ещё один мужчина.

— Розовый, Федь! — смеётся собеседник Федора Михайловича. — Откуда она вообще у тебя взялась такая?

Чтобы его слышать, мне даже не надо, уподобившись Свете, заправлять за уши волосы. А ещё я хорошо понимаю о чём, вернее о ком, идёт речь. Хмурюсь. С коротким выдохом скрещиваю руки на груди, пока руководитель отдела с плохо скрываемой досадой отвечает:

— Из краевого управления прислали три дня назад. Понятия не имею зачем. Она по коррупции в основном работала, но тут у нас, сам знаешь, не до разграничений. Народу недобор. Есть кому дежурить — уже хорошо. Но выглядит она, конечно… Не знаю, как её такую на происшествия отправлять…

Светочка косится на меня и хихикает. Я тоже выдавливаю ухмылочку, хотя на самом деле этот скепсис бесит до зубовного скрежета. Еще больше раздражает то, что в этом отделе действительно никто не работает. Рыба ведь гниёт с головы. Пока Крылов в рабочее время сплетничает о подчиненных, секретарь вместо работы эти сплетни подслушивает, а мои коллеги литрами пьют кофе. Действительно, кто дела расследовать будет? Некому.

Решив, что услышала достаточно, я обхожу удивлённую этим маневром Свету и без стука вхожу в кабинет:

— Вызывали, Фёдор Михалыч? — дерзко вклиниваюсь я в разговор, заставив мужчин прерваться.

Обвожу взглядом просторный кабинет. Осень льёт ярко-желтые лучи в высокие окна. Два плюс два. Две кружки кофе на заваленном документами столе и два мужчины за ним. Седой и полноватый Крылов, надо признать, немного смутился. Понял, что я слышала его жалобы. Зато его сидящий вполоборота светловолосый собеседник, мало того, что без стеснения осматривает меня с ног до головы, так еще и хохочет:

— Так вот она какая… Мальвина! — Он неверяще качает головой, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не чертыхнуться.

Это же ещё хуже Малины. Крася волосы в бирюзово-голубой, я догадывалась, что не все смогут остаться равнодушными. Некоторые то и дело обсуждали меня за спиной, но так открыто и насмешливо — впервые. Вдоволь повеселившись, незнакомец оборачивается в мою сторону, вытягивает обтянутые форменными брюками длинные ноги и с улыбкой продолжает:

— Честное слово, я ожидал блондинку, но это превосходит самые смелые ожидания!

Что бы он ни имел ввиду под «это», я начинаю злиться. Крылову вот совсем не смешно. Он, правда, меня уже не первый день знает и возможно успел отсмеяться где-то в укромном месте, сделав это не напоказ.

— Странно, когда о подобной предвзятости к светлым волосам мне заявляет блондин, — хмыкаю я, сверля собеседника взглядом. Всегда считала лучшей защитой нападение, а с такими, как этот махровый сексист по-другому нельзя: — И вообще, в чём конкретно ко мне претензии?

Крылов тут же разводит руками:

— Претензий — никаких… — начинает он, но незнакомец с нажимом перебивает:

— А у меня не претензия, а просьба — больше не направлять поручения в мой отдел на розовых листах.

Он всё ещё улыбается и говорит со мной как с несмышлёным ребенком, хотя я и попыталась придать нашему разговору деловой тон. Невозмутимо интересуюсь:

— А чем именно вам не угодили розовые листы?

Вообще-то, я всегда так делаю — на цветных листах документы заметнее и из общей стопки такие возьмут первыми, соответственно — первыми исполнят. Очень хочется нахамить гостю Крылова, поставить на место, но после слов «мой отдел», я начинаю догадываться о том, кто он. Тот, ради кого я вообще сюда перевелась.

— Лично мне — ничем. — Собеседник вздыхает, пытаясь подобрать слова потактичнее. — Но вот мои ребята пытаются сбагрить их друг другу и отказываются выполнять.

Фраза «мои ребята» указывает на то, что я не ошиблась и мужчина в кресле — Константин Семёнов. Тот самый, чья слава давно вышла не только за пределы этого маленького городка, но и за пределы края. Тот, кто может раскрыть любое преступление. Тот, кто может расколоть любого. Тот, кто давно был бы начальником отдела полиции, если бы сам этого захотел. И как бы сильно мне ни хотелось сейчас с ним ругаться — нельзя.

— Что же ваши ребята впечатлительные такие? — поддеваю я. — Они ведь тяжкие и особо тяжкие преступления раскрывать должны. То-то их никто и не раскрывает…

— Алина Владимировна! — не выдерживает Крылов. — Будь добра соблюдать субординацию.

Не удивительно. Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку — Семенову фамильярничать можно, а мне — нет. Ни Крылов, ни Светочка, ни остальные следователи отдела понятия не имеют о том, какая я. Они судят по внешности и голубые волосы вкупе с розовыми листами поручений легко позволили им обмануться на мой счёт. Им — да, но неужели и ему тоже?

— Не надо, Федь, — произносит Семенов и сейчас смотрит на меня серьёзно и пронизывающе. Как-будто знает зачем я здесь. Но вряд ли даже начальник оперативников сумел бы догадаться так быстро. Он усмехается и легко капитулирует: — Я же первый начал.

Нет, он не понял и принял меня за милую девочку, как остальные, потому и уступил. Отвожу взгляд, скрывая разочарование. Игнорирую благородство Семенова и срываю злость на Крылове:

— Поскольку бумагу я приобретаю за свой счет, Федор Михалыч, я вправе сама её выбирать. — Вскинув подбородок, упираю ладонь в бедро. И добавляю уже для Константина: — А цвет поручений никаким нормативным актом не установлен. И я жду, что они будут исполнены вашим отделом без нарушения сроков.

Оппонент сначала удивленно вскидывает брови, потом хмурится. Недоволен тем, что милая девочка указывает ему, что делать. Но я буду указывать. Не только ему, но и всем остальным. Я заставлю их работать. Носом землю рыть заставлю, чтобы раскрыть дело, которое важно для меня. Семенов коротко отвечает:

— Ну ждите.

А по кривоватой ухмылке начальника оперативников я понимаю, что ждать придется долго и гораздо быстрее будет исполнить ту стопку поручений, что я вчера направила в его отдел самостоятельно, чем дождаться хоть одного рапорта в ответ. Вот не хотела же с ним ругаться, но кто знал, что Семенов одним только своим самодовольным видом будет настолько меня бесить. Поджав губы, интересуюсь у Крылова:

— Это всё?

— Иди, Алина, — отмахивается руковод так, словно уже жалеет, что вообще меня вызвал.

Холодно кивнув, покидаю кабинет, и за дверью какое-то время стоит тишина. Шоу закончилось. Светочка возвращается за рабочий стол, принимаясь нехотя что-то печатать. Я же иду к себе, но никак не могу сосредоточиться на материалах, думая вместо этого о Семенове. Он был первой частью моего плана. Раздумывая над тем, как к нему подобраться, я и представить не могла, что он сам свалится мне на голову. И всё же Константин оказался совсем не таким, каким я успела его вообразить — самоуверенным насмешливым шовинистом. Может, слава о нём — ложь? Мужчины склонны преувеличивать собственные заслуги.

Если бы все воспеваемые Семенову дифирамбы были правдой, не было бы в этом городе столько глухарей[1]. Рассчитывать на помощь такого, как он, изначально было плохой идей и от неё придется отказаться. Я сумею справиться сама. Хлопает дверь отдела, возвещая о том, что это начальник оперов, скорее всего, уехал восвояси, чтобы пить кофе и сплетничать где-нибудь еще. Я устала от бездействия. От чужого, и от своего.

— Захар, где хранятся ключи от архива? — интересуюсь я, мысленно заготовив несколько ложных, но очень правдоподобных объяснений для такого вопроса.

Скажу, что мне нужно поискать в старых делах информацию для одного из материалов, или, что Крылов попросил…

— В кухне шкафчик под раковиной, — беспечно бросает Скворцов, не отвлекаясь от переписки в телефоне. Причины, по которым мне нужно в архив, ему безразличны. — В нём ключи. С синим брелком — от камеры вещдоков, с зеленым — от архива.

Как всё просто оказывается. Дела из архива бери — не хочу. Вещдоки, очевидно, тоже. Говорю же, анархия. В моём старом отделе доступ в архив и вещдочку был только у руководителей и секретаря со строгой записью в специальном журнале. Здесь он тоже имеется — пылится на стуле у входа. Естественно, свою фамилию я туда не записываю и сразу же принимаюсь искать в архиве нужное дело.

Номер я знаю — смотрела в базе, да и в почтовых уведомлениях о том, что производство приостановлено он имелся. «Лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого не установлено» — так они написали. Но ведь его и не устанавливал никто, судя по всему. Здесь никому ни до чего нет дела. Стискиваю зубы в бессильной злости.

— Двадцать восемь семьдесят два, — раз за разом шепчу я последние цифры номера, успевшие за эти месяцы въесться в память. Когда нужная папка наконец обнаруживается на полке с десятком таких же, с трепетом беру её в руки.

А открыв, разочарованно качаю головой, потому что даже с первого взгляда понятно, что документов в деле слишком мало. Подозрительно мало. Но читать их здесь и сейчас — опасно. Неизвестно кто и зачем может сюда заявиться и застать меня за не относящимся к моим непосредственным обязанностям занятием.

«Ну вот, Ли. — раздаётся в голове тихий ироничный смешок. — Дожили. Не успели перевестись, а ты уже крадешь уголовное дело из архива».

— Краду, — киваю я и, подцепив ногтем край наклейки с номером и фамилией на корешке, безжалостно срываю её с папки. После того, как я удостоверилась в том, что это дело никто толком не расследовал, я уверена, что поступаю правильно: — Потому что если кто-то и сумеет докопаться до правды, то это я.

Я не записываю свой визит в журнале и, уж тем более, не указываю, что именно уношу с собой. Ухожу, крепко прижимая папку-скоросшиватель к груди. В том, что я не ошиблась, меня убеждает ощущение приятного ликования и тихого восторга.

Раньше я всегда поступала правильно и честно, но, как оказалось, это вовсе не гарантия того, что остальные станут поступать так же. Скорее, даже наоборот — именно с теми, кто четко следует правилам, жизнь обходится куда жестче, чем с остальными. Зато сейчас я чувствую, что моя судьба только в моих руках. И в этой чертовой папке.

— Алина, ты что в архиве была? — раздаётся за спиной и, мысленно отругав себя за беспечность, я оборачиваюсь.

Кирилл Серегин — еще один мой коллега. Если кто-то в отделе и работает, пожалуй, так это он. И сейчас он разглядывает папку в моих руках с подозрением.

— Была, — беззаботно киваю я. Вот и пригодились оправдания, которые я придумала для Захара: — Крылов попросил поискать информацию по одному из материалов.

В ответ Кирилл мычит что-то трудноразличимое, но потом просит:

— Оставь тогда ключ, мне тоже нужно.

Я киваю, облегченно выдохнув. Хорошо, что мой сосед по кабинету Скворцов, а не Серегин — он ведь куда внимательней и проницательней своего друга. Кирилл мог бы заметить, что материалы доследственных проверок, горой сваленные на столе, меня совершенно не интересуют. Мог бы понять для чего я сюда перевелась. Но не поймёт.

Вернувшись в кабинет, я незаметно убираю папку с делом в объемный шопер. Дома разберусь, чтобы не привлекать лишнего внимания. И хотя мысли о папке так и крутятся в голове, я всё же погружаюсь в работу. Вызываю людей для дачи объяснений, печатаю новые поручения в отдел розыска, составляю планы, запрашиваю документы и результаты исследований. За этим занятием день пролетает незаметно. Скворцов пару раз пытается отвлечь разговорами, но получая односложные и холодные ответы, сдаётся.

Я поднимаю голову от бумаг в седьмом часу, когда настойчивый звонок телефона легко разрывает и без того рассеянное к вечеру внимание. Отвечать не хочется. Но даже понимая, что вряд ли услышу что-то хорошее, я с усталым выдохом поднимаю трубку:

— Да, пап.

— Зачем ты так, Лин?

Скорее всего, о том, куда именно я сбежала, ему доложили еще в день моего отъезда. Еще два он дал нам обоим. Мне — чтобы одуматься, а себе — чтобы остыть, на случай если непокорная дочь не вернется. Я выхожу на балкон, чтобы лишить Захара возможности подслушивать:

— Так нужно, пап.

— Кому нужно?

— Мне. Тебе. Всем.

Он молчит какое-то время. Мои ответы короткие, но смысл их куда глубже того, что лежит на поверхности.

— Это надолго? С квартирой твоей что делать? И почему машину не забрала? — спрашивает папа, не став развивать тему.

Я смотрю на огни в окнах домов и фонари, горящие через один, на город, раскинувшийся внизу, и стараюсь его не ненавидеть. Он-то ни в чем не виноват. Но не получается.

— Не знаю. Без разницы. Предпочла поехать налегке.

Слова отрывистые, дробные, как стук часов. С тех пор, как я приехала сюда, постоянно мерещится, что они непрерывно тикают в голове. Сначала казалось — отсчитывают время моего бездействия, но сейчас я вдруг поняла, что это не так. Они отмеряют время до конца. Как-будто мне мало было голоса в голове. Стоило всё-таки обратиться к психиатру, как советовали. Наверное, папа тоже так думает, но вслух произносит совсем другое:

— Надеюсь, ты передумаешь, вернешься. И поговори с Олегом, пожалуйста, он сказал, что не может тебе дозвониться.

— Угу, — мрачно отзываюсь я, понимая, что не стану делать ничего из перечисленного.

— Мне жаль, если наш последний разговор обидел тебя, Лина, но ты же понимаешь, как я тобой дорожу?

Ещё как понимаю. Как можно не дорожить единственным человеком, на кого теперь можно скинуть ресторанно-гостиничный бизнес, раскинувший свою сеть по всему краю? Так фермер дорожит коровой, которой в скором времени предстоит отправиться на убой. Допускаю, что моя ценность не только в этом, но думать так мне сейчас удобнее.

«Не стоило с ним так, Ли, — строго звучит в мыслях. — Он не виноват, что всё сложилось так как сложилось».

Мой ответ еле различим, чтобы никто не услышал и не счел меня сумасшедшей:

— К сожалению, всё сложилось именно так. А в том, кто в этом виноват, скоро разберусь.

[1] Глухарь в полицейском жаргоне означает нераскрытое уголовное дело, приостановленное или отправленное в архив из-за невозможности установить личность преступника.