Глава 2. Сломанные куклы

The Path of Silence — Gabriel Saban, Philippe Briand, Anne-Sophie Versnaeyen

Кофе не помогает. Вчера я притащилась домой в десятом часу и наскоро поужинав, несколько раз пролистала краденное дело. Так и уснула прямо на нём, позволив краю стопки документов треугольником отпечататься на щеке. Утром солнечный луч из окна разбудил Шушу, а она своей вознёй в клетке разбудила меня.

— Видишь же, что я и так не высыпаюсь, — ворчу я на крысу, которой невдомёк, что, если бы не её променад по прутьям, я могла бы позволить себе поспать еще целых полчаса.

Ничуть не жалею, что, переезжая сюда, взяла её с собой. Эта небольшая квартирка в старой кирпичной пятиэтажке совсем не похожа на место, где я жила прежде, но с Шу я ощущаю в ней что-то привычное. Строго командую ей, указывая на папку с делом:

— И не вздумай это грызть.

Но она, кажется, и не планирует — просто принюхивается. Не найдя в бумагах ничего интересного, крыса устраивается рядом и принимается чистить мордочку. Продолжая листать дело за завтраком, я делаю неутешительный вывод: оно и правда расследовано из рук вон плохо. Осмотр места происшествия, написанный корявым почерком Захара, экспертиза, пара допросов, поручение оперативникам и рапорты-отписки.

Может тот, кого я ищу, дал взятку Крылову? Или Скворцову? С лентяя, тратящего рабочий день только на кофе и посещение курилки станется прикрывать убийц. Но прекращал дело почему-то не он, а Серегин. Пишу на розовом стикере слово «коррупция», обвожу в кружок и ставлю рядом знак вопроса. А чем иным объяснить то, что по делу нет ни свидетелей, ни орудия, ни следов? Должно же было быть хоть что-то?

Застываю на фототаблице. Хотя бы эксперт — некий Тихомиров В.С. постарался. Он изъял банки и сигаретные окурки рядом, оказавшиеся потом не относящимися к делу. Обзорная, узловая и детальная фотосьемки выполнены на совесть. Я перестаю жевать и долго смотрю на фотографии. Вчера я видела их полусонная при тусклом свете ночника, а сейчас свет яркий. И хотя в глазах темнеет, а сердце от увиденного забилось где-то у самого горла, можно рассмотреть каждую мелочь.

«Можно, — соглашается голос в голове. — Но нужно ли? Может хватит себя мучить?»

— Нужно, — я отвлекаюсь от разглядывания тела на асфальте, но оно всё равно остаётся перед глазами.

Неестественно вывернутые ноги, задравшееся платье, рука со смарт-часами, и тёмная полоса на шее. А ещё — волосы, ярким облаком рассыпавшиеся вокруг откинутой назад головы. Так выглядят куклы, забытые рассеянными девочками в песочнице, но на этих фото человек, который дышал, мечтал и любил до того момента, как его сердце внезапно перестало биться.

Откушенный бутерброд кажется безвкусным и встает поперек горла, не желая двигаться дальше. Приходится отпить кофе, после которого он камнем проваливается в желудок. Сердце, только что бившее по сонной артерии, тоже падает вниз и затихает. Перелистнув фототаблицу, я всматриваюсь в фамилии тех, кто участвовал в осмотре места происшествия, запоминая каждую.

Следователь Скворцов, эксперт-криминаст Тихомиров, судмедэксперт Конюхов, участковый Фрязин, опера Гвозденко и Кузнецов и… надо же — Семёнов, тот самый, на которого я так рассчитывала. Гениальнейший оперативник, не сумевший обнаружить на месте происшествия ничего, кроме трупа.

— Слухи о его профессионализме — ложь, — сообщаю я Шуше, запирая крысу в клетке. — Не удивлюсь, если этот самодовольный тип сам о себе их и распускает.

Перед уходом на работу нахожу среди листов на столе собственные заметки, где фамилия Семёнова написана большими буквами. Рядом с ней надписи о том, что у такого как он можно попросить помощи. Наслушавшись, про мастерство начальника отдела по тяжким, я рассчитывала найти его. Думала, что он мог бы поискать в деле какие-нибудь зацепки. Что-то, чего не нашли следователи комитета при расследовании и опера при первоначальном осмотре — самом важном из следственных действий. Зря я переживала, что обнаружить доказательства спустя год может быть сложно даже для такого как Константин. Всё оказалось куда проще. Семёнов сам был на том осмотре. Был. И ничего не нашел.

«Враньё, — пишу я поверх всех предыдущих пометок. — На такого нельзя положиться».

Не то чтобы я переживала, что могу об этом забыть. Просто во время письма задействуется сразу три вида памяти: двигательная, образная и логическая. Привычка писать такие записки себе самой осталась еще с институтских времен и иногда помогает в работе. Перед тем, как решиться на переезд я исписала целую пачку листов предположениями, планами и догадками. Впору делать из них мудборд.

С утра морозно. Прячу руки в карманы, а нос — в поднятый ворот куртки. Пока бреду по сонной улице на работу, успеваю несколько раз пожалеть о своём решении оставить машину. Я ведь с самого совершеннолетия за рулём и совсем отвыкла быть пешеходом. У меня ведь даже шапки нет, а скоро похолодает настолько, что её придётся носить. Хорошо хоть до отдела не больше остановки. Там уже кипит жизнь:

— Малинина, быстрей, совещание уже начинается! — подгоняет старший следователь Пашка Тетерин.

С ежедневником зажатым подмышкой, он уже направляется по коридору к кабинету Крылова. Захар бежит из курилки, в тщетной надежде успеть ухватить с собой кружку с кофе. Следователь по особо важным делам Осипов уже негромко обсуждает что-то с Федором Михайловичем, а Светочка в приёмной старательно красит губы, разглядывая своё отражение в маленьком круглом зеркальце.

— Привет, Алина, — здоровается Серегин, пропуская меня первой войти в кабинет руководителя.

Здесь гудят и ярко слепят лампы дневного света. Голоса коллег смешиваются в гул. Не успеваем мы рассесться на стульях для посетителей, как Крылов задаёт традиционный для каждого совещания вопрос:

— Что по перспективе?

Перспектива — самое страшное для следователей слово, означающее, что то или иное дело нужно кровь из носа сдать исключительно в этом месяце. Без этого пропадут статистические показатели отдела, а вместе с ними — премии. Поэтому не уложиться в нужный срок — кошмар любого из присутствующих, включая руковода.

— У меня экспертиза по сто одиннадцатой сорвалась, — признаётся Пашка.

— А у меня с делом Епифанцева адвокат знакомится, он недоволен квалификацией, скорее всего будет затягивать, — торопливо добавляет Серегин, в надежде, что кто-нибудь следующий точно так же его перебьёт и избавит от нагоняя.

Но, прежде чем это случается, Крылов успевает сердито вставить:

— Так ограничивай их через суд, чего ждёшь?

— Оно многотомное, — поджимает губы Кирилл. — Даже если ограничивать — всё равно не успеем. Это же Лазарев, он ещё и ходатайство какое-нибудь огромное заявит под конец…

Мнение об умственных способностях Серегина уже написано у Федора Михалыча на лице, но в этот момент на столе перед Скворцовым оживает дежурный телефон. Такие есть в каждом отделе. В век смартфонов кнопочный кирпичик, еженедельно передаётся от следователя к следователю как переходящий приз. У них одинаково отвратительные мелодии, но звук выключать нельзя. Существует негласное правило: тот, кто прозевал звонок от дежурной части, дежурит две недели подряд.

— Да, — отвечает Захар, пока остальные, признавая необходимость прервать обсуждение насущных дел, молчат. Из трубки доносится монотонный мужской голос, но слов не разобрать. — Где? Давно? Личность установили? Понял, выезжаю.

Положив трубку, Скворцов докладывает начальнику:

— Труп девушки на Ленинградской.

Не дожидаясь ответа, Захар шумно отодвигает стул и выходит из-за стола. Но одновременно с коротким кивком Крылова я тоже поднимаюсь с места:

— Федор Михалыч, разрешите выехать на происшествие вместо Скворцова? — Слова вырываются сами, опережая мысли о том, чем я стану объяснять этот импульсивный поступок. Но я всегда славилась рациональностью и торопливо добавляю: — С материалами я еще вчера разобралась, осталось только дождаться рапортов, а тут новое дело. Как раз для меня.

Руководитель хмурится и задумчиво потирает подбородок. Кажется, убедить его мне не удалось:

— Ты в коррупции работала, Малинина. С чего такое рвение выехать на осмотр с трупом?

— Не вижу разницы. — Я пожимаю плечами. — Да и всегда лучше расследовать с самого начала, чем забирать чужое.

Коллеги следят за нашим диалогом, но не вмешиваются. Скворцов заинтересован больше других. Ехать на происшествие ему не хочется, а, возможно, и не придётся. Тогда можно будет снова провести рабочий день, чередуя кофейную кружку с сигаретой.

— Хорошо, Алина, езжай, — соглашается Крылов. Но мечты Захара тоже разбиваются следующей фразой: — Только не вместо Скворцова, а вместе.

Киваю, хотя внутренне недовольна этим открытым проявлением недоверия. Я ведь куда более опытный следователь, чем этот лентяй. И уж точно найду больше, чем он. Кто знает, вдруг этот убийца — мой убийца. На это я и надеялась возвращаясь сюда. Они ведь в восьмидесяти процентов случаев, не получив наказания, убивают снова. И как бы эгоистична и жестока ни была эта мысль, я до сих пор надеюсь, что мой убийца руководствуется подобным клише. Ведь иначе его не найти. Поэтому не спорю и выхожу из кабинета следом за Захаром, ворчащим, что глупо ездить на осмотр вдвоём.

— Пустая трата времени. — Он швыряет в специальный чемодан бланки протоколов, и с громким прихлёбыванием отпивает кофе. — У меня работы столько, лучше бы ею занимался.

Это мнение я полностью разделяю, и решаю не спорить. Молча жду и думаю о своём. О термине «мой убийца», например. Звучит очень образно и полностью отражает суть. Я ведь этот год не жила — существовала. Разучилась мечтать и чувствовать, потеряла смысл жизни. И до сих пор существую с одной единственной целью — найти своего убийцу.

«А что станешь делать, если найдешь?» — любопытствует знакомый голос в голове, но я молчу, потому что, во-первых, не желаю отвечать при Захаре, а во-вторых, потому, что сама не знаю ответа.

Штатный водитель с утра умчался развозить по городу запросы и поручения, поэтому я устраиваюсь на пассажирском сиденье в машине Скворцова. Он вырос в этом городе и хорошо его знает. Я же до переезда была здесь всего пару раз, да и то случайно. Сейчас нехотя разглядываю его из окна. Маленький, неуютный и медлительный. С такими же нерасторопными водителями и пешеходами. Если бы два года назад папе не приспичило открыть здесь ещё один отель своей сети, многое могло сложиться иначе.

— Здесь старая часть города, — просвещает Захар, примеряя на себя роль гида, хотя я не просила. — Еще есть новая. Там покрасивее и почище: высотки, магазины, рестораны…

Про новую мне известно. Там мне приходилось бывать и даже есть повод вернуться, ведь не только преступников тянет на место преступления, но и жертв. Теперь я одновременно и хочу съездить к дому десять по улице Свиридова, и боюсь этого до жжения в груди. Вряд ли сумею что-то найти, но побывать там обязана и планирую эту поездку на ближайшие дни.

— А здесь у нас летом старая музыкальная школа обрушилась, — продолжает непрошенный экскурсовод. — Точнее, она двадцать лет назад обрушилась наполовину, а теперь ещё и сгорела и обвалилась окончательно. Хорошо обошлось без жертв — это была моя дежурная неделя.

За неимением других интересных событий это обрушение точно вошло в историю города. Останки здания за ржавым забором очень похожи на те, что сейчас у меня внутри. Такие же почерневшие руины с устремленными в небо штырями перекрытий. Голые деревья вокруг и тускло-серое небо добавляют картинке тревожной мрачности.

Нужный нам адрес оказывается совсем неподалеку. Несмотря на недосып, регулятор моей внимательности выкручивается на максимум, едва Захар паркуется у дома. Вокруг толпятся не только сотрудники, но и зеваки. Приходится старательно блокировать в памяти картинки фототаблицы, которую я рассматривала за завтраком. Ещё и дурацкие «тоже» никак не желают покидать мысли. Тоже жилой дом. Тоже осень. Тоже девушка. Тоже яркая.

В окружающей серости она сразу притягивает взгляд. Даже издалека. Ещё одна сломанная или забытая кукла. И мне от этой схожести одновременно и плохо, и хорошо. Чувствую, что это верный след, но внутри всё дрожит. Так противоречиво, что голова кружится, словно я весь день каталась на каруселях, как в детстве.

Голос, слышимый только мне, сейчас молчит, поэтому собраться я приказываю себе самостоятельно. Скворцов еще глушит машину и достаёт с заднего сиденья дежурный чемодан, а я уже решительно шагаю к сборищу у подъезда.

— Следователь Малинина, — громко и отрывисто представляюсь я, привлекая к себе внимание присутствующих.

Старательно не смотрю на лежащее на асфальте тело. Куда угодно, только не на него. Знаю — если посмотрю, слишком сложно потом будет отвести взгляд.

Склонившемуся над трупом мужчине приходится оторваться от работы:

— Судмедэксперт Морозов. — Он приветственно приподнимает ладонь в перчатке. — Можно просто Коля. Рад знакомству, несмотря на обстоятельства.

Кивнув, оборачиваюсь к двум оперативникам, разглядывающим меня с таким наглым интересом, словно я приехала на осмотр голой или у меня внезапно выросли рога. Догадываюсь почему. Они тоже судят по внешности и уже истолковали моё нежелание подходить к телу потерпевшей как трусость. Пусть так. Плевать.

— Вас в детском саду здороваться научить забыли? — интересуюсь я, ощутив, как внутри вскипает злость.

Год назад казалось, что я разучилась чувствовать. Что эмоции отключились, как по щелчку невидимого рубильника, но нет — у меня остались ярость и печаль. Всего два чувства, зато яркие и полярные. Теперь я испытываю либо одно, либо другое. Сейчас — первое.

— Ну, привет, — выговаривает первый — холеный брюнет с хитрой ухмылочкой, и добавляет: — Мальвина.

Второй просто усмехается, засунув руки в карманы дутой куртки. Я могу поставить их на место, и, пожалуй, даже поставлю, но не здесь. Не сейчас. Потому что не могу представить, что год назад эти же или другие оперативники смели зубоскалить на осмотре тела другой девушки. Может, конечно, они давно работают и чувство сострадания за эти годы успело совсем атрофироваться, но это их не оправдывает.

— Фамилии ваши назовите.

Мой голос спокойный и тихий, но в нём угроза. Поймут — хорошо, а нет — им же хуже. Но они непонятливые.

— Странные у тебя способы пикапа, — смеётся обладатель дутой куртки и пухлых, как у хомяка, щёк.

— Всё равно ведь узнаю. — Цежу я пытаясь утихомирить гнев, для которого сейчас не время и не место. — Личность установили? Очевидцев? Свидетелей?

— Мы только приехали, — пожимает плечами один из оперов, не испытывая никаких мук совести.

— Вон сейчас Скворцов подойдёт, скажет, что делать, и мы начнём, — совсем обнаглев заявляет второй и остатки моего самообладания трещат по швам.

«Не устраивай сцен, — просит голос в голове, но там сейчас так шумит, что я почти не слышу. — Не устраивай, Ли! Пожалуйста!»

Как же меня бесит эта снисходительность, это клише, что следователь — исключительно мужская профессия. Я ведь честно пыталась сдержаться и быть относительно хорошей. Хотела соответствовать тому чуждому для себя образу, который старательно создала. Это оказалось слишком сложно. Внутренние часы снова тикают громче обычного, и я взрываюсь:

— Вы, мать вашу, сейчас стоите на месте преступления! — Я делаю резкий шаг, заставивший обоих удивленно отшатнуться. Стараюсь не слишком повышать голос, чтобы не привлекать лишнего внимания, но получается плохо. — Стоите и бездействуете! Устраиваете стендап в считанных шагах от тела потерпевшей и на глазах возможных свидетелей!

Оперативники удивлённо переглядываются. Скворцов уже спешит в нашу сторону. Заметив, что что-то не так, он ускоряет шаг. А я продолжаю шипеть рассерженной кошкой:

— Где участковый? Где видео с камер? Где криминалист? Где кинолог? Какого хрена вы стоите и ржете здесь, когда должны землю носом рыть в поисках убийцы?!

Слова сыплются из меня, как рокочущий камнепад с горы. Последний вопрос я рявкаю, ткнув пальцев в дутую куртку на груди щекастого опера. Они явно не ожидали подобного от той, за кого успели меня принять. Оба молча поднимают головы, глядя на кого-то за моей спиной, заставив резко обернуться и стрельнуть озлобленным взглядом в Семенова.

— Что случилось? — спрашивает подошедший к этому моменту Захар.

— Ничего хорошего, — отрезаю я, но смотрю не на следователя, а на Константина.

Это ведь его подчинённые. Да и вообще я на него злюсь с самого утра. За то, что год назад не нашел моего убийцу. За то, что не оправдал моих ожиданий о нём. За то, что благодаря ему, ко мне теперь приклеилось глупое прозвище.

— Не стоит отбирать мой хлеб и командовать сотрудниками моего отдела, — произносит Семенов и это должно было быть шуткой, но его ярко-голубые глаза холодные и серьезные.

— Ваши сотрудники — лентяи и придурки, — фыркаю я в ответ, интонацией выделив два последних слова.

Собираюсь дать понять, что разговор на этом закончен и гордо уйти, но собеседник удерживает за локоть, не позволив этого сделать:

— На пару слов, — тихо говорит он и я догадываюсь, какими будут эти слова.

Бросаю Скворцову:

— Протокол я буду вести сама. Разберись, где криминалист и участковый.

Мне ведь тоже есть, что сказать Семенову, поэтому я с радостью прохожу за ним несколько шагов. Жду, что он выдаст всё, что думает о том, что мелкая пигалица вроде меня оскорбляет его оперов. Мысленно готовлю в довесок к высказанным оскорблениям ещё несколько подходящих, но Константин, не сводя с меня проницательного взгляда, тихо спрашивает:

— Мы ведь встречались раньше, Мальвина? Где и когда?

Этот вопрос сбивает с толку. Он такой обезоруживающе-искренний. Мы ведь должны были сейчас ругаться. Я уже на это настроилась. Гнев всё ещё искрит внутри, но угасает, как огонёк бенгальской свечи в новогоднюю ночь.

«Не надо, Ли», — с мольбой шепчет голос в голове.

И она права. Следует сказать Семенову совсем другое, но я устало выдыхаю:

— Моё лицо кажется вам знакомым, Константин? Представьте его мертвым. С синюшной кожей. С кровоизлияниями на веках и пеной на губах. С неровной странгуляционной бороздой на шее. Тогда поймёте.

По спине пробегают холодные мурашки от этих слов. Семенов меняется в лице. Удивлённо приоткрываются губы, заостряются скулы. Взгляд темнеет, а зрачки топят светлые радужки. Он понял.