Эпилог

This One for You — Matt Naylor, Jacob Miller, Steven Stern

С утра плакать тоже некогда, хоть и хочется. Но я вчера не умерла и не попала в следственный изолятор как убийца Тихомирова, а значит уважительных причин пропускать очередной рабочий выходной нет.

Продуктов дома не осталось. В магазин я так и не сходила, молоко закончилось, а последние хлопья доели Савка и Шуша. Почистив зубы, пью кофе с несколькими ложками меда. Зачем продукты, если я в скором времени уеду отсюда? Убийца Арины и Саши пойман, расследовать дело мне всё равно не дадут, а значит ловить в этом городе больше нечего. Я ведь мечтала поскорее убраться отсюда, и вот, пожалуйста — мне совсем ничего не мешает это сделать. Или мешает?

Камри Семенова занимает привычное место на парковке. Не знаю, во сколько он вернулся, но сейчас за стеной тихо. Не стану с ним прощаться. Пусть всё останется так, как есть. Костя прав. Мы оба боимся привязаться к кому-то и потерять несмотря на то, что друг к другу всё же привязались. Когда я уеду, всё, что было между нами, в конце концов забудется. Сотрётся, оставшись смутными воспоминаниями. Приятными воспоминаниями. Если я когда-нибудь научусь по-настоящему улыбаться, то буду делать это вспоминая о нем.

Сейчас внутри пустота и апатия. Меланхолия, делающая мысли вязкими и рыхлыми как вчерашний снег. Шагая на работу по сугробам, которые успело намести за ночь, я пытаюсь собраться и взять себя в руки. Теперь, когда причина моего появления в отделе всем известна, нужно найти в себе силы объясниться с коллегами и руководом, свести к минимуму лишние эмоции и уточнения. Я ведь с самого начала знала, что мой перевод был временным, плохо представляя себе насколько. И вот: задача выполнена, меня ждёт краевое управление, а отдел Крылова продолжит своё существование в привычной лентяйско-лодырьской манере. Без меня.

Рассчитываю застать в отделе как можно меньше коллег — наверняка из-за столкновения сдачи дел с поимкой убийцы все разошлись ближе к утру. Но сразу понимаю, что уйти «по-английски» не выйдет: парковка заставлена машинами, шумит оргтехника, коридор истоптан следами, а витающий в воздухе аромат кофе такой стойкий, что легко может посоревноваться с ароматом из какой-нибудь кофейни.

— Алина? — выглядывает из кабинета Тетерин. — Зайди на минутку, есть разговор.

Только бы он не стал меня жалеть. Я чужую жалость и раньше терпеть не могла, а теперь еще и разреветься могу — с самого утра глаза на мокром месте. Но проявлять слабость сейчас — худший из вариантов.

Стараясь не думать о том, когда Паша, с учетом последних событий, в последний раз спал, я вхожу в кабинет. Здесь тоже пахнет кофе, но есть ещё один запах — тонкий, едва ощутимый аромат чистящего средства. Тихомиров был здесь. Возможно даже, совсем недавно.

— Час назад опера в изолятор увезли, — легко угадывает ход моих мыслей следователь. — На допросе плавает немного, но в целом признаёт. Хочу допросить тебя и провести с Тихомировым очную ставку.

— Будет лучше, если моё имя вообще не будет упомянуто в деле, Паш, — признаюсь я, скрещивая на груди руки. — Двух убийств достаточно для того, чтобы он получил наказание.

Тетерин со вздохом качает головой:

— Не получится, Алин. Во-первых, Валентин сам упоминает о тебе, а во-вторых, два убийства — это, конечно, хорошо, но два убийства и одно покушение — лучше. И ещё: мне всё-таки нужен твой кулон. Я его в осмотр вписал, сейчас сфотаю, приобщу и тебе на ответственное хранение отдам. — Заметив, что мне эта затея не нравится, Паша добавляет: — Пять минут, Алина. Честно. Больше не нужно.

В глубине души понимаю, что он прав: кулон — еще один вещдок — подтверждение вины Тихомирова. Одно из множества, но чем больше их будет, тем лучше. Я нехотя снимаю украшение с шеи и, задумчиво покачав на цепочке, как маятник, кладу на заваленный документами стол.

Теперь это — вещь со своей историей. Как Кольцо Всевластия из фэнтези Толкина. Не просто «кулон сестры», а еще и «кулон убийцы» и «кулон как у Семенова». И что-то подсказывает, что на этом приключения кулона не закончились.

— Тогда еще вот этот осмотри. — Я выкладываю из кармана джинсов потертое сердечко на цепочке. — Он принадлежал Саше Власовой. Я это в допросе Юли отражала.

— Хм-м-м, — неопределенно выдаёт Паша, рассматривая оба украшения, а я даю ему обещанные пять минут и направляюсь к себе.

В профессионализме Тетерина при имеющемся объеме доказательств я не сомневаюсь. Он разберется. Теперь разберётся. Заставит убийцу ответить за содеянное по закону. Это не вызывает особой радости, но не уверена, что задуши я Тихомирова, результат не был бы тем же. Теперь уже никогда не узнаю наверняка.

Документы на столе в том же порядке, в котором я оставила их вчера. Даже дело Деклешева никто не забрал — не до него пока. Захар тоже на своём месте, с нескончаемой кружкой кофе и дурацкой улыбкой. Единственное отличие — сонный Серегин, усевшийся на один из стульев для посетителей. При моем появлении коллеги резко замолкают, без труда дав понять, что обсуждали только что вчерашнее в частности или меня конкретно.

Я внутренне съеживаюсь, приготовившись к жалости или вопросам — с тактом и пониманием у этих двоих не очень. Ощетиниваюсь невидимыми иголками, как дикобраз. Смотрю на Захара и Кирилла, а они, в свою очередь — на меня. Так бараны разглядывают новые ворота, а следователи — опечатку в постановлении о предъявлении обвинения, копию которого уже вручили обвиняемому.

— Хорошо, что всё закончилось так, — первым не выдерживает Серегин. — Твоё появление перевернуло весь отдел с ног на голову. Теперь работать станет куда скучней.

— Мы волновались за тебя, Малина, — добавляет Захар, громко отпивая из кружки. — Представить себе не можешь, как мы с Киром офигели, когда впервые тебя увидели.

Это удивляет настолько, что я даже на идиотское прозвище, которым Скворчонок снова меня назвал, внимания не обращаю:

— Подождите… — Застываю на месте, осмысливая сказанное. — Вы с самого начала всё знали?

— Знали, конечно. — Хмуро скрещивает руки на груди Серегин. — И ладно бы поняли сразу, но ты же не объясняла ничего. Когда на утреннем совещании внезапно появляется копия трупа по делу, которое ты прекратил год назад, можно в лучшем случае уехать в психдиспансер, а в худшем — в реанимацию с инфарктом.

Но мне отчего-то нисколечко их не жаль. Я постукиваю пальцами по краю стола и пытаюсь представить, что было бы, расскажи они мне всё в самом начале. Нашла бы я убийцу? Или сдалась бы сразу, а дело Власовой расследовал бы кто-то другой? Но Кириллу я задаю другой вопрос:

— И почему ты промолчал?

— Я сказал Паше. — Серегин пожимает плечами. — Паша — Осипову, а Осипов — Крылову. Руковод позвонил в край и подтвердил наши догадки.

Звучит как сказка про Репку, но совсем не весело. Представляю, что Федору Михалычу обо мне в крае рассказали. Даже странно, что он не отправил меня на психиатрическую комиссию. Но этот вопрос я задам ему лично. Знаю, он тоже сегодня на работе.

— Тогда и мне расскажи, — хмурюсь я. — Какого рожна в деле не хватает документов, касающихся Олега Фомина?

Кирилл тушуется, но нехотя признаётся:

— Твой отец настоятельно попросил их убрать. Ну, и раз обыск всё равно не санкционировали и вообще, причастность Фомина не подтвердилась, я убрал.

Догадываюсь почему. Папа боялся, что это может привести к шумихе вокруг Меркурия. Его редко волнует что-то кроме интересов сети.

— И что теперь, Малина, вернешься обратно? — осторожно интересуется Скворцов, заметив, что я собираюсь уйти. — И кто тогда со мной в кабинете сидеть будет?

Я кривлю губы в усмешке:

— Посидишь один, Скворчонок. Свято место пусто не бывает.

Сидел ведь с ним кто-то до меня, значит найдется кто-то и после. Краевое руководство любит напоминать, что незаменимых людей нет и в этом есть доля правды. Таков круговорот следователей в природе.

— Я буду скучать по бутербродам. — Захар театрально вздыхает и, кажется, готов даже пустить скупую мужскую слезу. — По твоим убийственным взглядам. Блин, Малина, да я даже по пинкам буду скучать! Оставайся!

Переубедить меня у него не получится. Когда на одной чаше весов возвращение к привычной жизни и скорый отъезд из этого города, а на другой — возможность раздавать Захару пинки, выбор очевиден.

Не откладывая в долгий ящик, я направляюсь в кабинет руковода. Приёмная пуста — у Светочки сегодня выходной. Завтра она будет жалеть, что большая часть сплетен о моём несостоявшемся убийстве прошла мимо неё.

Замираю перед дверью на пару секунд, позволив памяти вернуть меня в момент первой встречи с Семеновым. Слова «вот она какая, Мальвина», звучат в голове его насмешливым голосом, но злости больше не вызывают. Пожалуй, Костя — единственный человек, по которому я, покинув навсегда этот город, стану по-настоящему скучать. Настолько глубоко ныряю в воспоминания, что не удивилась бы, сиди начальник оперов сейчас в кабинете Крылова на прежнем месте, но его нет. Федор Михалыч один. Когда я вхожу, он поднимает голову от документов на столе:

— Здравствуй, Алина, — спокойно приветствует руковод.

Он не разглядывает меня так же, как остальные коллеги. Жалеть, к счастью, тоже не собирается. Знает зачем я пришла. Поэтому я тоже не собираюсь тянуть:

— Почему сразу не сказали? — тихо спрашиваю я, останавливаясь напротив его стола.

В отличие от остальных, у Крылова был выбор. Очевидный выбор, который он почему-то не сделал. Но руковод предпочел не просто оставить меня в своём отделе, а еще и дать возможность расследовать дело, к которому я теоретически не могла иметь доступа. Он отвечает вопросом на вопрос:

— А что бы ты сделала?

Это интересный вопрос. У меня не очень хорошая фантазия и, представив, что Федор Михалыч две недели назад говорит: «я знаю, зачем ты здесь», сознание впадает в ступор. Я честно признаюсь:

— Не знаю. Я ведь приехала сюда, когда совсем отчаялась.

— Я так и подумал, — отзывается он бесстрастно и лаконично.

Рада, что Крылов не говорит большего, потому что он всё-таки меня пожалел. Пожалел тогда и жалеет сейчас. У Федора Михалыча две достаточно взрослые дочери, а он, наверняка, хороший и понимающий отец. Как минимум, потому что ни одной из них он не позволил связать свою жизнь со следствием.

— А почему меня от дела не отвели? Вы ведь должны были.

Этот вопрос я задаю с опаской. Подсознательно уже знаю ответ. Он всё это время был на поверхности, и не увлекись я поисками убийцы, давно бы всё поняла.

— Меня об этом один человек настоятельно попросил. — Крылов с сомнением щурится — не уверен, что следует рассказывать об этом, но всё же продолжает: — Он обещал, что присмотрит за тобой и не позволит влезть в неприятности.

Нет необходимости уточнять, о ком идет речь. Живи всё ещё в моей голове оптимистка-Ри, она сказала бы, что Костя заботился обо мне и хотел помочь, но Ри в голове больше нет, а я считаю иначе. Чувствуя себя виноватым, Семенов вынужденно взвалил на себя ответственность за мою безопасность и всё это время нянчился со мной из-за этого обещания. Теперь мне не только из города сбежать хочется, а еще и провалиться сквозь пол четырех этажей сразу.

— В любом случае, спасибо, что позволили найти убийцу, — отвечаю я со сдержанностью, которой не чувствую. — Теперь он понесет ответственность за содеянное, а я хотела бы вернуться в свой отдел.

И чем скорее, тем лучше. Потому что теперь я чувствую себя неловко и странно. Не только из-за Кости. Еще и из-за того, что считала ленивыми дураками тех, кто всё это время, не вмешиваясь, позволял мне идти к цели. Щеки заливает румянец.

— Может останешься? — неожиданно предлагает Крылов. — Хотя бы еще на пару месяцев? Ты ведь занимала в крае должность старшего следователя, а сюда перевелась на нижестоящую. Ты нужна нам здесь, Алина.

Возможно, у него тут и в правду недобор кадров. Возможно, Федор Михалыч снова жалеет меня или отдаёт дань вежливости. Возможно его впечатлило мое рвение по делу Деклешева. Или есть другие причины? Я переспрашиваю:

— Для чего?

— Как минимум — потому что кроме тебя никто не хочет сидеть со Скворцовым, — смеётся он, но тут же серьезно добавляет: — Как максимум, у меня есть для тебя интересное дело.

Это уже не похоже на вежливость. Моя репутация в крае сильно подмочена после случившегося с Ариной. Не всякий руковод захочет иметь в подчинении следователя, не имеющего психиатрического диагноза лишь потому, что он старательно и сознательно избегает психиатров. Поэтому я недоверчиво переспрашиваю:

— Какое?

Собеседник усмехается. Он искренне рад моей заинтересованности:

— Что скажешь про расследование дела по ОПГ[1]?

Но я и до этого вопроса поняла, что остаюсь. Ведь оказывается, что для того, чтобы продолжать работать в сумасшедшем ритме, не спать, выезжать по ночам на осмотры, человеку нужно подозрительно мало: раскрытое убийство, иллюзия справедливости и понимание, что твои усилия кто-то оценил.

Через пятнадцать минут я возвращаюсь в кабинет, пытаясь понять собственное настроение. Смятение? Воодушевление? Энтузиазм?

— Пляши, Скворчонок, я передумала, — заявляю я в ответ на вопросительный взгляд Захара.

Сосед даже кофе давится от неожиданности:

— Остаёшься?

— Остаюсь ещё на какое-то время, — киваю я.

— Тогда, может кофе выпьем? — он улыбается одной из своих дурацких улыбок, но впервые она меня не раздражает. — Я тебе сам налью!

— Не сейчас. — Я снимаю с вешалки пахнущий цветочными духами розовый норфолк и накидываю на плечи. — Отложи это предложение до среды.

Два выходных — невиданная для следователя роскошь. Крылов настоятельно попросил меня взять короткий тайм-аут, чтобы прийти в себя. Я отнекивалась, не представляя, чем вообще занять внезапно свалившееся на голову свободное время, но понимаю, что отдых мне и в самом деле необходим. Выспаться. Купить продукты. Договориться о ремонте в съёмной квартире. Выплакать море слёз, что всё ещё плещется внутри.

Попрощавшись с Захаром, я забираю у Тетерина оба кулона и покидаю отдел. Снег хрустит под ногами, когда шагаю по нерасчищенным тротуарам. Это в больших городах жилищно-коммунальные службы минимизируют последствия снегопада в первую же ночь, а в таких, как этот даже дороги чистят через одну. Но сегодня я не злюсь, а просто принимаю его таким, как есть. Руки греют варежки, шапка — голову, а нос и щеки спрятаны в шарфе, в несколько раз обмотанном вокруг шеи. Мне не холодно, но всё ещё печально и до дрожи одиноко.

Я возвращаюсь домой и стою в тишине пустой квартиры. Шуши нет и некому радоваться моему внезапному возвращению. В моей голове тоже тишина, но на этот раз эта тишина другая — спокойная. Она мне даже нравится. В ней хорошо слышен звук поворачиваемого в замке соседней двери ключа. Медленный и четкий. Я замираю и почти не дышу, ожидая: зайдет или нет. Но быстрые шаги вниз по ступенькам разбивают надежду.

— А чего ты ждала? — за неимением Ри спрашиваю я сама у себя.

Я ведь сама оттолкнула Семенова, потому что так было правильно. А он сам сбежал, потому что сам так захотел. И вроде всё нормально, но почему тогда так хочется свернуться в клубок на кухонном полу и плакать? С тех пор, как я этому научилась, мне понравилось. Слезы дают облегчение. Точат камень, до боли сковавший душу. Мне это нужно. Но я не плачу, а набираю номер Юли Власовой. Идея пока сырая и хрупкая, но судя по крохотному огоньку азарта в груди, я на верном пути. Отдых отдыху рознь и теперь я знаю, что мне требуется для полноценной перезагрузки. Я почти не беру с собой вещей. Норфолк всё ещё на мне. Аромат Форевер энд эвер придаёт сил. В сумке — кошелек и зарядка для телефона. Большего не понадобится.

С Юлей мы встречаемся через полчаса на платформе автовокзала. Всё время в пути я раздумывала над тем, как рассказать сестре Саши о вчерашнем, подбирала правильные и тактичные слова, но когда увидела её — спешащую ко мне сквозь толпу людей, поняла — она уже знает. В маленьких городках вроде этого все знакомы между собой через два-три рукопожатия. И судя по решительности на лице Власовой, ей уже сообщили, что убийца пойман. Неважно, кто и в каких выражениях. Главное — она верит в справедливость и правильность происходящего. Верит в порядок и силу местных правоохранителей, а значит — оно того стоило.

— Алина Владимировна! — дыхание Юли сбилось, щеки раскраснелись, но взгляд теперь — живой и яркий. — Мне утром сказали. Спасибо вам!

Не всем дано умение принимать благодарность. Я — совсем не умею. Тушуюсь и опускаю взгляд, вспомнив о том, что у меня вообще-то имелись свои мотивы для того, чтобы найти Тихомирова.

— Дело теперь будет вести другой следователь, — объясняю я. — Вам нужно будет приехать в отдел на неделе, подписать нужные документы. Но я хотела встретиться лично, чтобы передать вам вот это.

Достав из кармана кулон Саши, я протягиваю его ей на раскрытой ладони. Юлин взгляд меняется. В нём на секунду проскальзывает что-то знакомое, хрупкое, трогательное. Кажется даже, что она сейчас расплачется, но нет — через мгновение к Власовой возвращается сдержанность:

— Спасибо, — снова благодарит она, но голос становится глуше. — Я закопаю его… рядом с ней.

Киваю. Наверное, не реши Рина по-своему распорядиться кулоном, я сделала бы то же самое. Дыхание застревает в груди от нового напоминания о том, что Ри ушла навсегда и больше никогда не вернется.

— Скажите, Алина Владимировна, — неожиданно смутившись начинает Юля, но потом торопливо продолжает: — Это правда… Это правда, что вашу сестру год назад убил этот же человек?

Маленький город, чтоб его. Отпираться нет смысла. Я кивнула бы, но отчего-то не могу. Кивнуть — значит признать. Подтвердить — значит смириться. А я всё ещё верю, что Ри где-то совсем рядом. Молча достаю из ворота свой кулон и демонстрирую Власовой. Знаю: она поймёт, и Юля понимает. Лучше многих.

Поэтому слова жалости или поддержки заменяют объятия — совершенно неуместные и неправильные, но искренние и тёплые. От них в груди что-то болезненно сжимается и ноет, но мы обе закрываем глаза и обе, скорее всего, представляем одно и то же. Я больше никогда не обниму Ри, а она — никогда не обнимет Сашу. И когда Власова отстраняется, её глаза поблескивают от слёз.

— Вы теперь уедете? — спрашивает Юля, а междугородний автобус как раз подъезжает к остановке.

Они ходят достаточно часто, но я не хочу ждать следующего. До среды полно времени, но и успеть нужно немало. Мысленно уже нагромождаю эти два дня планами.

— Я вернусь, — обещаю не столько собеседнице, сколько самой себе.

А когда после короткого прощания я сажусь в автобус, Власова всё ещё стоит на остановке. Слёзы в её глазах тоже — всё ещё стоят. И я бы расплакалась, но предпочту сделать это позже. Сначала съезжу к Арине на кладбище и расскажу ей всё. Может даже поговорю с отцом. Вернусь в нашу с сестрой квартиру.

Откидываюсь на спинку неудобного кресла и прикрываю веки, смиряясь с тем, что в таком положении придется провести ближайшие четыре часа. За рулём было бы куда комфортнее и быстрее. Я не верю в порядок и справедливость, как Юля Власова. Мир — по-прежнему концентрированный хаос. Но я давно не дышала так легко и спокойно, а в голове не было так тихо. Теперь там нет ни тиканья часов, ни знакомого голоса. Придётся привыкать к этому.

А пока мне нужны мои вещи. Нужна машина. Да и вообще, пожалуй, пришло время перестать быть половинчатой и снова стать собой.

[1] ОПГ — организованная преступная группировка.