Глава 30. Сейчас и всегда

Woke Up A Rebel — Reuben And The Dark

Глаза Тихомирова открыты, но руки, ноги и шея кажутся тряпочными, как у меня совсем недавно. Из приоткрытого рта криминалиста вывалился кончик языка, и с тех пор, как Семенов перевернул его на спину, зрелище Валентин представляет жалкое.

— Охренеть, Малина, — ошарашенно выдаёт Тетерин, первым появившийся на пороге.

— А то, — с гордостью хмыкает Семенов и жмёт вошедшему руку, подтверждая догадку о том, что именно он и пригласил сюда не только своих коллег, но и моих.

Делаю вид, что не заметила использование Пашкой прозвища, которое все коллеги кроме Скворцова предпочитают использовать только за глаза. Тетерин осматривает царящий вокруг бардак, в который я за последние часы тоже успела внести свою посильную лепту и любуется обездвиженным Тихомировым.

— Что это с ним?

— Напоролся на шприц с миорелаксантом, — с усмешкой пожимает плечами Семенов и уточняет: — Совершенно случайно.

Следом за Пашей в прихожей появляются оперативники — Гвозденко и Родионов и коллега Валентина — эксперт-криминалист. Они оживлённо общаются между собой, неверяще обсуждают детали. Пользуясь тем, что всем не до меня, сажусь рядом с Тихомировым на корточки и брезгливо, стараясь как можно меньше к нему прикасаться, снимаю с шеи цепочку с кулоном. Валя сопровождает каждое моё движение злобным взглядом, дергает пальцами, мычит что-то нечленораздельное, но благодаря миорелаксанту противостоять мне не в силах.

— Это что, вещдок? — заинтересованно любопытствует Тетерин.

— Это. Моя. Личная. Вещь, — отчеканиваю я ледяным тоном и ухожу на кухню.

— Тут других вещдоков достаточно, Паш, — отвлекает его Костя. — Пойдём, покажу.

Опера сковывают Тихомирова наручниками, чтобы не сбежал, когда действие препарата ослабнет. Тетерин с Семеновым осматривают квартиру, и я вполуха слушаю про плащ-накидку, форменные галстуки и миорелаксанты в аптечке, про распечатанные цветные фото жертв. Этот осмотр мог бы стать осмотром места моего убийства или убийства Тихомирова, но не стал. Поэтому я здесь вообще лишняя — Пашка сказал, что даже в протокол меня вписывать не станет. Тетерину я верю. Он в разы опытней и грамотней лентяя-Скворцова, а Валя, задержанный на месте покушения на очередное убийство, точно не отвертится — так я минута за минутой убеждаю себя в правильности принятого решения.

«Ты всё правильно сделала, Ли», — соглашается Рина, когда я, морщась от запаха заливаю снятый с Тихомировской шеи кулон остатками спирта.

Тогда почему так плохо? Почему внутри так скверно и пусто? Почему я абсолютно не чувствую ни удовлетворения, ни успокоения? Семенов очень точно описал моё состояние — ощущаю себя сидящей на бескрайнем пепелище, измазанной в саже. Даже дышать тяжело, словно в лёгкие забилась копоть. Дождей, которые позволят пеплу впитаться в землю, не предвидится и мне вообще не верится, что я когда-нибудь сумею вырваться из этого состояния.

«Сумеешь, — успокаивает сестра. — Когда-нибудь всё обязательно будет хорошо, вот увидишь».

Когда-нибудь — это слишком долго и неопределенно, особенно, когда не веришь в результат. Но Ри — оптимистка, для неё подобное всегда было в порядке вещей. Она жила со знанием, что априори всё будет хорошо. До того самого дня, пока не стало плохо. Возможно, так гораздо проще, но я всё равно так не умею. Сжимаю мокрый от спирта кулон в кулаке и стою на грязной кухне. Чистящий порошок, который я рассыпала, лежит на полу и столешнице как снег, и я ловлю себя на глупом желании запорошить здесь всё. Но чтобы стереть и забыть то, что совершил Тихомиров никакого порошка не хватит.

— Поехали, отвезу тебя домой, — тихо предлагает Семенов.

Возможно Костя прав и мне лучше уехать, но я внезапно вспоминаю ещё об одном незавершенном деле.

Валентин начал приходить в себя, и кто-то прислонил его к стене полусидя, чтобы не перешагивать каждый раз. Он прожигает присутствующих ненавидящим взглядом, но вряд ли хоть кому-нибудь есть до этого дело. Мне — точно нет.

— Где кулон Саши Власовой? — резко спрашиваю я, подходя ближе.

Я всё так же хочу его убить. Причинить боль. Растерзать на мелкие клочки. Заставить страдать. Возможно, это желание ослабнет когда-нибудь, но точно никогда не исчезнет окончательно.

— Хрен тебе, а не кулон, — выплёвывает Тихомиров и я вижу, как любое сопротивление доставляет ему удовольствие — ему нравится меня дразнить, он воспринимает это как продолжение игры.

Я была права в том, что Валя не только не раскаивается в содеянном, а гордится. И будь у него возможность, он убил бы снова. Тихомиров солгал, говоря о том, что новых жертв не было бы, если бы я не вернулась. Были бы. Много. Сжимаю кулаки, чтобы справиться с новой волной жестокости, накатившей от этого осознания и никак не желающей отпускать.

— Дай мне пару минут, Мальвина, — с многообещающей ухмылкой произносит Семенов, поднимая с пола монтировку.

Костя без стеснения готов продемонстрировать свой талант делать людей более сговорчивыми, но пары минут не требуется. Тихомиров был смелым лишь с беззащитными жертвами, а сейчас одного вида монтировки ему достаточно, чтобы торопливо рассказать о кулоне и вскоре мы с Костей покидаем его квартиру.

Останавливаемся на крыльце и долго стоим, глядя на то, как второй первый снег засыпает всё вокруг. Делает мир чистым листом, на котором завтра начнётся чья-то новая история. Не моя. Я сжимаю в кулаке Ринкин кулон, а принадлежавшая Саше Власовой половинка сердца с потертой цветной эмалью лежит в кармане.

Ощущение, что всё закончилось, как титры в конце фильма, но вместо ожидаемого удовлетворения или триумфа, внутри пустота — мглистая и мёртвая. Давящая. В мышцах — противная слабость. Часы так и тикают в голове раздражающе медленно. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

— Как ты? — осторожно интересуется Семенов.

Он не торопит — стоит рядом, засунув руки в карманы куртки, хотя я слышала, как перед уходом Костя обещал вернуться на осмотр после того, как отвезет меня домой. Честно признаюсь:

— Паршиво.

— Тебе нужно отдохнуть, Мальвина. Если хочешь, по пути заедем в аптеку: у этого миорелаксанта есть препарат-антидот, который в сочетании с атропином поможет тебе быстрее восстановиться.

Киваю с безразличием. Сомневаюсь, что в моём состоянии антидот поможет. Слишком запутанный и болезненный в груди клубок из противоречивых чувств. Но я покорно бреду за Костей по снегу к припаркованной на обочине Камри. Сажусь на переднее сиденье и поплотней запахиваю куртку. Интересуюсь, пристегивая ремень безопасности:

— Как ты нашел меня?

Вместо ответа Семенов тянется к моей голове и аккуратно достаёт что-то из-за отворота шапки. Демонстрирует на раскрытой ладони маленькую, не больше ногтя, микросхему:

— Джипиэс-трекер, — объясняет он и, понимая, что эта новость меня разозлит, оправдывается: — Без аудиоконтроля. Только местоположение. И узнал я его лишь после того, как Савка похвастался тем, что ты отдала ему свою крысу. Ты же понимаешь, что это была вынужденная мера?

Но у меня нет сил злиться на него. Вообще ни на что нет сил. Я откидываюсь на спинку кресла и отворачиваюсь к окну — там мелькают столбы фонарей и заснеженные тротуары вечернего города. Костю моё молчание отчего-то не устраивает:

— Расскажи, о чём вы с ним говорили, — просит он, а я послушно и безэмоционально рассказываю.

О стойких одуванчиках. О случайных взглядах. Об оправданиях для убийства и последних словах Тихомировских жертв. Прерываю рассказ у аптеки, где мы ненадолго останавливаемся по пути, но потом продолжаю снова. Говорю и говорю, почти без остановки, а Семенов — не перебивая слушает. Умение слушать — одна из его суперспособностей.

— Странно как-то, — комментирует он, когда нескончаемый монолог всё же подходит к концу.

Мне произошедшее как раз странным совсем не кажется. Некоторые вещи становятся понятнее, если подставить к ним слово «просто». Просто Тихомиров жестокий и больной садист. Просто Рина и Саша оказались не в то время не в том месте. Просто так сложились дурацкие, несправедливые и беспощадные обстоятельства. Уточняю у Семенова:

— Что именно?

— Мотив. У Тихомирова очень странный мотив и мне кажется, что за Валей может стоять кто-то еще…

— Кто? — перебиваю я, в очередной раз срывая на Косте злость на ситуацию: — Ринка, по-твоему, Тупак Шакур[1] или Джон Кеннеди[2]? Зачем кому-то ее заказывать?

— Понятия не имею, — спокойно отвечает Семенов, останавливая двигатель машины на парковке у дома. — Просто мыслями поделился. В любом случае, следователи на допросах разберутся.

— Тебя просто гложет тот факт, что убийцу поймал не ты, — фыркаю я.

«Зачем ты так, Ли? — возмущается Рина. — Он же тебя спас!»

Наверное, она права. Но та волна жестокости, которая накрыла меня в квартире Тихомирова, никуда не делась и теперь, так никого и не убив, очень хочется хотя бы развить конфликт, чтобы выпустить эмоции на свободу. Но Семенов не тот, с кем проходят такие провокации. С него где сядешь — там и слезешь.

— Как скажешь, Мальвина, — ничуть не обидевшись, усмехается он. — Идём.

Ноги кажутся ватными, и Костя поддерживает меня за локоть, пока мы вместе поднимаемся по ступенькам. Я открываю дверь квартиру, в которую, как я думала днём, никогда больше не вернусь. Щелкаю выключателем в пустой и темной прихожей, где вены-провода так и не скрыты обоями. Чувствую себя сейчас примерно так же: словно с меня кожу сняли, обнажив чувства. Я привыкла быть сильной, но сейчас уязвима настолько, что самой тошно.

Семенов видит моё состояние, но не комментирует. Он помогает снять куртку и вешает её на вешалку вместе со своей, а я мою руки и ухожу в спальню, собираясь переодеться, но останавливаюсь от нового заявления Ри:

«Отдай Косте кулон»

— Это ещё зачем? — удивлённо переспрашиваю я и хмурюсь. — Это опять сводничество?

«Кулон мой, Ли, и я вправе распорядиться им по своему усмотрению, — упрямо продолжает сестра. — Так вот: я распорядилась».

Скидываю пахнущую чистящим порошком одежду на кровать и заворачиваюсь в ярко-розовый вафельный халат. Тоже Ринкин. Её непонятное упорство вызывает у меня новый приступ раздражения. Даже пояс халата затягиваю с таким остервенением, словно представляю на его месте форменный галстук на шее Тихомирова.

Чем старательней Арина подталкивает меня к Семенову, тем старательней я пытаюсь от него отодвинуться — помню об опыте с Фоминым. Недовольно закатываю глаза:

— Ну что в нем такого особенного?

«Ничего, — бесхитростно отвечает сестра. — Человек не обязательно должен быть особенным. Он может быть вполне себе обычным, но при этом оказаться особенным для тебя. Так вот Костя — именно такой».

Не успеваю ответить, потому что Семенов как раз стучит в дверь спальни, спрашивая разрешения войти. Оказывается, он умеет стучать совсем негромко. По такому стуку никак не угадаешь половую принадлежность и намерения стучащего.

— Входи, — с усталым выдохом разрешаю я.

Смотрю на Костю, в который уже раз за сегодня? Он действительно «вполне себе обычный», как выразилась Ри. Измотанный жизнью, работой, обстоятельствами и, чего греха таить, мной. В его руке — шприц с антидотом, в моей — Ринкин кулон.

Всё внутри противится тому, чтобы отдать вещь, которую столько лет носила на груди сестра, а потом — её убийца. Эта вещь нужна мне самой. Я сама должна буду нести её дальше — как память, которую ничем не сотрешь и не вычеркнешь. От этого кулон кажется неподъемным. Сжимаю кулак сильнее, не решаясь выполнить последнюю волю Ри.

Когда Семенов подходит ближе, спускаю халат с одного плеча. Подставляю предплечье для укола, вспомнив, как Костя без особой осторожности вколол миорелаксант Тихомирову. Со мной он действует куда деликатней — садится на кровать рядом, протирает кожу спиртовой салфеткой и колет почти не больно.

Боль внутри в разы глубже и резче. Она кружит в груди разрушительным ураганом, снося всё на своём пути, режет, колет и жжет. Я ведь умею испытывать только злость и печаль, а сейчас печаль достигает такой силы, что справиться с ней кажется невозможным.

Я не смогу отдать Ринкин кулон Семенову, но её волю исполню. Зажмурившись, снимаю с шеи цепочку и перевешиваю на шею Кости, а на свою надеваю ту, что на протяжении последнего часа сжимала в кулаке. Так будет правильней. И если Рина не спорит, значит такой вариант её устраивает. Жду, что Семенов спросит об этом, но он тоже не спрашивает и не предпринимает никаких попыток вернуть украшение. Лишь замирает, когда я осторожно убираю кулон в расстегнутый ворот его форменной рубашки.

Тиканье невидимых часов замедлилось, но бьёт очень громко, почти оглушительно. А сердце, не то от вколотого Семеновым антидота, не то от переполнившей его тоски, наоборот — разгоняется. Словно я на чертовом колесе, которое вертится со скоростью света и с него уже никак не спрыгнуть. Мысли спутались. Звуки доносятся глухими отголосками. Ри солгала. Ничего и никогда уже не будет как прежде, и уж точно не будет хорошо.

Костя молчит, но смотрит очень внимательно, пронизывающе, заглядывает куда-то в душу, где тоска и боль такие сильные, что почти заглушили страх, который я всегда испытываю в его присутствии. Страх — это ведь тоже инстинкт, тоже слабость. В спальне тихо. Тихо в доме и, кажется, во всём замершем мире. Кто-то поставил его на паузу. Остался только снег, кружащий за окнами и непреодолимое желание шагнуть в бездну, которая так долго дожидалась меня за спиной.

— Успокой меня, — шепотом прошу я. — Ты говорил, что умеешь.

Костя удивленно поднимает брови — настолько неожиданным оказывается предложение. Воспользоваться им Семенов не спешит, несмотря на мгновенно потемневший взгляд:

— Не надо, Мальвина. — Он хмурится. — Я достаточно сдержан, но сложно остаться равнодушным, когда ты сама выступаешь инициатором подобных предложений. Не хочу, чтобы завтра ты об этом жалела.

Ри говорила, что Костя тоже боится меня, но я знаю, что смелости в нем ничуть не меньше, чем сдержанности.

— Я ни о чем не стану жалеть. — Облизываю пересохшие губы. Сжимаю пальцами лацкан халата, намереваясь решительно скинуть его со второго плеча, но ладонь Семенова ложится сверху, не позволяя этого сделать. Я сглатываю ком в горле, но голос остаётся глухим: — Ты сказал, что сломанное можно починить. Почини.

Пальцы сжимают ткань халата и дрожат под Костиной рукой. Семенов чувствует, что я на грани и качает головой. Знаю, он тоже этого хочет. Просто не так. Не сейчас. Но мне кажется, что завтра вообще никогда не наступит. Поэтому под тиканье невидимых часов, я сама тянусь губами к его губам — сухим и горячим, как при температуре. Сама углубляю поцелуй, проникая языком в его рот. Чувствую по участившемуся дыханию, что Семенов сдаётся. Слишком быстро, и так сладко сдаётся — хоть что-то сегодня идёт по-моему.

Он отстраняется всего на мгновение, чтобы ещё раз молча взглянуть на меня и дать последнюю возможность передумать. Задумчиво ведет костяшками пальцев по щеке, спускается к шее, вызывая огненные искры по телу от каждого прикосновения. Я не передумаю и не стану жалеть. Обещаний и заверений не нужно. Костя видит это в моём взгляде и слышит в участившемся пульсе.

Он сам развязывает ремень и стягивает халат с моих плеч так, словно разворачивает долгожданный подарок в сверкающей упаковке. Я торопливо расстегиваю пуговицы форменной рубашки, одновременно уплывая в новый глушащий тоску поцелуй. Зарываюсь пальцами в светлые волосы, чувствуя, как Семенов скользит пальцами по моему телу, избавляя от белья. Под тихий щелчок застежки я остаюсь в его руках полностью обнаженной, горящей кожей ощущая прохладу простыни под моей спиной. Со звяканьем пряжки ремня падают на пол брюки, и Костя нависает сверху, накрывает собой, дышит в губы и целует снова.

Удовольствие — эмоция полярная боли, но сейчас я испытываю обе. Ощущения яркие, острые, резкие. Они заволакивают сознание густым туманом, не оставляя места сомнениям, страхам и отчаянию. Есть я и есть Костя. Остальное — потом и вообще неважно. Важно сейчас, когда я тянусь за каждым касанием и пьянящим поцелуем. Когда глажу ладонями литые мышцы на его груди и напряженных предплечьях. Внизу живота млеет, странно и незнакомо. Вспыхивает жгучими импульсами. Семенов слишком хорошо чувствует мои желания, знает когда и куда прикоснуться, какие точки нажать, чтобы я выгибалась, тяжело дышала и беспорядочно скользила ладонями по постели.

— Ты говорила, что не хочешь отношений, — горячо шепчет Костя в мои раскрытые губы.

Нескольких движений его пальцев достаточно, чтобы тело отозвалось яркой, но такой короткой, вспышкой наслаждения, прокатившейся волной дрожи по телу. Что я говорила? Кому? Когда?

— Не хочу, — выдыхаю я, приходя в себя. — Но хочу тебя.

Это должно быть постыдным признанием и полным поражением, но момент совсем не располагает к самокопанию. Семенов мягко усмехается. Наклоняется, шумно втягивая запах моей кожи где-то между ухом и плечом.

— Я тоже охренеть как хочу тебя. — Он щекочет кожу горячим дыханием. — С того дня, как впервые увидел в кабинете Крылова.

В момент, когда он заполняет меня быстрым и плавным движением, из груди вырывается стон. Стискиваю бедра, обнимаю его ногами, цепляюсь за напряженные плечи, ногтями оставляя на них дорожки. Выгибаюсь от желания быть к Семенову ещё ближе, ещё теснее чувствовать кожей. Вынуждаю его двигаться быстрее, сильнее, резче, но Костя, наоборот останавливается на мгновение, чтобы мы встретились полностью затуманенными и плывущими взглядами:

— Хочу, чтобы ты перестала винить меня, Лина, — серьёзно произносит Семенов. Зрачки у него такие огромные, что в них можно разглядеть моё отражение. — И чтобы верила.

Киваю, я ведь и правда больше его не виню. Рассеянно веду пальцами по плечам и бьющейся вене на напряженной шее. В голове гудит кровь, стучат невидимые часы и сердце тоже стучит, сильно-сильно, до боли. Сложно сфокусировать внимание на словах, но я отвечаю:

— Я верю, Костя.

Он продолжает двигаться, а я вместе со скорбью и горем отпускаю контроль. Отдаюсь грубым и почти болезненным движениям. Каждое из них разбивает лёд, много лет сковывавший чувства. Каждое будит внутри ощущения, о существовании которых я раньше не подозревала. Дело не в технике или опыте, а в эмоциональном единении, которого не было ни с кем до него. Меня точно напугал бы такой уровень душевной близости с другим человеком, но к этому моменту я совершенно перестаю воспринимать реальность.

Меня сносит волнами, словно тяжелым и шумным прибоем. От смешения запаха осени с густым мускусом. От поцелуев, ставших глубокими и рваными. От сбившегося, прерывистого дыхания и ритма, под который я подстраиваюсь, не заметив, как прибой становится ревущим штормом. Как волны, что только что были нежными, утягивают на самое дно, заставляя с жадностью глотать воздух.

Выгибаюсь в пояснице от остроты ощущений и цепляюсь за плечи Кости — ищу в нём опору так, словно и правда тону. Захлебываюсь в ощущениях, когда мир рассыпается на фрагменты и я рассыпаюсь вместе с ним. Разбиваюсь на мелкие сверкающие частицы, тут же рассеявшиеся в бескрайнем космосе. Кажется, будто проходит вечность, прежде чем потянувшись за голосом Семенова я снова собираюсь воедино. Новой и почти незнакомой.

— Лина. — Его шепот такой прерывистый и горячий, а то, с какой нежностью он произносит мое имя, контрастирует с жесткостью движений.

Реальность возвращается — неожиданно яркая и четкая. Настолько, что режет глаза. И одновременно с тем, как всё тело дрожит и сладко сжимается, мир вокруг заволакивает стеклянной пеленой — непривычной и странной. А когда я пытаюсь моргать, чтобы сфокусировать зрение, из глаз текут горячие реки.

Они забирают с собой боль и отчаяние, уносят прочь сожаления и тоску. Они дают облегчение — что-то настолько новое, что я замираю, забыв дышать. Воздух врывается в легкие всхлипами и вырывается хрипло и рвано.

— Я здесь, с тобой, рядом, Мальвина. — Голос Кости ниже обычного, проникает, кажется, куда-то вглубь тела, резонируя с дрожью в груди. Семенов не даёт слезам течь, ловя их губами на висках, щеках, скулах. И моё сердце пропускает удар, когда он тихо добавляет: — Сейчас и всегда.

Откуда он узнал? Он не успел бы прочесть на кулоне — надпись слишком мелкая. Тогда как догадался? Костя снова целует меня — долго и глубоко, и я ощущаю соль на губах. Мы оба на грани. Кожа покрылась испариной, а внизу живота тяжело и болезненно пульсирует. Слёзы всё ещё льются, но одновременно с ними возбуждение разрастается внутри, доходя до пика и взрываясь яркой вспышкой — общей и для меня, и для Кости. Его тело содрогается одновременно с моим и шторм сменяется штилем. Удовольствие горячим мёдом растекается по телу, сводит кончики пальцев, замедляет дыхание. Невидимые часы останавливаются и замолкают.

Семенов переворачивается на бок и утягивает меня за собой. Мы лежим в тишине устроившись головами на одной подушке, разглядываем друг друга потерянными взглядами. Костя рассеянно гладит меня по спине, проходя вверх-вниз по позвоночнику, обводит позвонки кончиками пальцев, вызывая волны щекотных мурашек.

Страх подкрадывается тихо, на цыпочках, превращая приятные мурашки в колючие. Одновременно с этим цепенеют мышцы и меняется взгляд Семенова — зрачки сужаются, открывая холод радужек. Ощущения слишком противоречивые: одновременно хочется прижаться к Косте, чтобы никуда не отпускать и оттолкнуть так сильно, чтобы не смел больше приближаться, прикасаться, лезть в душу.

Костя отстраняется первым, но останавливается — цепочки кулонов переплелись, зацепившись друг за друга. С нервной усмешкой я пытаюсь распутать их, но это оказывается непросто. Семенов внимательно смотрит за моими попытками, но помогать не спешит — это должен быть мой ход. Костя встаёт, едва я освобождаю его и принимается торопливо одеваться. Наши чувства взаимны: я хочу оттолкнуть, Семенов — сбежать. Ему ведь нужно вернуться на осмотр.

Никак не комментируя ни произошедшее, ни происходящее, я просто задумчиво смотрю, приподнявшись на локте, чтобы лучше видеть. Как он надевает брюки и рубашку, застегивает ремень и пуговицы: одну за другой. Необъяснимый страх всё ещё здесь — никуда не делся и требует ранить Костю так, чтобы его наверняка больше не тянуло в мою сторону. Но Семенов не прочь пораниться сам. Подняв со стола один из листов, он с вопросительной интонацией зачитывает вслух:

— «Враньё, на такого нельзя положиться»? — Он невесело усмехается. — Это даже как-то мягко по сравнению со всем, что ты обычно обо мне говоришь.

— Переводясь сюда, я изначально рассчитывала на твою помощь, поэтому и держалась рядом, — спокойно объясняю я. — Возможно, это корыстно, но я устала от бездействия. Спасибо, что помог.

Семенов на мгновение замирает, но тут же снова преувеличенно бодро принимается застегивать пуговицы:

— Было ясно, что одной из жертв будешь ты. — Он не смотрит на меня и так увлечен, словно кроме него и пуговиц в комнате вообще никого и ничего. — Поскольку следов он не оставлял, разумно было просто не выпускать тебя из виду. То, как он смотрел на тебя на похоронах Власовой, только подтвердило догадки. Теперь ты в безопасности.

Знаю, что Семенов просто умышленно ранил в ответ, но в это легко поверить. Ведь даже его подарок, которым я втайне гордилась, был просто необходимостью повесить на меня джипиэс-трекер. Для дела.

Покончив с пуговицами, Костя уходит в прихожую. Не иду провожать, зная, что дверь закроется сама, когда он защелкнет замок. Одновременно и мечтаю, и боюсь, что Семенов сейчас вернется. Слышу, как он обувается, как шелестит курткой и как берется за дверную ручку, но потом шагает по коридору и, уже обутый, появляется на пороге спальни. Обводит меня тяжелым взглядом:

— Ты боишься вовсе не меня, Мальвина, — тихо произносит он. — И не отношений в целом. Работа и поиски убийцы тоже совершенно ни при чём. Ты просто боишься привязаться к кому-то, кого потом жизнь обязательно у тебя отберёт.

Вот значит, о чём я должна была догадаться. Ри хотела, чтобы я поняла сама, но без него я бы не справилась. Костя отворачивается уходя, но я тихо бросаю вслед:

— Тебе хорошо знакомо это ощущение, правда?

— Более чем, — бросает он, не оборачиваясь. — Отдыхай, Мальвина.

Через мгновение щелкает замок входной двери и звук шагов Семенова удаляется вниз по лестнице — не став заходить домой, он предпочел вернуться на осмотр. А мне отчего-то так паршиво и горько, что хочется снова расплакаться, раз уж я теперь умею, но я держусь.

— Этого ты хотела, Ри? — спрашиваю я в пустоту комнаты, но ответом становится тишина.

Эта тишина совсем не такая как раньше. Это пустая тишина. Арины в ней больше нет. Сестра ушла без прощаний и объяснений — исчезла, посчитав, что больше мне не нужна. От этого осознания меня накрывает таким нестерпимым одиночеством, что темнеет в глазах.

— Ри! Вернись, пожалуйста! — прошу я, всхлипывая, но чувствую, что она больше никогда мне не ответит.

Сердце сжимается от тоски. Семенов в очередной раз оказался прав: голоса в голове в конце концов исчезают, и по ним начинаешь скучать. Я уверена, что буду скучать по Ри и уже скучаю по тому, кто научил меня плакать. Следователь и опер — худшее из клише. Знаю, что, если позвоню Косте сейчас и попрошу вернуться — он придёт, наплевав на работу, на обиду и вообще на всё, но я не позвоню. И ему тоже об этом известно.

Заворачиваюсь в одеяло поплотней. Сначала кажется, что войдя во вкус, я буду плакать всю ночь без остановки, но по щекам успевает скользнуть лишь пара слезинок, прежде чем уставшее за день сознание погружает меня в тревожный, но крепкий сон.

[1] Тупак Шакур — американский рэпер, застреленный неизвестным в 1996 году.

[2] Джон Кеннеди — американский политический деятель, погибший в результате заказного убийства.