Глава 29. Настоящее чудовище

Beauty and the Beast — Chase Holfelder

— Не захотела чай — у меня есть кое-что покрепче, — обрадованно сообщает Валентин, усадив меня на стул. — Это усилит препарат, и сбегать тебе уже не захочется.

Сижу, вернее, полулежу, каким-то чудом — тело норовит соскользнуть, но я совершенно его не контролирую. Голова неестественно откинута назад и губы приоткрылись, еще больше затруднив дыхание. Каждый вдох сейчас — целое достижение. Хорошо, что на возможность мыслить лекарство не повлияло.

У Тихомирова есть минут пять — десять, прежде чем ко мне снова начнут возвращаться чувствительность и контроль. Нужно чтобы Валя этот момент не уловил и перехватить инициативу. Но Тихомиров, к сожалению, тоже не собирается сидеть сложа руки:

— Вот. Так будет гораздо лучше, Алина, — с маниакальной заботой на лице, он подносит к моим губам бутылку с прозрачной жидкостью. Обоняние скукоживается от резкого запаха алкоголя, но даже закашляться, когда спиртное беспрепятственно льётся, разъедая пищевод, не получается. Получается задыхаться. Хрипеть. Давиться одновременно и обжигающей жидкостью и кислородом, поступающим в легкие в мизерных количествах.

«Выдержи, Ли, пожалуйста, — со слезами в голосе молит сестра. — Выдержи, ты же сильная!»

Но в словах Тихомирова про лучше был сарказм, потому что после спиртного я начинаю терять сознание. Все вокруг окутывает густым белым туманом. Он уже просочился внутрь головы и теперь там, как в банке с консервированными овощами, плавают яркие образы Рины, Саши Власовой, Семенова, Олега, отца… Мысли спутались в клубок, оставив на поверхности всего одну, ленивую и глупую: на мои похороны не то что сотня людей не придет — хорошо, если наберется хотя бы десяток. Мою машину папа продаст вместе с Ринкиной, как и нашу оставшуюся пустой квартиру. Хорошо хоть о крысе я успела заранее позаботиться.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем голос Тихомирова пробивается сквозь туман мутными обрывками фраз:

— Она мне даже нравилась — твоя сестра… До последнего не верила, что я решусь ее убить… Уговаривала. Просила. Объясняла. И даже жалела, представляешь?

Хорошо представляю. Арина увидела в Вале очередного больного и брошенного зверька, которого надеялась привычно пристроить в добрые руки. Она не подозревала, что этот зверёк — бешеный и любые добрые руки с жадным чавканьем отгрызёт по локоть.

— Поэтому я и пришел на её похороны, — продолжает бормотать Валентин под аккомпанемент моих судорожных хрипов. — Плакал даже. Тогда я впервые увидел тебя… Ты не плакала.

Если бы я могла говорить, рассказала бы ему, что просто не умею. В детстве меня даже специально обследовали врачи, но пришли к выводу, что поскольку с гормонами и слезными железами всё в порядке, это какой-то психологический блок. Отношения с психологами у меня никогда не складывались, поэтому я просто научилась жить с этим. Тем более, что эмоциональная Ри плакала за нас обеих.

— И, знаешь, я ведь тогда тебя не тронул, — признаётся Валя. — Оставил, хотя и жил этот год с ощущением незакрытого гештальта. И, представь себе, какая ирония: я вряд ли убил бы снова, если бы не ты.

Он обвиняет меня? Сознание проясняется постепенно, пока организм то и дело с трудом подавляет приступы тошноты. Начнись рвота в таком положении — и я захлебнусь, не дожив до запланированного Тихомировым удушения. К тому, что шансы умереть достаточно велики, отношусь спокойно — я была к этому готова. Семенов найдёт моего убийцу — с такими-то подсказками, а я наконец поговорю с Ариной на равных, где-то там «на другой стороне». Поэтому, хоть я и задыхаюсь, всё идёт почти по плану. По одному из них.

— Я был одновременно и счастлив, и удивлён, когда узнал, что из краевого управления к нам перевелась сама Алина Малинина, — торжественно объявляет Валя, снова расхаживая по кухне с чайной кружкой. — Причину было легко угадать. И я не удержался от того, чтобы не поиграть с тобой немного.

Дышать становится проще, и я с видимым усилием поворачиваю голову на бок.

— Ты… проиграешь — с трудом ворочая языком по слогам выговариваю я, не сумев удержаться от соблазна.

— Как-то быстро тебя отпускает, — хмыкает он и, поставив кружку, отворачивается к столешнице. Достает новую ампулу и продолжает монолог: — Я уже победил. Пока весь город завтра утром будет тебя искать, я уже буду в самолёте — на пути туда, откуда не экстрадируют[1]. Так что на твои похороны я не приду, Алина, не обессудь. Хотя и посмотреть на два одинаковых надгробия очень хочется.

Набравшись еще немного сил, удаётся негромко прорычать:

— Ур-р-од.

— Саша тоже так говорила перед смертью, — ухмыляется он, набирая в шприц жидкость из ампулы. — Ещё одна девочка-одуванчик. Она хотела, чтобы бывший увидел её со мной и понял, кого потерял. Как думаешь, он понял?

Мне становится до боли жаль наивную Власову — ещё одну жертву, принявшую смерть просто так. Тихомиров смеётся и прозрачные капли препарата текут с кончика иглы вместе с воздухом. Интересно, сколько раз он планирует вот так обездвиживать меня, прежде чем убить?

— Сейчас вколю получше, — отвечает Валя на мой невысказанный вопрос. — Ты ведь не будешь дергаться. И действовать будет дольше.

Я бы с удовольствием дергалась, но не могу. Мышцы ещё не полностью отпустило. Пока Тихомиров закатывает рукав моего свитера, намереваясь на этот раз попасть в вену, я обдумываю список ругательств, чтобы успеть высказать их перед тем, как снова стану бессловесной и безвольной куклой.

— Тебя я не поволоку на улицу, — просвещает о своих планах убийца. — Тебя найдут прямо здесь. На этот раз не стану ничего скрывать. Игры в Декстера Моргана[2] мне осточертели.

— Декстер… не убивал… невиновных, — бормочу я вместо ругательств, превозмогая новый приступ тошноты.

Он отмахивается:

— Плевать.

В кухне тихо, слышно лишь моё дыхание и сосредоточенное сопение Валентина — закатать узкий рукав свитера на чужой болтающейся веревкой руке, не так-то просто. Он хмурится и, кажется, готов уже бросить эту затею, когда тишину разрывает трель домофонного звонка. На сей раз открывать Валя не торопится и вообще, кажется, не собирается — все действующие лица его представления уже здесь.

Закатав, наконец, рукав, он подносит шприц, чтобы вколоть миорелаксант как положено. Пытаюсь шевелить рукой, создавая помехи, но получается откровенно плохо — сил недостаточно, чтобы ему противостоять. Тихомирова снова отвлекают — стуком, характерно мужским, тяжелым и настойчивым. Так стучат не костяшками пальцев, а кулаком. Чертыхнувшись, Валя отпускает мою руку, выпрямляется и беззвучно подбирается к двери со шприцем в руке.

Всё идёт совсем не по плану Валентина, и не по моему плану тоже. Стук повторяется, синхронно с грохотом невидимых часов в моей голове. С трудом поворачиваю голову, чтобы в обзор попадал захламлённый коридор и край двери, которая каким-то чудом съезжает с петель, словно игрушечная, и падает вбок, являя на пороге того, кого я одновременно и ждала, и не хотела бы здесь видеть.

— У него шприц! — пытаюсь предупредить Семенова я, но голос тихий и слабый.

Неясно, услышал ли Костя предупреждение, но в следующее мгновение в лицо успевшего замахнуться шприцем Тихомирова прилетает тяжелый кулак. И это ему ещё повезло, потому что в другой руке гостя — та самая монтировка, что до этого пылилась в багажнике Камри. Согнувшийся от боли Валя получает ещё один удар локтем сверху и оседает на пол почти так же, как я совсем недавно. Неудовлетворенный этим зрелищем Семенов поднимает выпавший из руки убийцы шприц и без раздумий вкалывает его содержимое в предплечье Тихомирова, не слишком заботясь о том, куда именно попал и что вообще вколол.

Лишь после этого, оставив обезвреженного Валентина лежать на полу, Костя входит на кухню:

— Как ты, Мальвина? — он касается моего подбородка и осторожно поворачивает голову — осматривает на наличие повреждений.

Тело всё ещё плохо слушается. Мышцы отмирают постепенно, а силы возвращаются медленно — капля за каплей. Зато я могу, не моргая смотреть на Семенова — такого привычного и близкого, слушать тихий шелест форменной куртки, вдыхать аромат поздней осени, ворвавшийся в затхлость Тихомировской квартиры, едва Костя переступил порог.

Пользуясь полным отсутствием сопротивления, он проводит пальцами по ключицам и шее, убирает с лица щекочущие волосы, поддерживает голову и дышать становится немного легче. Но вместе с облегчением приходит досада:

— Опять ты! — слабым голосом заявляю я, не собираясь его благодарить.

Потому что с героическим появлением Семенова все мои планы, как «а», так и «б», провалились. Я ведь почти успела прийти в себя и была в шаге от того, чтобы добиться цели. Костя ошеломлённо раскрывает глаза:

— Я помешал? Мне уйти? — На его губах появляется неуверенная усмешка. — Думал, ты обрадуешься, когда наконец поймешь, что убийца — не я.

Привыкший к моему неумению улыбаться, он считает это шуткой, но я не шучу. Пройдёт еще минута, может чуть больше, и я точно сумею встать без посторонней помощи. Кислорода в легких стало больше, и энергия прибывает теперь не каплями, а мягкими волнами. Уже сейчас я могу ровно держать голову и сжать слабые пальцы в кулак. Отвечаю коротко и тихо:

— Уйди.

Костя хмурится, мгновенно став серьёзным. Он далеко не дурак и уже догадался, но ждёт подтверждения. У меня не так много времени — вынесенная дверь Валиной квартиры вскоре привлечет внимание соседей, а чужое присутствие мне ни к чему.

— Понимаешь ведь, для чего я всё это время искала его, — произношу я, не отводя взгляда от Костиного лица. — Когда приедут полицейские, я лишусь возможности его убить. Тихомирова надолго закроют в изоляторе, а меня отведут от дела и до него станет не добраться.

«Не надо, Ли! — испуганно просит голос в голове. — Он того не стоит!»

Сложнее всего было всё это время скрывать собственные мысли от неё. Узнай Ри о том, для чего я ищу убийцу, извела бы меня сомнениями и уговорами. Но я справилась. И сейчас, пока раздумываю над тем, чем именно задушу Тихомирова: её кулоном или его же форменным галстуком, лишь один человек стоит на пути к цели.

— Я вообще-то тоже полицейский, если ты забыла, — безэмоционально напоминает Костя.

Еще бы. Забудешь тут, как же. Он давал присягу. Служа закону — служить народу. Сейчас я готова признать, что Семенов исполняет свой долг образцово. Он должен был пресечь преступление — и он пресёк, не подозревая, что жертва и убийца поменяются местами. Я ведь в любом случае не остановлюсь. Если не хватит сил, использую что-нибудь в качестве рычага, чтобы затянуть петлю.

Осталось лишь дождаться, пока Тихомиров придёт в себя. Хочу, чтобы он осознавал происходящее. Чтобы тоже синел и задыхался. Чтобы ощутил всё, на что обрёк своих жертв, до самого последнего конвульсивного вдоха. Чтобы его шею украшала такая же неровная странгуляционная борозда. Чтобы Валя, как безобидная Ри, умолял меня пощадить его, или обзывал, как смелая Саша Власова. Только тогда я окончательно успокоюсь. Только когда его тело будет остывать у моих ног, я стану по-настоящему свободной. И мне абсолютно плевать на последствия. Аниса Князева ошиблась: чудовище — не Семенов. Чудовище — я.

Тем не менее, Семенов тоже всё ещё здесь. Между светлых бровей целых две вертикальные складки — настолько происходящее ему не нравится. Настолько не нравлюсь ему я — настоящая. И всё же, после всего, через что мы вместе прошли за последние две недели, пробую уговорить его по-хорошему:

— Позволь мне это сделать. Пожалуйста, Костя, — глухо прошу я и всё же поднимаюсь со стула. С трудом стою на нетвердых ногах, но стою. Касаюсь его руки, продолжая проедать умоляющим взглядом: — Позволь. А потом задерживай.

Семенов тяжело вздыхает. Супергероям вроде него не так-то просто принимать спорные решения. Но он должен понять, что я предлагаю честную сделку. Костя даст мести свершиться, а потом я сама протяну ему запястья для наручников. Это было частью моего плана «а» — убить или быть убитой. С равной вероятностью любого из вариантов.

Представить себя мертвой легко — я видела фототаблицу по делу Ри, а осмотр места убийства Саши Власовой проводила сама. Теперь представляю себя подозреваемой: вместо того, чтобы ехать домой, я вернусь в отдел в новом амплуа, добавив и без того уставшим коллегам работы. Кому-то из них придётся меня допрашивать, дактилоскопировать, принимать явку с повинной и оформлять задержание. Завтра Князев легко согласует ходатайство о заключении под стражу, потому что на этот раз налицо не одно, а целых три процессуальных основания. А с Семеновым мы больше не встретимся — когда дело раскрыто, его работа закончена.

Вопреки обыкновению, Ри никак не комментирует происходящее. Костя тоже молчит почти минуту. Может, представляет то же самое, что и я, а может думает о чем-то своём, пока я внутренне сжалась, ожидая его вердикта и на всякий случай прикидываю, каким приёмом можно будет обезвредить Семенова, если он решит отказать.

— Я не стану тебя задерживать, если ты решишь, что месть для тебя важней, — произносит он, наконец и я облегченно выдыхаю. Но Семенов слишком долго формулировал в голове ответ, чтобы ограничиться только этим. Он касается теплыми пальцами моей щеки и продолжает: — Одно твоё слово и я сам его застрелю, выдав произошедшее за сопротивление при задержании. Или помогу задушить, если хочешь. Но за свою жизнь я навидался достаточно убийц и знаю, что эта смерть в первую очередь навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему, Мальвина. Останься собой.

Костя непривычно серьёзен и искренен. Смотрю на него так, словно вижу впервые. Те же серо-голубые, как лёд, глаза с тёмными омутами зрачков. Те же острые скулы и губы. Те же непослушные пряди золотистой чёлки, всё время падающие на лоб. Он — такой же, каким был всегда. Но как вышло, что из мужчины, который мог бы убить меня, он превратился в того, кто может убить за меня и для меня?

— Собой, — эхом повторяю я и не сдерживаю нервный смешок. — Я перестала быть собой год назад и той, какой стала — сломанной и разбитой — сама себя ненавижу.

Пол плывет под ногами. Внутри всё клокочет от неотвратимо приближающейся истерики. Сознание пестрит разрозненными и полупаническими мыслями, основная из которых: это конец и всё было зря. Часы в голове всё ещё тикают, но медленно-медленно, как в видео слоу-моушн. Костя успокаивающе касается ладонью моего плеча:

— Сломанное можно починить, а если убьешь его — обратного пути не будет. — Хочется ненавидеть его за то, что смотрит на меня вот так — со снисходительной жалостью. Будто этого мало, Семенов тихо и отчетливо добавляет: — Это её не вернёт, Мальвина.

Отталкиваю его изо всех сил, но Костя, пошатнувшись, остаётся на месте. Бросаю с отчаянной яростью:

— А что вернёт?

Мне так паршиво сейчас, и эмоционально и физически — от смеси остатков миорелаксанта с алкоголем. Но что, если Семенов знает ответ? Он ведь испытывал то же самое и умудряется как-то жить дальше, смеяться и шутить свои дурацкие шутки. Может просто есть какой-то секрет? Лайфхак, который известен всем, кроме меня? Костя с тоской во взгляде качает головой:

— Ничего, Мальвина. — Честно отвечает он. — Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри после сотен дождей расцветут одуванчики.

«Семенов ведь не мог знать про одуванчики, правда?» — изумляется Ри.

Не мог. Но у него с одуванчиками свои ассоциации. И хотя ни сестра, ни Костя, больше ни о чём меня не спрашивают, оба наверняка знают, что я уже приняла решение. Скорее всего, я ещё миллион раз об этом пожалею, но я уступаю им, пусть и вынужденно. Тем более, судя по визгу, скрипу и отблескам красно-синих маячков, сюда уже едет полиция.

[1] Экстрадиция — выдача преступника одним государством другому.

[2] Декстер Морган — герой одноименного сериала, серийный убийца, не оставляющий следов.