Глава 28. Стойкий одуванчик

Now or Never (Lacrimosa) Instrumental — Klergy

Положив трубку, я почти на минуту застываю у стола молчаливой статуей. Упираюсь кончиками пальцев в столешницу. Дышу. Прикрываю веки. В голове шум. Оглушительно тикают часы. Звонит телефон. Ри кричит, чтобы я сейчас же рассказала обо всём Косте и вообще не смела никуда идти одна. Скворцов что-то шутит на фоне, но в общей разноголосице звуков его голос совсем теряется. И всё же, я фокусирую внимание именно на нём:

— Малина, ты опять сломалась? — интересуется Захар, заметив наконец, что я его игнорирую. — У тебя телефон звонит.

— Да, — отвечаю я невпопад, сбрасываю очередной звонок Семенова и, поправив край листа на столе, кладу рядом ключи от сейфа и кабинета.

Вызываю такси и снимаю с вешалки розовый норфолк. Лишнего с собой не беру, но шапку, шарф и варежки надеваю — после обеда похолодало.

— Ты в магазин? — оживляется Скворцов. — А мне сэндвичей с курицей купишь?

Не торопись я в гости к убийце, не ушла бы сегодня так рано. Закончив со своими делами, помогла бы остальным. Так положено, но я не могу. Пожалуй, причина достаточно уважительная.

— В другой раз, — с кривой усмешкой отвечаю я, хотя и понимаю, что не будет никакого другого раза.

Пока Захар не решил уточнять детали, хватаю сумку и, не прощаясь выхожу из кабинета, но на выходе из отдела сталкиваюсь с Крыловым.

— Алина? — удивляется руковод.

— Мне нужно уехать, Федор Михалыч, — честно говорю я, хотя следовало бы что-нибудь солгать.

Всё-таки конец месяца. Остальные точно будут работать до ночи, если не до утра. Что я буду делать, если Крылов сейчас напомнит мне об этом и прикажет вернуться? Но вместо этого он, нахмурившись, интересуется:

— У тебя всё в порядке?

Начинается мелкий, лёгкий, как пенопласт снегопад. Второй первый снег — тот, что выпал в день поцелуя с Семеновым совсем растаял. На крыльце свежо и морозно.

— Да, — отвечаю я и на этот раз тоже не лгу.

Ведь если я и взволнована немного, то только от предвкушения скорого конца. Так волнуются перед плановой операцией, экзаменом, важной презентацией или концертом. Беспокоятся о том, чтобы всё прошло как запланировано. Так и у меня.

— Ладно. — Крылов кивает, но пока я иду к такси, сверлит с крыльца отдела задумчивым взглядом. Чувствую его затылком, но не оборачиваюсь. Рассеянно бросаю таксисту:

— Свиридова десять.

«Почему не шесть?» — рассеянно интересуется Ри, успев смириться с тем, что изменить моё решение наведаться в логово убийцы в одиночку уже не получится.

Потому что ехать недалеко, а перед тем, как добровольно идти в ловушку, я хочу немного прогуляться. Собраться с мыслями напоследок. Совсем скоро я узнаю ответы. Нужно быть к ним готовой.

«Ты не справишься с ним одна».

— Не суди по себе, — шепчу я одними губами, чтобы оставить таксиста в неведении о своей ненормальности.

Я ведь гораздо сильнее и подготовленней Ри. Решительней и злей. Она всегда была девочкой-цветочком, перед которой за одну мимолетную улыбку выстраивалась очередь из защитников. И где все они теперь? А я всегда могла постоять и за себя, и за неё. Сама защищала нас обеих. Этот раз почти ничем не отличается от прошлых.

Снежинки кружат под фонарными столбами и лучами машинных фар. Сверкают белым золотом, искрятся, преломляя свет. Красота и тишина вечерних улиц не делает ненависть к городу меньше. Скоро всё это так или иначе закончится, но пока ощущения несправедливости и незакрытого гештальта висят тяжелыми кандалами.

Расплатившись, я выхожу из такси. Ветра нет и, хотя мороз пощипывает кожу, на улице хорошо и комфортно. Пахнет свежестью и зимой. Этот снег уже не растает, а точно пролежит до начала марта. Но вряд ли я узнаю наверняка.

Останавливаюсь на месте убийства совсем ненадолго. Набираюсь сил, словно частица Ри навсегда осталась где-то здесь и витает в стылом воздухе. Оборачиваюсь туда, где Костя впервые меня поцеловал. Наши поцелуи легко обозначать — первый и последний. Есть что-то притягательное в отношениях, оборвавшихся не начавшись. Сложись всё иначе, я плюнула бы на страх. Семенов же мог его игнорировать, а я разве хуже?

«Ты ещё можешь всё изменить, Ли, — уговаривает Рина. — Хотя бы просто позвони ему и расскажи».

Но это не соответствует моим приоритетам. Решительно отвернувшись, я иду в сторону шестого дома, на ходу ускоряя шаг. От того, что я тяну, Арина решила, что сумеет меня переубедить. На самом деле переубедить меня сейчас не сумеет даже внезапно выросший на пути забор из колючей проволоки. Слишком долго я шла к этому дню.

Дверь подъезда открывается после первой же трели домофона. Приятно, что Тихомиров ждёт нашей встречи с таким же нетерпением. Люблю взаимность и быстро поднимаюсь по ступенькам на второй этаж. В отличие от соседних кирпичных пятиэтажек, этот дом — старый, с широкими лестницами, витыми периллами и высокими потолками. Дверь в квартиру Валентина тоже старая. Из тех времен, когда их обивали стёганым кожзамом. За десятилетия материал успел вытереться и запылиться — теперь его цвет загадка как для гостей так, возможно и для хозяина.

Мне даже стучать не нужно. Тихомиров открывает дверь сам. На нем джинсы и простая синяя футболка, такая тонкая, что я легко убеждаюсь в собственной правоте: кулон под ней принадлежит Ри.

«Принадлежал», — неожиданно поправляет сестра бесцветным тоном, от которого по по спине, перепрыгивая с позвонка на позвонок, скачут мурашки.

Мы застываем друг перед другом, разделенные дверным проёмом так, как сегодня утром с Князевой, и всё же иначе. В прищуренном взгляде хозяина квартиры вопрос «будем играть еще, или ты всё поняла?» Ответ «хватит игр» читается в колючей кривой усмешке, которую я не собираюсь скрывать.

— Ну входи, — Валя делает шаг назад, впуская меня.

Как же я могла ошибиться в нем при первой встрече? Да и потом Тихомиров всегда казался робким — с неуверенной улыбкой, теплом во взгляде и вечным желанием угодить. Сейчас он другой — сосредоточенный и дерзкий. Взгляд не теплый, а цепкий. Валя даже двигается по-другому — неторопливо и мягко, как зверь, выслеживающий добычу. Только я — не добыча. И то, что он лучший актер, чем я, никак ему не поможет.

— Мне стоит разуться? — с сомнением интересуюсь я, осматриваясь.

По жилью Тихомирова тоже с первого взгляда заметно, что живёт он один. Здесь пахнет пылью и затхлостью. На полу узор из следов грязных ботинок, а сами ботинки и туфли вперемешку свалены на полке для обуви. Даже интересно, как он находит среди них парные. Подмывает пошутить про причины Валиных опозданий на происшествия, но я сдерживаюсь.

— Не стоит, — усмехается хозяин.

Я хмыкаю. Действительно. Ведь все его жертвы были в обуви. Зачем усложнять там, где это не обязательно. Посчитав, что бардак рассмотрела достаточно, я возвращаю взгляд к Тихомирову.

— Мне нужны ответы.

Не похоже, чтобы он собирался нападать на меня, по крайней мере, прямо сейчас. Всем иногда нужно выговориться, и ему — больше остальных, на то и расчёт.

— Проходи на кухню, — спокойно кивает Валя. — Я заварил чай. И, не поверишь, Алина: даже мёд для тебя раздобыл.

Я с самого обеда ничего не ела и от сладкого чая сейчас не отказалась бы. Но пить и есть ничего, к чему прикасался Тихомиров не стану. Тем более, что кухня выглядит ещё замусоренней прихожей. Лишь небольшой стол чист, как и два стула за ним.

— Располагайся, — проявляет гостеприимство Валентин. — Разговор будет долгим.

Он невозмутимо достаёт кружки сомнительной чистоты и разливает в них чай из заварника. Наблюдая за белым паром, опускаюсь на один из стульев. Насколько же гротескно всё это выглядит: я сама пришла в гости к убийце и любуюсь тем, как он хлопочет на кухне — наливает чай, который я всё равно не собираюсь пить.

Снимаю шапку, шарф и варежки. Куртку оставляю на спинке стула. Ни на миг не теряю бдительность — отмечаю расположение подставки для ножей, окна, раковины с горой немытой посуды, банки с каким-то чистящим средством.

В дверной проём виден зал: край засаленного дивана и журнального столика, большой рабочий стол, почти полностью занятый монитором, игровое компьютерное кресло. Отворачиваюсь, снова сфокусировав внимание на Тихомирове, не выдерживаю ожидания:

— Как вы с ней встретились? И вообще, почему она?

— Ты поверишь, если я расскажу о большой и безответной любви? — с ленивой усмешкой любопытствует он, а когда я качаю головой, улыбка становиться шире: — Так я и думал.

Она бы поверила. Ри была доверчивой и наивной, от этого и погибла. Валя ставит на стол две полные горячего чая кружки и садится напротив.

— Твоя сестра знала меня не как Валю Тихомирова, а как Тина — специалиста по масс-медиа, — признаётся он, деловито придвинув одну из кружек ближе к себе. — Считала, что я помогу с рекламой Меркурия.

— Зачем ты был нужен ей — понятно. — Я не свожу с него взгляда. — Но зачем Рина была нужна тебе? Ты уже убивал раньше?

— Нет, конечно, — качает головой Валентин с выражением лица «как ты могла так плохо обо мне подумать». — Арина была первой.

Его мотив всё ещё кажется мне загадкой. Несмотря на все эти улыбки и ухмылки, собеседник не выглядит сумасшедшим. Жестоким, да. Хищным, да. И даже социопатом, пожалуй, да — но не полным психом. Валя понимает: что хорошо, а что плохо. Осознаёт и в деталях помнит, что именно совершил. Гордится этим и продолжает свою игру, даже сейчас.

— Тогда почему именно она?

— Иногда идёшь по улице, а из-под асфальта пробивается одуванчик, — философствует Тихомиров, отпивая чай. — Такой яркий, стойкий, неподвластный обстоятельствам. Он растёт не просто так, а вопреки всему. Видела такие?

Напряженно киваю. Видела, но никогда не ассоциировала с этими цветами Ри. А ведь сестра действительно была такой — Валя очень точно её считал. Мы обе привыкли встречать невзгоды мужественно и без жалоб, но я всегда хмурилась и гордо выпрямляла голову, а Рина — пригибалась с улыбкой. Поэтому ничто и никогда не могло её окончательно сломить. Я даже ловлю себя на интересной мысли, что убей Тихомиров меня, сестра сумела бы справиться и шла вперед, назло скорби, горю и отчаянию.

— И когда проходишь мимо, — продолжает Валя, а голос его в мгновение меняется, становясь ожесточенным и фанатичным: — сложно отказать себе в удовольствии раздавить такой одуванчик подошвой кроссовка — доказать, что следовало сдаться сразу, а не пытаться идти против обстоятельств.

Внутри меня что-то рвётся, словно натянутая струна только что лопнула и с треньканьем разлетелась на части. Хочется вскочить со стула и впиться ногтями в лицо Тихомирова. Вместо этого я, призвав на помощь остатки самообладания, впиваюсь пальцами в чайную чашку. Не сейчас. Рано.

Теперь я вижу, что есть в собеседнике что-то ненормальное, неправильное. Он тоже когда-то и кем-то сломан. Но я не хочу разбираться в том, кто и когда его сломал. Мне нужны только ответы. И ещё месть, пожалуй — остальное не имеет значения.

— Неужели этого оказалось достаточно? — я неверяще качаю головой.

Не может быть, чтобы причина была настолько глупой: жизнь просто пересекла пути Рины с убийцей, и он посчитал её одуванчиком, а себя —вершителем судеб. Разве так бывает?

— Что может стать причиной для убийства? — отпив из кружки еще немного, Валентин со стуком возвращает её на стол и встаёт, принявшись рассуждать: — Внешний вид. Взгляд. Запах. Ненароком брошенные слова… А оправданием?

— Только другое убийство. — Сощурившись я смело встречаю его взгляд.

Я узнала всё, что хотела. Тихомиров лишил жизни девушек просто так. Ни за что. Мне казалось, что вместе с ответами я наконец получу свободу, но её нет. Вместо неё в груди взрывается ярость. Оседает тяжелым свинцовым осадком на ребрах. Туго натягивает каждую мышцу, превращая в тетиву лука и накладывает на них острые стрелы. Вряд ли я нуждаюсь в продолжении этого странного концерта. Но Валя предпочитает проигнорировать и сотни направленных на него стрел, и моё провокационное заявление.

— Ты не пьешь чай, Алина? — Он удивлённо поднимает брови, словно только сейчас заметил, что моя кружка осталась полной. — Не нравится? А, я же про мёд совсем забыл!

Тихомиров отворачивается к столешнице и с грохотом ищет что-то в беспорядке кухонной столешницы. Валя очень удачно повернут ко мне спиной. Не собираюсь упускать шанс. Резко встаю с кресла и делаю к нему шаг, намереваясь дернуть на себя цепочку Ринкиного кулона.

Он оборачивается быстрей. Крепко обхватывает ладонями за плечи. Я реагирую через мгновение — вырываюсь и отскакиваю назад. Нервные окончания запоздало выдают в правом предплечье боль от укола. Сознание воспроизводит на повторе, как от резкого движения из руки Тихомирова выскакивает шприц и отлетает к окну. Пустой шприц. Бли-и-и-н.

Понятия не имея, что за вещество и в какой дозировке Валя успел мне вколоть, судорожно пытаюсь сообразить, сколько времени у меня есть. Вряд ли много. Невидимые часы тикают так оглушительно, что я почти не слышу ни отчаянных криков Ри в голове, ни собственных мыслей. Но я не сдамся так просто — я не стойкий одуванчик, как Арина или Саша Власова. Я — венерина мухоловка[1].

Резко ударяю ребром ладони по шее Тихомирова, потом бью коленом в пах, заставив вскрикнуть от боли. Доли секунды хватает, чтобы дотянуться до банки с чистящим средством и силой нажатия окатить противника облаком белого, пахнущего лимоном порошка. Мы закашливаемся одновременно, но через секунду я уже мчусь в сторону выхода — нужно успеть, пока миорелаксант не начал действовать.

Мышцы слабеют слишком быстро. Словно кто-то выжал из меня всю энергию, как сок из лимона. Дотягиваюсь пальцами до дверной ручки, но дернуть её на себя уже не хватает сил. Оседаю на пол безвольной куклой. В горле скребет неприятная сухость. Хочется пить, но я не уверена, что сумею сделать глоток, даже если Тихомиров сжалится надо мной.

Он склоняет ко мне бледное лицо с покрасневшими от чистящего порошка глазами, и я по взгляду вижу, что он думает о чем угодно, но не о жалости:

— Куда же ты собралась, Алина? Мы еще не договорили!

И легко подхватив меня под мышки волочет обратно на кухню. Носки кроссовок скребут по грязному полу. Голова свешена вниз. Мышцы превратились в тонкие слабые ниточки. Теперь я понимаю, что чувствовали жертвы Тихомирова перед смертью, но понятия не имею, чем это может мне помочь.

[1] Венерина мухоловка — небольшое плотоядное растение с характерными ловушками из парных листьев.