Глава 22 · Дракон

Карета замерла. Стук колес сменился шумом дождя, барабанящего по крыше, и скрипом тормозов.

Мы приехали.

Я не стал ждать, пока она придет в себя или начнет сопротивляться.

У нее не осталось сил даже на то, чтобы дышать ровно.

Когда я протянул руки, она не дернулась. Просто устало и обреченно позволила перенести себя через порог, словно равнодушная тряпичная кукла.

Я укутал её в свой плащ, запахнув его вокруг хрупких плеч. Ткань сразу впитала холод её кожи, но под ней уже начинало разгораться тепло, которое я отдавал.

Мне хотелось согреть ее. Хотелось забрать ее боль. Но я не знал, как это сделать…

И сейчас я прижимал ее к себе, как драгоценность. Мне страшно было разжать руки, чтобы отдать ее кому-то.

А дракон внутри рычал: «Не отдавай. Забери. Оставь себе!»

На крыльце уже метались слуги.

Фонари шипели под струями ливня, выхватывая из темноты их испуганные лица. Они видели герцогиню в таком виде впервые.

Босую, грязную, без сознания в руках хозяина, который обычно не выглядел, как растрёпанный мальчишка.

Одна служанка испуганно уставилась на босые грязные ноги, другая прижала ладонь к губам, чтобы сдержать ах. Их взгляды скользнули по ее босым ногам и тут же испуганно метнулись в сторону. Я понимал: утром об этом будет шептаться весь дом. Но при мне никто не смел даже дышать громче обычного.

— Подготовить ванну, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Теплую. С травами для заживления. Позвать лекаря. Чтобы через десять-пятнадцать минут был здесь.

Дворецкий кивнул, бледный как полотно. Он смотрел на бледное лицо Сибиллы, на ее грязные босые ноги.

— Слушаюсь, ваша светлость, — произнес дворецкий, словно опомнившись.

— И никого не впускать в покои госпожи.

Я посмотрел на стену, прижимая ее к груди. «Гори! Всё гори! Не отдам!» — пронеслось внутри меня мысль.

Как росчерк пера, подписывающий приговор.

Сердце вздрогнуло от нежности. Я вообще не знал, что во мне есть нежность. Раньше не наблюдал.

Странно. Раньше я спокойно смотрел на пытки, ни слезы родственников, ни мольбы подсудимых ни разу не трогали мое уверенное в правоте сердце.

А сейчас мне причиняла боль мысль о ее боли.

Я понес ее вверх по лестнице. Она была невесомой. Слишком легкой для живого человека. Это пугало больше, чем её крики в карете. Крики означали борьбу. Тишина означала равнодушие.

Мне захотелось тряхнуть ее. Взять ее лицо в свои руки: «Кричи! Проклинай! Но не будь послушной куклой! Не вздумай уходить в себя!»