Глава 29

Я открыла рот, чтобы дать своей обиде поприветствовать ее, но осеклась. Выглядела она не как леди. «Леди должна быть идеальной! Что бы ни случилось!» — повторяла она. Но сегодня я видела, как она нарушила собственные правила.

Платье казалось не выглаженным, не расправленным как следует, отчего у него был поношенный вид.

Кружева на воротнике слегка помяты. Но не это приковало мой взгляд.

Ее глаза.

Вчера они были холодными льдинами. Сегодня они были красными, опухшими, веки отяжелели от слез. Под ними залегли темные круги, словно она не спала ни минуты, всматриваясь в темноту своей комнаты. Она выглядела старше. Гораздо старше своего возраста.

Я открыла рот, чтобы выплеснуть накопившуюся желчь, но слова застряли. Ком в горле стал слишком плотным.

Она сделала шаг внутрь и закрыла дверь за собой. Оперлась о косяк, словно ей не хватало сил стоять прямо. Вздохнула, и этот звук был похож на скрип старого дерева.

— Прости меня, доченька… Мне очень стыдно, Сибилла, — ее голос был тихим, лишенным привычной стали. Он треснул на середине фразы. — Я должна была тебя защитить. Даже слуги… Они смотрели на меня. Я видела их глаза. В них было осуждение. Эдгар… Он смотрел на меня так, словно… словно… я совершила преступление в его глазах…

Я знала, что мнение Эдгара было для нее очень важным.

Мама подняла взгляд на меня. В ее глазах плескалась такая боль, что моя броня дала трещину. Я вспомнила, как она плакала, когда дверь кареты захлопнулась. Я думала, это слезы облегчения. А теперь видела, что это были слезы раскаяния.

Ноги сами сделали шаг вперед. Руки поднялись, прежде чем разум успел отдать приказ. Я обняла ее.

Мать вздрогнула, словно от удара, а затем ее руки слабо обвились вокруг моей талии. Она уткнулась лицом в мое плечо, и я почувствовала, как дрожат ее плечи. Тихие, беззвучные рыдания сотрясали ее тело.

— Ты не первая, кто проходит этот путь, — прошептала она, и ее голос звучал разбито, будто стекло, которое собрали обратно, но оно уже никогда не будет целым. — Я тоже однажды его прошла…

Я гладила ее по спине, чувствуя под пальцами тонкую ткань платья и хрупкость костей.

— Я была наивной, мечтала о любви, — продолжала она, отстраняясь и вытирая глаза краем рукава. — Но однажды отец сказал: «Вон твой жених». Я посмотрела на него и едва не заплакала. Он мне так не понравился. Он показался мне таким уродливым, грубым. Даже по сравнению с лакеем, который стоял рядом с ним, держа его плащ.

Она замолчала, глядя в пустоту, словно видела там призрак прошлого.

— Это был твой отец, — выдохнула она. — И все, что мне оставалось делать, — смириться со своей судьбой. Улыбаться так, словно я — самая счастливая девушка на свете, принимать его ухаживания, хотя меня передергивало даже, когда он брал меня за руку…

Я отстранилась, глядя на нее с ужасом. Вся моя жизнь, вся моя уверенность в том, что она любила отца, что их брак был образцом…

— Я думала, что ты любила его, — прошептала я.

— Любила? — горькая усмешка искривила ее губы. — Я любила сына дворецкого, а не его. Про такую любовь говорят: «Брак невозможен. Скандал недопустим!». Ты сама понимаешь, что такая любовь обречена. В нашем мире чувства не имеют веса. Имеет вес только золото и кровь. Так что пришлось похоронить чувства навсегда… Он старше меня на восемнадцать лет…

Она вздохнула, словно вспомнила что-то из того времени.

Ее лицо вдруг изменилось. Мягкость исчезла, уступая место жесткости, которую я знала слишком хорошо. Но теперь в этой жесткости был не расчет, а страх.

Она подошла ближе, взяла меня за руки. Ее ладони были холодными и влажными.

— Я не говорила тебе, но вчера, когда ты уехала… я вспомнила, — ее голос упал до шепота, будто стены могли услышать. — Вспомнила, что было после моей роскошной свадьбы. Когда гости ушли. Когда двери закрылись.