Глава 67

Это было не предложение помощи. Это было мое наказание.

Я помогла ему встать. Его тело обрело вес, став тяжелым и реальным сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Он опирался на меня, и эта вынужденная зависимость обжигала ладони хуже огня. Каждый его шаг давался через внутреннее сопротивление, через гордость, которая кричала от унижения. Я чувствовала, как напрягаются мышцы его спины под моей рукой, как он внутренне сжимается, сталкиваясь с неизвестностью пространства, которое еще вчера принадлежало ему безраздельно.

В ванной было душно. Я пустила воду, регулируя температуру локтем, пока он стоял у раковины, опустив голову. Пар начал заполнять комнату, смягчая углы, скрывая зеркала, создавая иллюзию, что мы одни во вселенной. Здесь не было герцога и жертвы. Были только мужчина и женщина, разделенные виной и притяжением.

— Сними рубашку, — попросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он послушался. Движения были медленными, ощупывающими. Ткань скользнула по плечам, открывая спину. Сейчас, при рассеянном свете, они казались картой его боли, написанной на живом теле.

— Это что? — прошептала я, глядя на его спину. Моя рука коснулась шрамов.

— Следы от неудачных покушений. Не все раны хорошо заживали. Но отдать должное дракону, — послышался голос.

Между его лопатками появилось напряжение, готовое в любой момент перерасти в защиту, даже когда защищаться было нечем.

Я намочила губку. Вода стекала по его коже темными, извивающимися струйками. Я начала осторожно, с плеч. Мышцы под моей рукой дрогнули, как струна под пальцами музыканта.

— Холодно? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Нет, — ответил он. Голос вибрировал в грудной клетке, отдаваясь в моих пальцах. — Просто… непривычно.

Я обошла его спереди. Избегала лица. Повязка была сухим, белым пятном в центре моей вселенной, напоминанием о преступлении.

Я боялась задеть её, боялась, что вода просочится внутрь, причинит боль, которую я уже никогда не смогу забрать назад. Мои пальцы скользили по его груди, по животу, смывая остатки сна и вчерашнего ужаса. Мыло делало кожу скользкой, податливой.

Под моими ладонями было живое, горячее тело существа, которое могло бы сжечь город, но сейчас стояло неподвижно, позволяя мне касаться себя.

Ниже было полотенце, которое он схватил, видимо, чтобы не смущать меня. Он нащупал его на столике, обмотав свои бедра. Движение было инстинктивным, мужским.

Мне стало спокойней, но лишь на секунду. Хоть мы и были женаты, я старательно избегала взгляда вниз, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Но воздух вокруг сгустился. Запах мыла перебивал другой запах — мужской, терпкий, с нотками озона и разогретой кожи.

Когда я приблизилась к шее, его дыхание изменилось. Стало глубже, чаще, срываясь на хрипловатый вдох. Я почувствовала, как под кожей забился пульс — быстрый, живой, бьющийся прямо у моих губ.

Мои руки были мыльными, скользкими. Одна ладонь случайно задела его ключицу, чуть ниже горла. Большой палец скользнул по яремной впадине. Медальон на шее покрылся пеной.

Лотар резко вдохнул. Звук был похож на рык, заглушенный в самом горле. Его рука метнулась вперед, нащупала мое запястье. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать. Зафиксировать.

— Сиби, — выдохнул он. В этом звуке было столько сдерживаемой силы, столько темного голода, что у меня перехватило дыхание.

Я замерла. Вода капала с губки на его грудь, сбивая пену, оставляя чистые дорожки на коже. Мы стояли вплотную. Я чувствовала жар, идущий от его тела, словно от раскаленной печи. Он не видел меня, но знал, где я. Каждой клеткой. Его пальцы на моем запястье были крепкими, горячими, оставляющими следы даже сквозь кожу. В этом прикосновении не было угрозы, но была собственническая тяжесть, от которой ноги стали ватными, а внутри разлилась тягучая, липкая истома.

— Почему ты дрожишь? — его голос опустился до бархатного шепота, который скользнул по моим нервам. — Ты все еще меня боишься? Даже сейчас? Когда я беззащитен перед тобой?

— Это вода, — солгала я, и голос предательски сорвался. — Просто платье немного промокло… Вот и прохладно…

— Нет, — он провел большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, туда, где пульсировала вена, считая удары моего сердца. — Это ты. Ты реагируешь на меня.

Он задумался.

Меня пробило током. Слова ударили больнее пощечины, потому что были правдой. Я хотела отдернуть руку, разорвать этот контакт, но не смогла. В этой тишине, наполненной только шумом воды и нашим сбивчивым дыханием, границы стирались. Я была палачом, ухаживающим за жертвой. Он был монстром, позволяющим себя мыть. И в этом извращенном ритуале было больше интимности, чем в любой брачной ночи. Больше признания, чем в клятвах.

Его рука скользнула ниже, случайно задев край полотенца. Я опустила глаза и увидела, как полотенце приподнялось, обнажая линию бедра. Я почувствовала, что мне мало воздуха, что голова закружилась, когда осознала, как он старается скрыть желание, которое я чувствовала кожей. Оно исходило от него волнами, плотное, осязаемое. Он был возбужден. Слепой, раненый, униженный — и все еще желающий меня.

Эта мысль обожгла сознание. Страх смешался с возбуждением, создавая гремучую смесь, от которой внутри все сжалось в сладком спазме. И я рада была, что он ничего не видит.

— … за… закончим, — прошептала я, вырываясь. Голос звучал как мольба.

Я быстро смыла пену, почти грубо завернула его в полотенце. Мои пальцы дрожали, когда я застегивала пуговицы на его чистой рубашке. Он стоял неподвижно, позволяя мне одевать себя, как куклу. Это унижение для него было хуже боли, но он принимал его от меня. Потому что это была я.

Я вывела его обратно в комнату и усадила в кресло у камина. Он сразу выпрямился, пытаясь вернуть себе осанку герцога, несмотря на слепоту. Но я видела, как тяжело поднимается его грудь. Видела, как сжались его кулаки на подлокотниках.

В комнате пахло им. И мной. И нашей виной, которая теперь висела в воздухе гуще, чем дым от камина. Я отошла к окну, пряча руки в складках платья, чтобы он не увидел, как они продолжают дрожать. Чтобы он не увидел, что я все еще чувствую на коже жар его тела.