Глава 38

Вечером Платон ждет у подъезда.

На нем больше нет секси-оранжевого комбинезона, лишь банальные джинсы и куртка — и то и другое черное. Осталась только осанка. И взгляд — тот самый, дикий, шальной, уверенный. Взгляд победителя. Все вместе делает Смолина неотразимым.

Завидев меня, он достает из Сильвии шлем, надевает и застегивает. Опирается рукой на капот, типа позируя. Я смеюсь! Пополам сгибаюсь от хохота.

— Прекрати! — кричу весело таким тоном, что очевидно же: продолжай. Подбегаю. — Как ты?

После съемок, которые длились несколько часов, Платон остался с командой отбирать кадры, а меня отправил домой. Предупредив, что вечером будем отмечать и чтобы была готова.

Я была готова еще два часа назад, но он, оказывается, вырубился. Проснулся вот только недавно и приехал.

Платон снимает шлем. Мы бегло целуемся.

— Я забронировал для нас одно место. Хочу тебе показать.

— Оу. Интрига. Я нормально одета? Подходяще?

— Идеально. Падай.

Мы забираемся в Сильвию, я оглядываю панель, руль, ручник.

— Что? — спрашивает Платон.

— Ничего. Слушай... а где остальные Охотники? Они будут там, куда мы поедем?

Он усмехается:

— Там будем мы вдвоем. У меня не та ориентация, чтобы приглашать в такие места друзей, знаешь ли.

— Команда разве не отмечает?

— Отмечает. — Секундная заминка говорит о многом. Изгои. — Но ты должна понимать, как гонщики отмечают удачный заезд: они все на кольце.

Разумеется, где еще могут быть фанатики? Хапают новую порцию адреналина, соревнуясь друг с другом. А Платон — нет.

— Я хочу побыть с тобой в каком-нибудь уютном месте, — продолжает он. Судя по тону, говорит искренне. — Я сегодня уже отвел душу. Не грусти, окей?

Он берет мою руку, кладет себе на ширинку, и я смеюсь, поглаживая.

— А мы можем чуть опоздать?

— Я на кольцо не хочу, — возражает Платон чуть резче.

— Я поеду с тобой куда глаза глядят. При одном условии.

— Так? — Он склоняет голову набок.

— Покажи мне, как это, — быть внутри гонки. Как это — быть тобой. Давай покатаемся вместе?

***

Темнеет.

Мы выкатываемся из гаража на трассу. Мощный движок мустанга послушно ревет под капотом, щекочет нервные окончания. В нем дури, наверное, как в небольшом самолете, и сейчас монстр словно нехотя подчиняется воле пилота, который никуда не спешит. Мустанг из последних сил терпит спокойный темп, Платон же болтает, эмоциями после съемок делится.

Я впервые сижу в жестком спортивном кресле, пристегнутая пятиточечным ремнем безопасности. Смотрю на себя будто со стороны и не узнаю тихую цыганочку. И в то же время — узнаю, как никогда раньше. Словно именно этого мне для жизни не хватало.

Синий мустанг изнутри еще прекраснее, чем снаружи. Необычная панель. Не такая, как в раллийной Акуле, но не менее впечатляющая. Спортивный руль истыкан множеством непонятных кнопок.

— Какой здесь ручник, — говорю я, трогая нечто, похожее на кочергу.

— Ага, трушный. Не как у Акулы. Эта тачка на продажу, а не для убийства на ралли.

Платон включает музыку негромко. Серьезнеет.

Трасса пустая.

— Готова? — спрашивает он.

— Конечно. Только вполсилы.

— Разумеется, вполсилы.

Движок агрессивно ревет, словно обрадовавшись, что о нем наконец вспомнили. В следующую секунду он выдает красные обороты и машина срывается с места.

Мое сердце падает в пятки, и на свободном месте в груди зарождается что-то новое — теплое, яростное. Быть может, крылья? У подруги гонщика должны быть крылья?

Мы выжимаем дурь из синего монстра на ровной трассе, Платон переключает передачи, я ошалело озираюсь, не способная выдавить ни звука.

Крылья распускаются за спиной. Скорость немыслимая.

Он выглядит расслабленным, что-то говорит, спрашивает, но я лишь киваю и диковато улыбаюсь.

Мы долетаем до частного аэродрома, не тормозя вписываемся в поворот. Мустанг слушается идеально. Делаем широкий круг. Платон прибавляет громкость, и музыка заполняет салон. Он бросает на меня игривый взгляд, улыбается. Жмет педаль газа и дергает ручник.

Мы входим в занос. От скорости и неожиданности зажмуриваюсь. Голова кружится. Я вцепляюсь в сиденье. Ремень плотно фиксирует, как на аттракционе.

На втором заносе становится легче.

На третьем — открываю глаза.

Движок ревет. Стрелка оборотов в красном секторе. Скорость становится еще выше.

Мы переглядываемся. От Платона волнами исходят уверенность и удовольствие, они щекочут поджилки, наполняют меня, заряжают и словно перестраивают на клеточном уровне.

Никогда не думала, что можно любить экстрим и скорость.

Никогда раньше я не была без ума от профессионального спортсмена.

И в какой-то момент осознаю, что нравится. Реально нравится.

Поэтому, когда Платон останавливается, поворачивается ко мне и смотрит вопросительно, растрепанная, счастливая, пылающая, с широченной улыбкой и бешено колотящимся сердцем, я способна только на одно слово:

— Еще.

Он кивает удовлетворенно. Возвращается к дороге и выжимает газ.

Мы делаем несколько кругов, входим в самые разные заносы. Один за другим — резкие, эффектные. Я теряюсь в пространстве, душу щемит. Вижу только, как быстро и технично двигаются его руки, любуюсь полурасслабленными плечами, неизменно сосредоточенным лицом. Платон буквально светится уверенностью. Он — лучше любой анестезии.

Я хочу еще.

Мы доезжаем до препятствия и эффектно крутимся вокруг. Естественный страх волнами разливается под кожей, но он, подобно заносам, управляемый. Я доверяю Платону и позволяю себе кайфовать. В какой-то момент ужас и дикий восторг сливаются в нечто новое. Кричу от эмоций!

Платон счастливо усмехается, поглядывая на меня.

Столбы дыма поднимаются вокруг, мы безбожно стираем шины.

Я смотрю на него. И все, что ощущаю, — тоже направляю на него. В горле пересыхает. Он становится для меня еще более значимым.

Платон переключает передачи, мы вырываемся из столба дыма. В новом заносе прокатываемся по кругу. Машина резко останавливается.

Он откидывается на сиденье и поворачивает голову ко мне. Вопросительно приподнимает брови.

В глазах — темный кайф. Жажда и похоть. Отзываюсь.

Каскад эмоций и химических реакций действует ошеломительно. Адреналин впрыскивается в вены снова и снова, жжет. Платон отстегивается и наклоняется ко мне.

Машину заполняет страсть.

Я вцепляюсь в него и притягиваю к себе. Он нужен мне как кислород, выживание иначе немыслимо. Его рука сразу оказывается на моей промежности, прижимается с силой, трет.

Язык — у меня во рту. Жадно его облизываю, рассыпаюсь стонами, когда Платон сжимает меня там. Прикосновения, поцелуи, шепот.

До этого момента и не жила словно. Распускаюсь цветком. Делаю громкий судорожный вдох, пока Платон нетерпеливо ласкает. Отстегивает ремень.

Буквально два удара сердца.

Откат от пережитого.

Он выходит из машины, обруливает ее и открывает мою дверь.

Я понимаю зачем: сиденья спортивные, в салоне это сделать нереально.

А он хочет это сделать. Сейчас.

Колотит от запретности и предвкушения.

Платон протягивает руку — вкладываю свою ладонь в его.

Он живо достает меня из салона. Целует. Целует так, что расправленные за спиной крылья истошно бьются. Я приподнимаюсь на цыпочки и льну к нему.

Мы исступленно целуемся. Вокруг темно, пустынно. Наверное... должно быть холодно.

Я слизываю капельки пота с его висков.

Объятия. Много. Он подхватывает на руки и прижимает к себе.

Капот у мустанга — теплый.

Я ощущаю его через ткань длинного платья.

Платон накидывает на мои плечи свою куртку, одновременно кутает и жарко целует в шею. Я обнимаю его ногами.

Платье с запахом, я помогаю его развязать, чтобы добраться до груди.

Платон облизывает и жадно втягивает в себя мои соски по очереди, лижет, сжимает руками. Много-много-много раз, с восхищением, нетерпением, обожанием. Всю меня сминает, гладит, трогает. Пульс колотится.

Внутри все трескается, сгорает и рушится, когда он расстегивает ширинку. Все баррикады, что выстроены для защиты сердца, под напором рассыпаются, пока он притягивает к себе и задирает юбку, немного путаясь в длиннющем подоле. Щемяще нежно трогает резинку чулок, которые я надела для сегодняшнего дня.

— Такая красавица, — говорит серьезно, вполголоса.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Платон сдвигает стринги в сторону. Дышит быстро, царапает щетиной в новом поцелуе. Он обалденно пахнет. Притягивает за бедра еще ближе.

Когда входит, снова смотрит в глаза. Следит за реакцией, как будто опасается, что струшу.

А я думаю о том, какой он потрясающе красивый. И что невозможно так сильно любить и желать другого человека. Так, что грудь изнутри распирает, пальцы горят. Острая мысль больно колет в сердце, следом тело наполняет кайф от вторжения.

Платон толчками растягивает меня собой. А я дрожу на этом горячем капоте, обнимая его, чувствуя так сильно, как никогда никого не чувствовала.

Когда он входит до упора, на меня обрушивается понимание, что значит — сливаться с человеком воедино. Мы целуемся нежно-жестко, болезненно-сладко, как единственные в мире умеем. Потом Платон утыкается в мою шею и начинает двигаться.

Ритмично, быстро, идеально.

Первый тягучий оргазм накатывает неторопливой волной и тут же взрывается вторым — мощным, уничтожающим.

Мы шумно, рвано дышим, воздух хватаем, целуемся. Оба дрожим и безостановочно ласкаем друг друга. Лижем, гладим. Страсть кипит в венах. Поцелуи становятся все более лихорадочными. Нетерпеливыми.

Я горю. Горю от него и с ним.

— Два раза, — шепчу Платону, когда отпускает. — Подряд два раза.

— Я люблю тебя, — шепчет он прерывисто. — Я так люблю тебя, Эля. Элечка.

Это его «Элечка»...

Меня бросает в бездну и разбивает о счастье. Окончательно растерявшись от наслаждения, любви и восторга, снова зажмуриваюсь. Обнимаю его нежно-нежно.

Толчок, толчок, толчок.

Я вскрикиваю, когда это находит снова. Теперь теплом по пепелищу — приятно в каждой клеточке. Нарастает. Хочется. Еще хочется.

Платон меняет темп — вдруг замедляется. Громко всхлипнув, я вцепляюсь в его плечи. Прошу вернуться, перестроиться. Как было. Он вздыхает и качает головой. Я царапаю его, требуя большего, требуя всего его.

— Платон, Платон... — шепчу. — Я снова. Почти. Платон, я хочу.

— Я хочу в тебя, — выдыхает он. — Я почти в тебя уже.

— Я ничего не пью.

— Я знаю.

Наши глаза встречаются.

Смотрим друг на друга. Мир вокруг закручивается.

Никогда в жизни я не совершала глупостей. Каждый шаг был продуман. Это я понимаю именно сейчас.

А еще понимаю, почему люди их совершают. И что такое страсть на самом деле.

Быстро киваю, Платон обнимает как-то иначе, теперь всю меня сгребает, сжимает. Ускоряется с отчаянной жадностью. Мы сосемся так влажно, что слюна капает.

Бедное сердце еще не отошло от заезда, оно разрывается от ошеломляющего кайфа, простреливающего клетки. Я кончаю от толчков в третий раз, улетаю на расправившихся за время гонки крыльях.

Запрокидываю голову и кричу! Кричу от удовольствия и любви, кричу всей своей душой.

Оргазм взрывает тело.

Следом я ощущаю еще спазмы и дрожу. Впервые в жизни кайф мужчины разливается внутри меня. Сжимаю Платона внутренними мышцами, чтобы дать максимум. Он глухо стонет и утыкается в мою шею.

Через несколько секунд он все еще во мне. Где-то поблизости проносятся машины, я начинаю слышать в мире что-то кроме его дыхания.

— Я тебя люблю, — говорит он. — Элечка моя.

Целует в губы, в лоб. Продолжает обнимать. До сих пор чувствую его спазмы, теперь редкие.

Меня размазывает по теплому капоту его безумной тачки.

— Я тебя люблю, — шепчу. — Я так сильно в тебя влюбилась, Платон. Ты даже не представляешь.

Его глаза расширяются, на припухших губах играет улыбка.

Воздух наполнен ароматами секса и пота. Он наполнен нами, и это вдруг воспринимается чем-то прекрасным. Настоящим таинством. Любовь — искренняя, страсть — простая, концентрированная и для нас особенная. Она на двоих. Так прекрасно, что я дрожу. Слишком прекрасно — любить Платона.

Мы смотрим друг на друга загадочно-серьезно, как будто только что создали безбашенный, один на двоих секрет.

Я льну к Платону, и он обнимает. Прячу лицо у него на груди. Он снова натягивает куртку мне на плечи, греет. Сам — срывается на дрожь.

Мне требуется не меньше минуты в его объятиях, чтобы отдышаться. Когда Платона передергивает от холода, я вспоминаю, что весенние ночи в Сибири прохладные. Отпускаю.

Он выходит из моего тела, натягивает штаны. Потом застывает, будто прислушиваясь. Поднимает голову и вглядывается вдаль. Хмурится.

Через секунду нас освещает будто лучами прожекторов, и я сжимаю колени.

Застукали? На аэродроме включили освещение?

— Да бли-ин, — тянет Платон.

Оборачиваюсь и вижу, что это фары нескольких машин.

— Кто это?

— Скоро придется узнать.

Платон заканчивает с ремнем и помогает мне спрыгнуть.