Глава 39

Одна, вторая, третья... шесть машин приближаются на больших скоростях. Проносятся мимо, но тут же разворачиваются и едут в нашу сторону.

Я узнаю бэху Егора и выдыхаю: максимум, что нам грозит, — это скандал.

Хочется верить.

Платон выпрямляется и скрещивает руки на груди. С усмешкой наблюдает за тем, как вокруг нас образуются кольца из траекторий движения машин Охотников. Одна за другой.

Стертые шины дымят безбожно, ситуация почти сразу перестает быть забавной. Вероятно, Охотникам сообщили, что по аэродрому кто-то гоняет. Но к чему этот кортеж? Выглядят они агрессивно. Делаю шаг к Платону. Он поднимает вверх руку, и тачки начинают тормозить.

Ближе всех останавливается машина Егора. Смолин-младший выходит, хлопает дверью.

Мы не виделись неделю, и я впадаю в шок, насколько он изменился. Красивому, веселому парню совсем не идут ни тяжелый взгляд, ни показное равнодушие на пару презрением.

Я даже не думала, что он так умеет. Егор сам-то думал?

— А можно еще пафоснее? — кричит Платон ехидно.

Парни со смешками переглядываются.

Егор подходит ближе, но руки не протягивает. Платон тоже не пытается здороваться. Перемена в отношении братьев, всю жизнь бывших лучшими друзьями, настолько разительна, что немедленно хочется провалиться сквозь землю.

Я зябко обнимаю себя. Платон, судя по всему, по-прежнему на меня максимально настроен, потому что замечает. Притягивает за плечи к своей груди.

— Иди в машину. Холодно.

— Слушай, мне не по себе. Мы можем уехать? Сейчас. На этом быстром мустанге.

— Иди пока в машину. — Он целует в лоб. — Я поговорю, и уедем.

Отдаю ему куртку и юркаю в салон мустанга, Платон же подходит к брату.

Говорят они спокойно, жестикулируют мало. При этом воздух напитан реактивной агрессией, идущей в ответ на провокацию. Как будто до того, чтобы впасть в гнев, не хватает совсем немного. Какая-то крошечная, последняя капля — и конфликт перерастет в физический.

Я закрываю лицо руками и вздыхаю. Ни о чем таком Ба-Ружа, когда гадала мне, не рассказывала. Даже отдаленно похожем! В любой другой ситуации киношный конфликт меня изрядно повеселил бы, я бы у виска покрутила и польщенно рассмеялась, посоветовала парням если уж драться, то насмерть, раз ума столько. Я и сейчас пытаюсь пошутить, вот только не получается. Наверное, потому, что они оба ведут себя адекватно, а не как психи. А может, потому, что оба мне симпатичны. По-разному, да. Один как друг, второй... как самый лучший мужчина. И мне не хочется, чтобы они ссорились, пусть бы даже это стало интересным рассказом для енотов.

Платон возвращается через пару минут. Заводит движок. С виду спокоен, но я сразу улавливаю атмосферу — он в ледяном бешенстве. Словами можно убить, а еще словами можно взбесить, и у Егора это наконец получилось.

— Этого сученыша надо на место поставить, — объявляет Платон.

— Егор не успокаивается, да? Это плохо. Я так надеялась, что за неделю он остынет, и мы поговорим нормально. Ну знаешь, как взрослые люди.

— Поговорить нормально с ним не получится, он не в себе. Я буквально не узнаю его. Нарывается на конфликт. Что ж, он его получит.

— Платон…

— Что Платон? Шоу разыгранное я ему не спущу точно. Приехали, блядь, понторезы, всей делегацией. Еще бы ментов вызвали... А ты знаешь, он вызовет. В следующий раз. Если спустить в этот.

— Только не говори, что это он из-за меня.

— Я ничего такого не говорю. Я просто злюсь, что мне сорвали лучший секс в жизни.

— Лучший? — улыбаюсь польщенно. — Раз так, то… да, согласна, такое точно нельзя спускать.

Мы уже пристегнулись этими ужасными ремнями и выкатываемся на трассу.

— Платон, думаешь, Егор что, в меня влюбился? Серьезно?

Он бросает на меня серьезный взгляд, и я затыкаюсь. Влюбился, значит. А этот, второй, ревнует. И бесится.

— Может, просто поедем домой?

— Если хочешь, побудь в моей спальне на втором этаже. Мне нужно тут закончить. И потом продолжим.

— Закончить гонку?

Платон ставит мустанг в гараж, пересаживается на Сильвию и топит на кольцо. Разумеется, я с ним. И мысли нет, чтобы остаться ждать.

Какими бы взбешенными ни были братья, они взяли паузу, чтобы пересесть на свои авто. Ни один из них не будет рисковать боевым мустангом. Наверное, это и отличает профессионалов от вспыльчивых юнцов — спорт всегда стоит выше личных разногласий. Надеюсь, так и останется. Если бы Смолины гонялись на боевых тачках, я бы поехала домой на такси.

На красном кольце народу меньше, чем в день рождения Федора. Если наберется человек тридцать — хорошо. Машины гоняют по кругу, но едва мы подъезжаем, трек освобождается.

Егор стоит у бэхи. Прислонился, голову опустил. Медитирует. Одним своим уязвленным видом бесит неимоверно! И я хочу, чтобы мы его осадили, как тогда Агаева.

Платон останавливается на въезде.

— Выйди из машины, малыш, — просит спокойно.

— Эй. Ты пять раз сказал, что это неопасно. У вас обычные тачки, нет шлемов и все такое. Я с тобой. Хочу поучаствовать.

— Это неопасно. По-быстрому проучим этого долбоеба и поедем дальше развлекаться.

Он улыбается настолько спокойно, что я ощущаю себя раздавленной окончательно.

— Это неопасно, но мне с тобой нельзя, — рассуждаю вслух. — Совершенно нелогично, Платон Игоревич.

Он качает головой:

— Абсолютно логично. Риск минимальный, но, когда дело касается твоей жизни, я с ним мириться не буду.

— Ты только что катал меня по частному аэродрому на переделанном мустанге. И меня швыряло из стороны в сторону. А тут даже есть подушки безопасности. Наверное.

— Элин, не спорь, окей?

— Значит, боишься меня потерять? Так сильно? — уточняю с вызовом.

Платон ловит мой взгляд, чуть улыбается.

— Сама предрекла, что однажды мне разобьют сердце. И знаешь, я рад, что это сделала ты.

— Почему рад? — выходит сипло.

— Потому что я от тебя без ума.

Краска ударяет в лицо. Щеки горят, сердце колотится.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, кисонька. А теперь возьми куртку и выметайся.

Смеюсь. Толкаю его в плечо. Платон тянется, и мы целуемся.

На трек они с Егором выезжают вдвоем. Машины продолжают прибывать еще и еще — не знаю, кто бросил вызов, но, когда он был принят, информация пошла в массы. Цепная реакция.

— Платон гоняет с Егором! — то и дело объясняет кто-то кому-то по телефону. — Совершенно серьезно!

Я кутаюсь в шарф и куртку, они теплые, и мне не холодно, просто неспокойно. Стою у трека за ограждением. Платон смотрит на дорогу, вперед, как всегда просчитывает маршрут. Егор — на меня. На эмоциях.

Смотрит он так, что мурашки бегут, и теперь осознаю окончательно, насколько мы неправильно все сделали. Эгоистично. Егор уязвлен, раздавлен моим обманом, а поступок брата воспринимает вообще как предательство. Накануне нашей близости с Платоном я врала Егору, что терпеть не могу его братца. Я врала, пока ехала в фуре. Когда мечтала о Платоне, вовсю планируя отношения с другим. Я хотела это в себе задавить за счет неплохого парня.

Обреченно прикрываю глаза.

А потом мы просто загасились на неделю, ушли в науку. За ней спрятались. За действительно хорошей и полезной наукой, но, наверное, с живыми людьми так нельзя. Пока мы писали отчеты, Егор остался один на один с ситуацией.

Я все сделала неправильно.

Марсель встает перед машинами, поднимает вверх руки и дает старт.

Сильвия и бэха срываются с места и несутся вперед, на первом же повороте входят в занос. Я не выдерживаю напряжения и отворачиваюсь.

Визг шин. Запах жженной резины, черные клочки которой летят в стороны. Крики, свист, дым, запах соревнований.

Игорь Смолин молча наблюдает за ситуацией. Краем глаза я слежу за ним и вижу как будто удовлетворенную улыбку. Не понимаю, чему тут радоваться, поэтому, вдруг разозлившись, подхожу ближе.

— Вот и Элина, — произносит он почти весело. — Вечер добрый. Как там салон мустанга?

— Тесен. Вы что, улыбаетесь? Они друг друга ненавидят!

— Не из-за меня же.