Глава 42

Элина

Тим Агаев — непредсказуемый, неуравновешенный козлина. Псих, готовый в любой момент устроить гонку на городской улице, не заботясь о безопасности других. На его совести уже есть один труп.

У меня лично он вызывает презрение и тошноту. Тим не просто соперник, а настоящий враг Охотников за штормами. Сейчас у него темная полоса, и нам нужно радоваться. Да мы так и делаем! Гонщик хорош настолько, насколько хороша его последняя гонка. Агаевы остались без респекта.

На балконе холодно, но в самом клубе музыка после полуночи стала просто оглушительной — поговорить невозможно. Я зашла погреться, стою у окна, наблюдаю за парнями.

Тимофей жестикулирует активно, что-то объясняет. Мой Платон руки на груди скрестил и с мрачным выражением лица слушает. Считываю по его позе сильное напряжение.

Чуть согревшись, я закутываюсь в плед и снова выхожу на балкон. Платон машинально приобнимает за талию. Агаев при этом резко замолкает.

— Соскучилась, — произношу одними губами Платону.

Он прижимает к себе крепче.

— Помня Егора, — усмехается Тимофей, — могу предположить, что он ушел в отказ и страдает максимально усердно. Драматичный парень.

— Не без повода, — отвечает Платон поспешно.

Я быстро киваю, подтверждая, что мы проехались по его брату как следует.

Егор за последнее время выпил всю кровушку, но давать оценку его действиям можем только мы, уж точно не Агаевы.

— Так чего ты хочешь в итоге? — говорит Платон серьезно. — Это твоя ноша, я ничего не могу с этим сделать. Не могу дать тебе ни прощения, ни успокоения совести.

Тим быстро отводит взгляд. Нарочито беспечно улыбается, и эта улыбка действительно жуткая, потому что в его глазах бездна пустоты. Если бы кто-то из нас был режиссером, то вдохновился бы на фильм про отчаявшегося психопата.

— Я знаю, — выдыхает он коротко. — Я не искал встречи, точно не для этого...

Платон перебивает, не дослушав:

— Но я могу тебя понять.

— Серьезно? — Агаев вскидывает глаза. — Платон Игоревич, откуда столько эмпатии?

— Паясничай сколько влезет, но я тебя понимаю с самого дня аварии. И я не участвовал в поджоге.

Лицо Тимофея вытягивается, но он быстро берет себя в руки:

— Ух ты. Это признание? Охотники признаются, что сожгли наш гараж? Черт, батарея села. — Он пялится на экран своего мобильника. — Не включить диктофон.

— Не знаю. Я тебе сообщаю сейчас, что в этом не участвовал. Хотя ты думал, что да. Мне этого не требовалось, я и так понимал, что ты сам накажешь лучше остальных.

— Да неужели?

— Но нос я тебе тогда сломал с удовольствием, — добавляет Платон.

Агаев хохочет. Успокоившись, как-то надсадно вздыхает, разводит широко руками.

— Пиздец, Пла-то-ша. Мои будни — это просто пиздец. Он мне снится постоянно. Каждый, блядь, месяц, иногда чаще.Гребаные вьетнамские флешбэки. И хоть бы раз что-то паскудное сделал. Не-ет, ни фига. Федор рассказывает, как управлять картом. Ржет, мать его. Помнишь, как громко он смеялся и матерился? Я столько слов и выражений от него узнал. Бля-я-ядь. Или он тренирует перед сдачей на права. Или едет в руле сам, а я рядом, пристегнутый, только успеваю следить за техникой и нажимать ногами воображаемые педали. Пытаясь почувствовать, попадаю или нет. Справляюсь ли. — Он с силой растирает лицо.

Плечи Платона каменеют. Мое сердце сжимается.

— Мне тоже это снится. Я тоже открываю глаза с мыслью, что нашего учителя нет. Но живу дальше.

Тим вскидывает руки.

— Потому что его нет не по твоей вине! — кричит он. — Сечешь суть, Платон? Не по твоей, мать его, вине. И в этом вся разница между нами. Причина, почему от тебя несет сексом и женскими духами, а от меня — бухлом и чернотой. Ты — живешь дальше. Вы все живете.

— Ты сейчас жалуешься? Мне?

— Ты его не сбивал, — говорит Агаев тише. — Не обрывал его жизнь. А я просыпаюсь с этой мыслью каждое, сука, утро! Каждое гребаное утро вот уже несколько лет. Все жду, когда станет по барабану. А оно не становится. Ты понимаешь? Не отпускает ни фига. Я живу как в гребаном «Преступлении и наказании», один на один со своей совестью. И даже глушить ее не могу, ведь кажется, что, если меня простят или если я забуду… если, блядь, обдолбаюсь и забуду хотя бы на один вечер, это будет предательство его памяти. Потому что, мать твою, я каждый раз, когда за руль сажусь, его рядом чувствую. Его энергетика у меня на коже! Его слова: «Тима, как ты меня радуешь, давай!» Его гребаные слова поддержки! — орет он, тычет пальцами на голову. — В моих, блядь, ушах постоянно!

Холодок пробегает между лопатками. Я вцепляюсь в плечи Платона, тот тоже разводит руками.

— Я знаю, Тим, что ты во всем этом варишься.

— Знаю, что ты знаешь, — говорит Агаев спокойнее. — И это меня бесит больше всего. Ну после того, что нельзя отмотать время назад и дернуть руль в другую сторону. Остальные всего лишь ненавидят, а ты, блядь, сочувствуешь.

— Если бы ты тогда свернул в другую сторону, то слетел бы в обрыв и, вероятно, подох сам.

— Твой отец сказал...

— Плевать, что сказал отец, он никогда не подбирает слова. Я проезжал потом эту трассу раз двести. Ты бы слетел.

Тимофей нервно сцепляет пальцы.

— Можно было рискнуть. Увы, в тот момент сработали рефлексы, и я выбрал траекторию максимально безопасную для себя. Не подумал, что Федор уже отстегнулся. У меня было полсекунды. — Он снова трет лицо. — Я... блядь, узнал его машину, конечно же, но сработал на рефлексах.

— Как и учил Федор.

— Как учил Федор.

Некоторое время они молчат.

— Элин, замерзла? — поворачивается Платон, вспомнив о моем существовании. — Малышка, прости. Иди в номер, я сейчас.

— Идите оба. Исповедь закончена, легче не стало, благодарить не буду. Эй! — гаркает Тим, обращаясь к компании неподалеку. — Мужики, а есть сигарета?

— Возьми две.

Потом спортсмены курят, оба подкашливая с непривычки. Я изредка беру сигарету Платона, чтобы затянуться.

Так выходит, что ему снова звонит мама, и на целую минуту мы остаемся с Тимофеем наедине. Когда возвращаемся с Платоном в номер, я скидываю куртку в прихожей и произношу:

— Он разрушенный до основания.

— Телефончик просил?

— Ага. Такой: «Иногда хочется поговорить по душам с кем-то хорошим. Оставишь номер?»

Платон усмехается и качает головой.

— Как бы так пасть ниже низшего? Тимофей усердный, однажды он себя добьет. Хотя с моей бывшей у него сработало.

— Вы ведь были друзьями. Вряд ли отношения с ней доставили ему удовольствие.

— Он его не ищет. Знаешь, малыш… — Платон проходит по коридорчику дальше, заходит в ванную. Моет руки, а потом включает воду, чтобы набрать джакузи. — Мы его вычеркнули, и единственно возможное сейчас общение — это конфликтные ситуации. Стычки. Которые Тим и провоцирует. Я хоть и не читал твоих психологических книжек, но мне так кажется. Забирайся, тебя нужно согреть.

— А ты?

— Не против, если вместе?

— Я буду рада.

— Тогда да.

Он тоже начинает раздеваться. Я сажусь в большую ванну, привыкаю к горячей воде, которой набралось пока едва по щиколотку.

— Мне грустно. Из-за него, — признаюсь, разбалтывая пену.

— Мне тоже.

— Ты не хочешь его простить? Если он и правда не специально. Если он сожалеет.

— Мое прощение ничего не изменит. Тим должен сам себя простить. Но он не сможет.

— Тогда чего он хочет? Вы о чем-то спорили, он жестикулировал, а когда я подошла, замолчал.

— Он хочет, чтобы я разрешил ездить на могилу Федора.

Платон забирается в ванну, я с удовольствием рассматриваю его тело. Обожаю его. Всего обожаю. Таким, какой есть.

— А без разрешения он не может?

— Отец запретил. Не осмелится. Отец умеет подобрать слова, он иногда говорит крайне пространственно, но бывает, что фигачит в цель.

«Фигачит в цель» — звучит со знанием дела. Проблемы с базовой безопасностью у Платона, вероятно, не только из-за гиперопекающей матери.

Я укладываюсь ему на грудь. Вода шумит, медленно наполняя ванну, но ее все еще недостаточно — мы обнажены, обнимаемся, чтобы быстрее согреться. Я думаю о том, как на самом деле счастлива. Все проблемы кажутся ерундой, с которой можно справиться. Я обнимаю Платона, и мне кажется, что он тоже размышляет о чем-то подобном.

— Ты разрешишь ему?

— Не знаю, Элин. Вчера я сказал бы «нет».

— По-моему, ты должен это сделать. Тимофей выглядит крайне паршиво, да и судя по тому, что я услышала, Федор бы сам этого хотел.

— Федор растил нас всех.

Некоторое время мы снова молчим. Потом Платон продолжает:

— Полагаю, ты права. Тем более после Гран-при я буду искать другую команду. Возможно, в другом городе. Потому что у нас здесь только две.

Вскидываю глаза:

— Серьезно?

— Поедешь со мной? — перебивает он.

Вопросов в голове рой возникает, они как пчелы жужжат, мысли путают. Алкоголь впрыскивает огня и желания дискутировать, спорить! Но чувствую, что не время. Да и сил нет — день долгий выдался. Щедрый на приключения. Поэтому говорю беззаботно:

— Конечно. Теперь куда ты, туда и я. У нас так принято. Я ведь стала твоей.

— Моей.

Смотрю на воду, что сильным потоком хлещет из крана. На пену, которой становится все больше. На наши торчащие из воды колени. Мои — острые, гладкие, розовые, а у Платона ноги капец какие волосатые. Два сомнительных шерстяных айсберга. Такой контраст.

Платон касается моего подбородка пальцем, просит посмотреть на себя. Поднимаю голову.

— Я тебя люблю, — говорит он с невыносимо серьезной интонацией. Улыбается и добавляет: — И мне нравятся ваши цыганские традиции.

— Да ну тебя! — Плескаю в него водой. — Традиции так просто не выжечь. Они под кожей.

— Иди сюда.

— Кисонька?

— Сама же все знаешь. Умничка.

Мы чмокаемся с улыбками. Это неудобно, но почему-то трогательно.

Постепенно увлекаемся, углубляя поцелуи. Двигаемся все активнее, обнимаемся, дышим, кормя желания друг друга огромными порциями взаимности. Поощряя, лаская, любя. Взращиваем потребность до масштабов космоса и занимаемся любовью, не сдерживаясь.

Даже подумать не могла, что отличник Платон Смолин может быть таким откровенным и развратным в постели. Не предполагала, что и сама способна быть настолько расслабленной с мужчиной. Я тону в собственных стонах страсти и удовольствия. Еще одну ночь тону с ним.

***

Следующим утром, выспавшись как следует, мы собираемся освободить прекрасный номер для какой-нибудь другой парочки влюбленных. Пока Платон заканчивает мыться, я стою у окна и ловлю последние минутки, любуясь на город. Размышляю о том, какая я смелая — рискнула и приехала в Сибирь. Одна! В чужой город! Как здорово, что рискнула.

Примерно в этот момент звонит Саша. В Москве еще слишком рано, поэтому немало удивляюсь. Принимаю вызов.

— Здравствуйте, Александр Петрович. Не спится?

— Я тебе там документы прислал вчера, ты не ответила, — бурчит он спросонья. — Посмотри до завтра.

— У меня выходной, — отвечаю мягко, но уверенно. — И вы мне еще за прошлую работу не заплатили, а сидеть пришлось плотно несколько дней.

— Элечка, зайчик, ты получаешь зарплату каждый месяц. За что тебе дополнительно платить?

— Думаю, за сверхурочный труд в свободное время. Эколог ведь на тех проектах тоже числится. Номинально, но зэпэ же ему положена? Вы знаете, что я получаю копейки, хотя работы у меня море и над своим собственным грантом. Тянуть еще пару — не смогу физически. Нет такого стимула.

Платон подходит, обнимает со спины. Он влажный, пахнет табаком и ванилью — местным гелем для душа. Ему идет, нужно будет подарить что-то подобное.

Он тягуче целует плечо, вызывая улыбку.

— Так а кто проявил инициативу, милая, и подпихнул тот до глупого смелый патент? Без него ты бы успевала справляться со всеми задачами. Взвалила на себя — тащи. Я тебе сразу сказал, идея провальная.

Моргаю недоуменно. Саша... эм... Уточнила бы, не ревнует ли он, если бы не Платон, наминающий мою задницу.

— Александр Петрович, я усердно тружусь пять дней в неделю, а вы мне предлагаете ради развлечения взвалить на себя еще и переработку полимеров, с которой у нас в стране… да что там, во всем мире — большие проблемы. Вы вообще помните, что такое полимер? Длинные-предлинные-предлинные молекулы, одинаковые, склеенные. Разрубить их на короткие — проблема вселенского масштаба. Я не могу этим заниматься в свободные часы. И кстати, мой патент не глупый.

— Пока спорно.

— Это будет первый случай применения патента в нашей стране, мы создадим уникальный пластик. Но для этого нужно быть предельно внимательной. Ошибиться страшно. Простите, Александр Петрович, но все мои мысли здесь.

— Еще не поздно отказаться и вернуться к первоначальному плану.

— Вы прекрасно знаете, что в этом случае мы не влезаем в бюджет, — говорю я резче.

Платон прекращает массаж. Руки, впрочем, не убирает, так и держится. И голову прижимает ближе, подслушивая.

Начинаю нервничать, но решаю не просить его отойти. Это разговор по работе. Рабочие вопросы я точно не собираюсь скрывать от Смолина. Как бы там ни было, он мой прямой босс.

— То, что вы не влезаете в бюджет, — не твоя проблема. Ты просто эколог.

— Это проблема Красноярска, но я максимально заинтересована в успешном завершении проекта.

Саша вздыхает. Потом говорит быстро:

— Если работа встанет, мы расформируем команду и попросим увеличить бюджет. Ничего страшного не произойдет.

— И проект отложится еще на пять-десять лет?

— А тебе какая разница?

— Зачем менять команду? Я же представила данные, мы укладываемся! Расчеты у вас на почте.

— Элина, ты зачем туда ехала? На этом этапе нам даже выгодно отсеять Красноярск. Если ты в этой ледяной глуши случайно кончила со Смолиным пару раз, это не повод менять сторону!

Дослушать не получается — Платон забирает у меня мобильник. И я почему-то не сопротивляюсь.

Просто стою. Смотрю, как он прижимает трубку к уху и произносит максимально официально:

— Александр Петрович, здравствуйте, это Платон Смолин. Впредь все рабочие вопросы с моей командой будем решать в официальной переписке. В копию нужно будет ставить меня.

Пораженно закрываю глаза.